Лик Сатаны

Ирина Мельникова
Лик Сатаны

Глава 5

«…Вот вы, молодой человек, говорите – культурный пласт региона. А хотя бы отдаленно понимаете, откуда он взялся, этот пласт?

Не понимаете?

А я вам расскажу. И даже продемонстрирую документально, хотя, конечно, подлинников в доме не держу, но с вас и копий будет. А они, поверьте, сделаны в архивах, часто закрытых от иной публики вроде вас. Не обижайтесь, пожалуйста, но журналист по большому счету – это даже не профессия… Но ни слова об этом. Давайте о культурном пласте.

Городок наш, между прочим, расположен в весьма примечательном месте. Если позволите сравнение, я бы сказал – это распутье, перекресток. Что вы сказали? Географическая задница? Хм… Грубовато, но, пожалуй, вы правы.

По большому счету город издревле являлся перевалочным пунктом, этаким караван-сараем, сначала на пути завоевателей, затем купцов, а потом – ссыльных и переселенцев в Сибирь и на Дальний Восток. Вам ведь известно, что недалеко от города проходили одна из артерий Шелкового и отвилок Чайного путей?

Поэтому определенный набор культурных артефактов область получила поначалу от тех самых купцов, что тащили свои шелка из Китая через наши, а затем казахские степи к Каспийскому морю. Как вы понимаете, далеко не все доходили до пункта назначения. Кто-то оставался сам, кто-то из-за болезни, кто-то просто не выживал в силу разных причин. Немало товаров было разграблено по пути разбойниками, что-то распродавали сами купцы. Порой в запасниках провинциальных музеев среди кучи ветхого барахла можно обнаружить необыкновенные вещи… Мда! Необыкновенные…»

– Шмелев! – резкий голос ворвался в сознание даже сквозь наушники. – Что происходит? Где материал?

Никита отвел взгляд от экрана и с недоумением уставился на тщедушную особу, которая вдруг возникла в его кабинете. Глаза ее сквозь толстые линзы очков метали молнии и, казалось, прожигали насквозь. Ответственный секретарь! Кара небесная за лень и разгильдяйство!

– Танюшечка Матвеевна! – Никита вскочил с кресла и льстиво улыбнулся. – Я же завсегда готов! Тружусь в поте лица, аки раб на галерах! Как пчелка нектар собираю!

– Пчелка! – фыркнула ответсек. – Волчара ты, Шмелев! А вот я – негр на плантациях. Даю час! Не будет материала, я тебя четвертую, нет, на органы продам! Ты слышишь? Сама выпотрошу!

Профессор продолжал что-то бормотать в наушниках, но Никита слушал вполуха: если ответственный секретарь сама заявилась в кабинет, значит, номер горел ясным пламенем.

– Кровожадная вы женщина, Татьяна свет Матвеевна! Но вот люблю я вас, и ничего тут не поделаешь! – Он ухмыльнулся, преданно посмотрел ей в глаза. – Два часа! И материал у ваших ног!

Ответсек вздохнула, сняла очки и протерла линзы платочком.

– Шалопут! И когда уже повзрослеешь?

И, нацепив очки на нос, направилась к выходу из кабинета. На пороге остановилась и сердито бросила:

– Телефон включи! Не дозвонишься!

Никита проводил ее взглядом и снова плюхнулся в кресло, прикинув, что дедовской говорильни осталось на полчаса, а ту лабуду, что звалась криминальной сводкой, он обработает за час. Правда, особо выбирать не придется, но что поделаешь, если даже операция МЧС по спасению кота из водосточной трубы летом превращается чуть ли не в сенсацию.

Он глянул на счетчик времени. Ага, десяток минут, как с куста! Но возвращаться не стал и вновь окунулся в рассуждения профессора.

«…позже наш городишко, тогда еще просто узловая железнодорожная станция, стал местом, куда стекались разные люди, из разных краев, разумеется, не по своей воле. А как иначе? Кто бы потащился в эту глушь с суровым климатом, долгой зимой и коротким, часто незаметным летом, проклятым гнусом и далеко не самой плодородной почвой? Но в то суровое время, когда на Москву шел Гитлер, Сталин принимал превентивные меры, чтобы в тылу врага не оказалось нацистских пособников. Немцы Поволжья, финны, прибалты, западные украинцы, поляки… И знаете, в чем-то Сталин был прав. Известно, что при ведении войны фашисты практиковали предательский маневр: взрыв в тылу воюющей стороны, как это было с «пятой колонной» в Испании, с изменой хорватов в Югославии.

Вы пейте чай, пейте… О чем я? Ах да…

Знаете, был такой генерал-лейтенант Павел Мешик, возглавлял НКВД Украины в предвоенное время. Так вот он, помнится, написал Хрущеву, в бытность того первым секретарем ЦК КП(б) Украины, докладную записку с предложениями по ликвидации баз украинских националистов. Минуточку, где мои очки… А, вот… Слушайте:

«…Материалы, добытые в процессе агентурной разработки и следствия по делам участников «Организации украинских националистов» (ОУН), в том числе воззвания и листовки организации, свидетельствуют о том, что во время войны Германии с СССР роль «пятой колонны» немцев будет выполнять ОУН. Эта «пятая колонна» может представить собой серьезную силу, так как она хорошо вооружена и пополняет свои склады путем переброски оружия из Германии.

Так называемый революционный провод ОУН, руководимый Степаном Бандерой, не дожидаясь войны, уже сейчас организовал активное противодействие мероприятиям Советской власти и всячески терроризирует население западных областей Украины…»

Но генерал Мешик не успел разгромить бандеровское подполье, началась война. Тем не менее накануне ее в нашу область прибыли сотни семей так называемых националистов. А это как минимум четыре тысячи человек, которых выдернули из родного дома и повезли бог знает куда, почти в нечеловеческих условиях, опять же под дулами винтовок. Многое ли они могли забрать? Вряд ли. Времена были тяжелыми, ссыльных беззастенчиво грабили, а оставшиеся ценности они частенько меняли на еду и одежду. И вот так порой и всплывали в наших архивах вещи, которым не место было здесь. Никак они не могли оказаться тут в обычных условиях. После войны снова наплыв ссыльных из западных областей – семей тех же бандеровцев, «лесных людей» из Прибалтики, крымских татар. Попробуй разберись, кто из них был реальным врагом, а кто просто попал под раздачу. Мешик, кстати, не избежал участи врага народа. Его арестовали и расстреляли в 1953 году, когда он был министром внутренних дел Украины. Но, если признаться, темная там история…

Говорят, что его элементарно сдал Хрущев. Ведь при нем после смерти Сталина практически прекратилась борьба с бандеровским подпольем, самый удачливый из ликвидаторов Павел Судоплатов получил тринадцать лет тюрьмы, а многие бандиты вышли на свободу по амнистии. И Крым – откупная Хрущева за годы правления Украиной, за расстрел в тюрьме львовских зэков…

Впрочем, это уже другая тема!»

Никита хмыкнул. Надо же, и здесь Украина! Честно сказать, Шмелев, считавший себя циником и прожженным негодяем, нежданно-негаданно ощутил в себе прилив патриотизма, иногда даже ввязывался в свары в социальных сетях и порой бился не на жизнь, а на смерть с таким же диванным бойцом по другую сторону виртуального фронта, прекрасно понимая, что убеждать того бесполезно. Но открыто в своих симпатиях к Отечеству никогда не признавался. Впрочем, и пристрастия к европейским ценностям тоже не выказывал…

Никита тряхнул головой. Черт, опять что-то пропустил в интервью. От скуки сводило челюсти, клонило в сон, но взялся за гуж, слушай до конца!

«…Еще чайку? – Голос профессора звучал доброжелательно, значит, корреспондент не зевал откровенно и слушал заинтересованно. – Или, может, кофе? Я, признаться, давно пристрастился к нему, и даже врачи не смогли убедить, что мне вредно. А вы знаете, те, кто пьет кофе регулярно, на тридцать процентов реже болеют сахарным диабетом? Ну, теперь вот знаете… Жаль, что на онкологию не действует…»

Несколько раз звякнула ложечка, дед, видно, размешивал сахар, а затем продолжал в той же тональности:

«…А вы говорите, культурный пласт. Не стоит забывать, что наша, российская культура в большей степени зиждется на православной духовности, оттого столь мощный натиск она претерпела со стороны Запада в девяностые годы. И надо признать, понесла большие потери. Опять же для мало смыслящих поясняю: речь не только и не столько о вероучениях и церкви, сколько об основах культуры – почему и называл Лаппо-Данилевский цивилизации культурно-историческим типом. Не пытайтесь здесь цепляться к словам, вам непонятным в своей полноте, но прочитайте для начала Лаппо-Данилевского.

Наши либералы все прекрасно понимают, потому и числят православие своим главным врагом в деле переиначивания России. Только они лукаво не сообщают, что если отказаться от православных основ нашего культурно-исторического типа, то в европейцев мы все равно не превратимся. Но русскими быть перестанем. Переродимся в манкуртов – идеальное для современного капитализма стадо жвачных, которыми любой телевизор может управлять… Этого желают либералы, но они забывают о том, что об этом мечтали и большевики, когда пытались создать «нового человека».

Как говорил мой учитель профессор Зимогорский: «Запад не зря противостоит русской духовности. Православный, когда крестится, поворачивается на Запад и говорит: «Отрекаюсь от сатаны и в него плюю!» Сатана сейчас атакует землю святой Руси и Киев, мать городов русских и колыбель православия. А нам надо молиться о мире, умягчении злых сердец. Что бы там ни вещали поборники западных ценностей, но Запад – олицетворение зла, молодой человек. Истинная духовность – на Востоке…»

Никита выключил диктофон. Нет, ничего интересного в этой записи нет! Ни единой зацепки! Ну какие могут быть зацепки в рассуждениях о зле и духовных ценностях? Из-за этого не заканчивают свою жизнь самоубийством! Но отчего-то профессор ведь выпрыгнул из окна? Или не выпрыгнул?

Тут его взгляд упал на часы. Никита охнул и, мигом забыв обо всем, принялся наконец за криминальную сводку… Правда, поставив последнюю точку, подумал, что зря, наверно, повел себя с Сашей по-хамски. Было в ее глазах что-то этакое, необъяснимо загадочное! И тут же рассердился на себя. Хватит! Надо завязывать со Светкой, и поэтому ну их, бурные романы, подальше, а профессорскую внучку тем более!

 

Глава 6

Саша едва ли не приплясывала от нетерпения на глазах у старух, которые оккупировали ближние лавочки и зорко присматривали за внуками на выпасах детской площадки.

Звонок Шмелева оказался для Саши полной неожиданностью. Она уже не надеялась на его помощь и прикидывала в уме, куда пойдет дальше: в прокуратуру или, может, имеет смысл сразу к губернатору обратиться, чтобы расшевелить полицейских? Однако в глубине души Саша сомневалась, что кто-то всерьез будет копаться в деле погибшего пенсионера, пусть даже именитого, известного своими историческими исследованиями. Покончил с собой, и ладно, всякое в жизни случается, зачем статистику портить?

Тем не менее Саша держалась, загоняла внутрь тоску, старательно взращивала ярость, настраиваясь на долгую борьбу с правоохранителями, а затем как-то раскисла, сдулась и прорыдала весь вечер, жалея бабушку с дедом, родителей и почему-то себя.

Шмелев позвонил поздно вечером, когда она лежала в ванне, и без всяких церемоний предложил встретиться.

– Конечно! – воскликнула Саша. – Когда угодно! Хоть сейчас!

– Сейчас уже поздно, – хохотнул он в трубку, а затем добавил озабоченным тоном: – Давайте завтра с утра! Хочется мне все на месте проверить…

– Вам тоже смерть деда кажется странной? – осторожно спросила Саша. – Или вы что-то узнали?

Никита промямлил в трубку нечто невнятное и торопливо попрощался. Саша забралась обратно в ванну и, погрузившись в теплую воду, как нильский крокодил, по самые ноздри, задумалась. Холодок в голосе Шмелева ее неожиданно насторожил.

Семья Саши в общем-то не могла похвастать тесными семейными связями, дружелюбием и желанием встать за родню горой в случае какой-то беды. Теток по отцовской линии Саша не любила, и родители особо с ними не общались.

– Дед всех отвадил! – как-то в сердцах сказала мать. – Он никогда ни с кем не церемонился, только с тобой и ладил.

Она горько махнула рукой, а затем, посидев с минуту, неожиданно добавила:

– И правильно сделал, что отвадил. До смерти надоели, нахлебники!

У Сашиного отца были две старшие сестры – Людмила да Зоя, которые не пошли ни в историки, как отец, ни в искусствоведы, как мать. Людмила выучилась на бухгалтера, Зоя работала ветеринаром на птицефабрике в соседнем городке. Обе в один голос заявляли, что в гробу видели пыльные манускрипты и всех художников со скульпторами, вместе взятых.

– У меня профессия денежная, не то что у вас, бумажки перебирать, – говорила Людмила.

– Вот еще, – кривилась Зоя, – сидеть в музее и стареть! Я уж как-нибудь тут, с курочками, яичками…

Пока вертелись ржавые колеса советского локомотива, тетки не бедствовали. Людмила, кстати, самая наглая, крутилась вместе с мужем: пускала налево топливные талоны, списывала со складов новую спецодежду, садовый инвентарь и тачки, которые охотно разбирали дачники. Зоя же таскала с фабрики не только яйца и тушки кур, но и творог с изюмом, которым в определенные дни подкармливали тучных бройлеров.

Словом, обе жили, не тужили до тех пор, пока не грянула перестройка, перемолов безжалостными жерновами и завод Сашиного отца, где он трудился главным механиком, и склады Людмилы, и Зоину птицефабрику.

Об отце и матери Зоя и Людмила вспомнили, когда в холодильниках, кроме льда, ничего не осталось. Обе забегали к старикам перекусить, поплакаться на тяжелые времена и выпросить немного денег.

После краха страны тетки так и не оправились, жили средненько и еще какое-то время наведывались в гости, пока дед, выпятив грудь, сурово не отчитал обеих. И позже, если теткам и перепадали деньжата, то с такими нравоучениями и нотациями, что обе постепенно забыли дорогу в отцовский дом. Но об этих распрях Саша знала только по рассказам матери, так как родилась как раз в год развала Союза. Бабушка помалкивала, дед тем более подобных разговоров не заводил…

Сердце мучительно сжалось, как всегда, когда в памяти всплывали лица ее любимых стариков. Она резко взмахнула руками, вода плеснула в лицо. И Саша фыркнула от негодования, вспомнив вдруг, как тетки в поте лица искали завещание, обшаривали каждый угол квартиры. Саша, оглушенная смертью деда, безучастно смотрела, как они роются в вещах, поминая почившего родителя совсем не добрыми словами. Ни Сашу, ни ее родителей завещание особо не интересовало, так же как и вещи деда. Все трое отнюдь не бедствовали. То, что принадлежало бабушке – альбомы по искусству, несколько старинных икон и украшения, они успели забрать еще до нашествия теток. И теперь наблюдали за ними с плохо скрываемым пренебрежением.

– Налетело воронье! – едко прокомментировала мать. – Глянь, сейчас из-за копеечных часов подерутся…

Завещание скоро нашли. Оно лежало на полке в обыкновенном конверте, и тетки просто смели его на пол и едва не затоптали. А когда разобрались, что к чему, чуть ли не с кулаками набросились на Сашу и ее мать. Оказывается, дед и квартиру, и дачу, и все, что находилось в них, оставил внучке. Скандал случился грандиозный. После пришлось отпаивать и мать, и теток валерьянкой. Завещание окончательно разделило родственников на два враждующих лагеря. Странная смерть деда и гибель бабушки отошли на второй план, и только Саша продолжала горевать о потере любимых стариков и до сих пор винила себя, что не почувствовала, не помогла, не предотвратила…

Ожидая журналиста, Саша выхаживала перед подъездом туда-сюда, как маятник, и вспоминала деда: не того сварливого старика, каким он был последние полгода, а прежнего, любителя обстоятельно перекусить, накормить внучку оладьями, которые она соглашалась есть только в обмен на сказку. Дед довольно крякал и расправлял пальцем усы, только его сказки вовсе не походили на сказки. Не было в них ни волшебства, ни фей с каретами из тыкв, ни хрустальных башмачков, хотя принцев и принцесс имелось в избытке. Жили венценосные герои деда не в какой-нибудь Выдумляндии, а в странах, которые она затем находила на карте, а чуток повзрослев, на уроках истории вдруг узнавала старых знакомых с непростыми судьбами.

Еще неизвестно, размышляла Саша потом, кто больше получал удовольствие от этих историй: она или дед, который нашел наконец благодарного слушателя…

Чтобы избавиться от горечи, которую вызывали воспоминания, она стала пересчитывать голубей, что слетелись на площадку перед домом. Бабулька с первого этажа высыпала пакет пшена, голуби ринулись в атаку, создав кучу-малу, а Саша раздраженно отвернулась: пустое занятие, все равно что считать овец перед сном. На душе было тревожно: вдруг в последний момент Шмелева отвлекут более важные дела и он не сможет приехать? Взглянула на часы, до назначенного им времени оставалось пять минут. Она отошла в сторону, чтобы голуби в пылу сражения за пшено ненароком не спикировали на голову, и присела на край железной оградки.

Тревога не оставляла, а ожидание превратилось в мучение. И тогда Саша загадала: если Шмелев не опоздает, значит, она на верном пути.

Глава 7

Шмелев подъехал к подъезду минута в минуту, на «Фольксвагене» немыслимо желтого цвета, небритый, в еще более дикой футболке кислотно-зеленого цвета с розовой надписью «I like Goa», в джинсах с дырками на коленках, вызвав тем самым жгучий интерес у бабок. Саша заторопилась навстречу, и они обменялись сдержанными приветствиями. Шмелев сразу выудил из кофра тяжелый фотоаппарат с длинным объективом и несколько раз быстро, почти не целясь, сфотографировал двор, чем окончательно переполошил старух. Озабоченно взглянув на них, Саша потянула Никиту за руку к подъезду.

– Я так благодарна вам, – быстро сказала она.

Шмелев повесил фотоаппарат на шею, закрыл объектив крышкой и поинтересовался с явным ехидством в глазах:

– И за что ж вы мне так благодарны?

– Хотя бы за то, что выслушали, – смутилась Саша. – Приехали ведь…

Никита прищурился и неожиданно добродушно предложил:

– Саша, я вроде ненамного старше. Может, на «ты» перейдем? Или неудобно?

Она торопливо и даже радостно закивала.

– Нет, нормально! Давай на «ты»! Я хотела предложить, но стеснялась. Ты все-таки личность известная. Откуда мне знать, какие у вас, акул пера, тараканы в голове?

Никита дернул плечом, скривился, мол, брось церемонии, а затем задрал голову и даже немного попятился, разглядывая окна. Саша заметила, что он шевелил губами, видно, считал этажи. Она махнула рукой в сторону подъезда.

– Там он лежал. На козырьке.

– И что тогда получается?

– Получается, что спрыгнул из кухонного окна, но каким-то образом при падении отклонился в сторону. Тебе не кажется это странным?

На лице Шмелева ничего не отразилось. Он сдернул болтавшиеся на вырезе майки солнечные очки, нацепил их на нос и, приставив ладонь козырьком ко лбу, стал увлеченно разглядывать небеса.

– А куда балкон выходит? – спросил он.

– На противоположную сторону.

– Пойдем, посмотрим!

– Зачем?

– Затем! Я не стану исключать версию самоубийства, как бы ты ни уговаривала. Может, там кусты под окнами, и он боялся, что жив останется? Или детская площадка, и он… того… Не хотел на глазах у детишек…

Подтянув двумя пальцами джинсы за шлевки для ремня, Никита вразвалочку стал обходить дом. Саша потопталась на месте, раздраженно что-то пробормотала и двинулась следом, ощущая спиной взгляды старух.

За домом Никита снова задрал голову и стал выискивать нужный балкон, пока Саша нетерпеливо не подсказала, какой именно принадлежал деду. Но даже после этого Шмелев не успокоился: долго ходил под балконом, поддевал носком спортивных туфель мелкий гравий, беспрестанно щелкал затвором фотоаппарата и многозначительно хмыкал, по мнению Саши, просто выпендривался. Она терпела минут десять, а затем рассердилась:

– Видишь, нет тут кустов! Такой же асфальт, как и на той стороне, а еще автомобильная стоянка. И детской площадки тоже нет, она во дворе. Да и какие дети ночью?

– Ночью?

Саша закусила губу, а затем неохотно призналась:

– Это случилось рано утром, но никто не видел, как он упал…

В носу защипало, и она торопливо отвернулась от Никиты, а тот, бросив на нее взгляд, как ни в чем не бывало спросил:

– А кто тело обнаружил?

Бессердечный, безжалостный человек! Саша с негодованием подумала, что первое впечатление оказалось обманчивым, а сегодняшнее легкое очарование журналистом растаяло, как пломбир на жаре. Поэтому она довольно сухо произнесла:

– Сосед с третьего этажа. Вышел утром на балкон покурить и увидел. «Скорую» он вызвал и полицию, кажется. У него можно спросить, только я не знаю, дома он или нет.

– Давай-ка в квартиру поднимемся! – предложил Никита, явно не обратив внимания на ее тон.

Саша повеселела и направилась к подъезду. Теперь-то можно будет ткнуть его носом в пустой тайник и указать на пару несуразностей, которым просто не место в квартире ее ненаглядного деда, пусть по какой-то причине и возненавидевшего весь белый свет.

У лифта им попалась соседка, та, противная, с кривошеим бульдогом. Саша все забывала, как ее зовут, а вот имя пса помнила. Пуся! Идиотское имя для собаки. И порода идиотская!

Соседка первой протиснулась в лифт, а собаку пристроила в угол кабины. Поздоровалась она сдержанно, но посмотрела на Сашу и Никиту с нескрываемым любопытством. Пес, притиснутый к стене мощной дамской ногой, вздыхал, шевелил влажным носом и смешно дергал ушами-лопухами, но агрессии не проявлял.

Саша вышла из лифта и оглянулась. Так и есть, соседка высунула голову из кабины и без всякого стеснения подглядывала за парочкой. Никита тоже бросил взгляд через плечо, ухмыльнулся и неожиданно попытался обнять Сашу за талию. Та отбросила его руку, а соседка, закатив глаза от возмущения, отпрянула в глубь кабины. Двери захлопнулись, лифт зашумел и пополз вверх, остановившись этажом выше. Саша, стараясь не смотреть на Никиту, открыла дверь ключом и впустила журналиста в дедову квартиру.

– С таким радаром никакой взломщик не прошел бы незамеченным, – небрежно прокомментировал Никита, пока они топтались в узкой прихожей, снимая обувь. – По-моему, она сейчас всему дому раззвонит, что ты привела в дом мужика. Видела, у нее уши больше, чем у пса? Подобные тетки – кладезь информации. Надо будет с ней потом отдельно потрындеть… Как быстро ты в квартире оказалась?

Резкий переход от небрежного тона к деловому на миг выбил Сашу из колеи. Она растерянно заморгала, не понимая, что он имеет в виду, но, сообразив, произнесла:

– Утром. В начале девятого. Мне мама позвонила, а ей полиция сообщила. Я еще до работы не успела добраться…

Она распахнула дверь в гостиную и пригласила:

– Проходи!

Никита прошелся по квартире, по-свойски заглядывая во все углы. Саша привалилась к косяку и решила ему не мешать. Только Никита, похоже, и без того не обращал на нее внимания: щурился, фотографировал и даже, встав на четвереньки, заглянул под стол. И только что носом не водил от усердия, как соседский бульдог. Наконец, выбравшись из-под стола, он отряхнул ладони и спросил:

 

– Квартиру вместе с мамой осматривали?

Саша покачала головой:

– Нет! Полицейские ее скрупулезно проверили в присутствии мамы еще до меня. Замок не сломан, ценности оказались на месте, я тебе говорила. А вот архив пропал. Мама о тайнике ничего не знала, да и дедовы бумаги ее мало интересовали. Это я выяснила, когда приехала. Полиция к тому времени уже слиняла.

– Архив? – Шмелев почесал лохматый затылок. – Точно, дед твой при мне доставал документы из толстенных папок с завязками. И что, ничего не осталось? Где он, кстати, хранился?

Саша прошла в комнату, открыла стеллаж и выдвинула среднюю полку, показывая углубление, незаметное на первый взгляд.

– Кое-какие бумажки остались в столе, ерунда, почеркушки всякие. А папки лежали здесь. Видишь, полочка тут хитрая. Если не знаешь, не найдешь! Тайник мастер делал по чертежам деда. Можешь проверить!

Никита поднял брови, хмыкнул и с опаской сунул руку в тайник, точно в медвежий капкан или по меньшей мере в мышеловку. Рука ушла вглубь почти по локоть. Не нащупав ничего, кроме дна из фанеры, Шмелев озадаченно посмотрел на Сашу и кивнул, мол, правду сказала – пусто! Затем, наблюдая за тем, как она возвращает полку на место, недоуменно спросил:

– Зачем он прятал бумаги? Архивные данные сейчас почти в свободном доступе. Хочешь копать глубже, получи допуск и работай сколько душе угодно. Думаю, у профессора не было проблем по этой части.

– Дед просто впадал в безумие, если дело касалось его драгоценных бумаг, а в последнее время паранойя только обострилась. Я с детства знала о смертельной каре, которая ждала всякого, кто посмел бы тронуть любую бумажку из тех, что кучей валялись на его письменном столе. Знаешь, у меня сложилось впечатление, что дед раскопал нечто такое, от чего и вовсе сошел с ума. Чувствовала, что очень хотел поделиться, но словно опасался чего-то и молчал.

– Опасался? Чего в его возрасте можно опасаться? Только инсульта! – усмехнулся Никита, но понял по лицу Саши, что ей не понравилось, и уже серьезно поинтересовался: – Ты не заметила ничего подозрительного, когда появилась в квартире?

Саша бросила беглый взгляд по сторонам и пожала плечами.

– Ничего вроде, за исключением того, что мой ревматический дед выбросился из окна. Разве что чашки?

– Чашки? – удивился Никита. – Что в них особенного?

Саша не ответила, прошла на кухню и вынула из буфета обыкновенную чашку из советского фаянса – красную в белый горох, и поставила на стол. Никита, как попугай, склонив голову набок, ждал объяснений.

– Дед постоянно чаи гонял и кофе пил по утрам, а чашки мыть ленился. Даже бабушка за ним не убирала. Не потому что они были неряхами. Просто какой смысл мыть, если через час снова будет пить чай? На письменном столе всегда стояла дежурная чашка, и на кухне тоже имелась эта вот, в горошек.

Никита окинул чашку разочарованным взглядом.

– И что из того?

– У деда усищи были, как у Чапаева. На чашке все время потеки оставались. А тут, глянь, чашка чистая.

Никита фыркнул.

– Ну, знаешь ли, мог и вымыть.

– Мог, конечно. Но почему тогда на место не поставил? Такие вещи до автоматизма доходят. Чашка должна бы стоять или на письменном столе, или в мойке, или на тумбочке. А она оказалась в шкафу, да еще задвинута в дальний угол. Явно не дед ее убрал. Дежурные чашки для него чуть ли не фетишем являлись. Да и мыть их он не особо старался. Быстро ополаскивал под краном, и вся недолга! Внутри постоянно оставался коричневый налет, а тут, сам посмотри, идеально чистая чашка.

Никита вздохнул и оперся о холодильник, который тут же затрясся, затарахтел, как порожний самосвал.

– И ты по чашке сделала вывод, что произошло убийство?

Саша устало покачала головой, села за стол и, подперев голову рукой, уныло сказала:

– Архив пропал, Никита. И бабушка как-то неожиданно побежала на работу. Почти в полночь! Зачем?

Шмелев поморщился и яростно поскреб подбородок, от чего под ногтями затрещала щетина, будто щепкой провели по забору.

– Допустим, он решил совершить самоубийство…

– Допустим, – покорно согласилась Саша.

Никита прошелся по кухне, продолжая размышлять вслух:

– Но тогда требовалось забраться на подоконник, что было проблематично с его радикулитом…

– Да, табуретка стояла под окном. А москитная сетка – возле холодильника.

– Выходит, он снял сетку?

– Или он, или кто-то другой, кому эта сетка мешала! Глянь, там кронштейны тугие. Дед никогда не справлялся, сетку я ставила, да еще мылом смазывала пазы. Вдобавок справа у сетки сломаны крепления. Очень неудобно и ставить, и снимать. Я пару раз чуть ее не уронила. А дед, получается, снял, спустился с подоконника, аккуратно прислонил к холодильнику, а затем снова забрался на окно и – вниз? Заметь, нужно еще изловчиться, чтобы в створку протиснуться. Не многовато ли действий для старика с больной спиной?

Никита подошел к окну, повертелся так и этак, словно примеривался, как сподручнее пролезть сквозь узкую створку, затем поднялся на цыпочки и глянул вниз.

– Да, высоковато! – и мрачно посмотрел на Сашу. – И все-таки мог он и сетку снять или на крайняк соседа заранее попросить. А архив ночью выкинуть на помойку. Бессонница мучила, достал бумаги, почитал, пришел к выводу, что жизнь прошла мимо, собрал их в кучу и – на свалку. До помойки недалеко, вполне мог сползать, даже с радикулитом. Но я бы не сбрасывал со счетов и несчастный случай. Предположим, он вывалился случайно. Вдруг ему душно стало, сердце прихватило, вот и решил сетку снять… Или окно захотел помыть. Только эти версии и вовсе на грани фантастики. Нет ведь ни тазика, ни тряпок. Да и кто моет окна ночью? Но убийство…

Никита развел руками, а Саша моментально вскипела:

– Ты до сих пор не веришь, что его убили?

– Мне верить по должности не положено, – вздохнул он в ответ. – Мы ведь не только под богом, но и под статьей ходим. Накатаю я материал о том, что известного историка убили, а меня потом в суд потянут за клевету. Не тыкать же мне чистой чашкой судье в морду? Пока версия о самоубийстве самая убедительная. Кто, кстати, унаследует эту чудную квартирку?

Очередной скачок его мыслей сбил Сашу с панталыку. Красная от злости, она смотрела на него, сжав кулаки, и не сразу сообразила, о чем он ее спрашивает, но ответила:

– Дед на меня оформил завещание. А почему вдруг ты спросил про квартиру?

– Просто так, – равнодушно ответил Никита.

Вложив в слова все презрение, на которое только была способна, Саша процедила сквозь зубы:

– Да? А мне показалось, ты намекаешь на то, что наследник вполне мог выпихнуть дедушку из окна.

Глаза у Никиты странно блеснули, и он делано рассмеялся.

– И не думал намекать, но спасибо за идею. Между прочим, довольно банальную.

Саша сжала кулаки.

– То есть я могла убить старика из-за квартиры, которая мне и так досталась бы по-любому?

Шмелев расплылся в довольной улыбке.

– Что тут странного? Из-за квартир вообще убивают почем зря. Хочешь, расскажу историю, когда контролер, которая снимала показания счетчиков, на пару с любовником прикончили одинокого деда, а квартирку попытались продать?

– Большое спасибо. Прямо-таки огромное, но – нет, не хочу. А твои подозрения по меньшей мере некорректны. С какой стати тогда я в газету помчалась? Сидела бы тихонько полгода, посиживала, пока завещание не вступит в силу…

– Мало ли… Следы заметала.

Саша хотела сообщить ему, что заметать следы в принципе бессмысленно, если деда признали самоубийцей, но передумала – много чести для мерзавца. Как же она ошиблась, поверив ему! У парня ничего святого за душой. Наглец и проныра! Лохматый, в мерзкой майке и пошлых джинсах с дырками!

Она отвернулась и стиснула зубы, чтобы не заплакать на глазах у циничного и наверняка продажного журналюги.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20 
Рейтинг@Mail.ru