Litres Baner
Змей Сварога

Ирина Лобусова
Змей Сварога

© И. И. Лобусова, 2020

© Издательство «Фолио», 2018

Глава 1

Село Чобручи, левый берег Днестра, 25 марта 1940 года

Камыши остались за спиной почти сразу, как только он изменил направление. Несколько шагов вперед вдоль едва различимой тропы – и их острые наконечники остались за спиной как сломанные копья судьбы. Впрочем, с каждым днем о своей судьбе ему хотелось думать все меньше и меньше.

Вязкая болотная жижа хлюпала под ногами, доходила почти до щиколоток грубых резиновых сапог, с которыми он не расставался ни днем, ни ночью. На самом деле эти сапоги были ему отвратительны. Он, тонкий светский человек, любивший дорогие вещи, изысканные вина, элегантные духи, шелковое постельное белье, был вынужден жить в каком-то хлеву, с чавкающей болотной жижей под ногами. И вместо элегантной обуви таскать эти отвратительные сапоги – то резиновые, то кирзовые, в зависимости от обстоятельств. К кирзовым прилипали комья навоза, когда он ходил по селу. И если б не долгие годы тренировок, научившие подавлять в себе все человеческие чувства, он выдал бы себя в тот же самый первый момент, когда увидел эти отвратительные сапоги. Сапоги, которые были неотъемлемой частью его цели.

Впрочем, дело было не только в них, а еще в километрах разбитых дорог и в той цели, которая всё гнала и гнала его вперед, лишая покоя, заставляя менять судьбу, отказываться от привычных удобств и жертвовать своей жизнью. Иногда по ночам ему казалось, что он превращается в какой-то железный механизм и словно заживо покрывается чудовищным панцирем, какой-то крокодильей кожей. Это осознание приходило к нему в ночных кошмарах, ввергающих в ледяной пот отчаяния, живым – человеческим – чувством, терзающим его душу.

Тогда, чтобы избавиться от этих кошмаров, он стал заполнять ночи таким же живым теплом тела женщины – все равно какой. До тех пор, пока не понял, что от собственной неразборчивости скатывается в еще большую пропасть. Живой человек рядом не помогал. Оставалось только жить приближением к той цели, высчитывая часы и дни, уговаривая себя, что остаются считаные дни мучений, а значит, не придется терпеть больше.

Хуже всего были эти переходы по ночам. Как он боялся в те первые дни – до спазм, до пота! Панически боялся заблудиться, не найти дорогу в камышах, утонуть в Днестре, захлебнуться в черной зловонной жиже у берегов, кишащей пиявками и змеями… Узкие, остролистые стебли камыша представлялись ему палачами, обнажившими оружие для свершения мучительной казни. А от этого шороха камышей по ночам волосы на его голове вставали дыбом.

Он отчетливо запомнил ту первую ночь, когда сам, без проводника, впервые пошел к тайнику, положившись на собственную интуицию и сноровку. И как он заблудился почти сразу, а потом совершил абсолютно непростительный поступок – и для его дела, и для его жизни: заблудившись, он впал в панику и потерял над собой контроль, услышав зловещий шорох среди камышей. Пытаясь понять причину шороха, он раздвинул камыши голыми руками, порезав при этом их острыми стеблями осоки. А дальше – совершил то, что было запрещено: дрожащими пальцами достал из прорезиненной ткани плаща крошечный фонарик и включил его – на всю мощь.

Острые лучи света прорезали окружавшую его тьму и разделили ее на две части, высветив застывшие в воде камыши. И там, где жижа представляла собой грунт чуть более твердый, вдруг мелькнуло черное извилистое устрашающе гибкое тело змеи… Оно скользнуло среди камышей и снова издало тот пугающий, растревоживший всю его душу звук…

Шорох заставил нарушить инструкцию и включить фонарик, а это был почти смертный приговор в сплошной темноте, на земле, которая просматривалась румынами.

Змея, он уже понял, что это была змея, тоже замерла, словно прислушиваясь к истерическим спазмам его дыхания. Конечно, так быть не могло, он прекрасно знал, что змеи глухие. Но все-таки это в глухой ночи выглядело устрашающе. Может, она почувствовала колебания воздуха, особый жар отчаяния, ярости или страха, исходящие от его тела, или же энергии – чужеродной и враждебной в этих камышах. На мгновение змея замерла, явно почувствовав его присутствие, а затем, извернувшись всем своим отвратительным телом, быстро ускользнула прочь, в темноту…

Он замер от ужаса и отвращения. С самых ранних лет он больше всего на свете боялся змей, считая их порождением чего-то дьявольского… ну… извращенного. Будучи человеком нерелигиозным, уже в зрелые годы, во время курса научного атеизма в институте узнал, что в христианстве змея считается признаком первородного греха, порождением дьявола и сатанинским отродьем. Он буквально поразился тому, как точно восприняла его душа этот темный смысл древних легенд, пришедших из таинств воплощенного ужаса. С тех пор он еще больше возненавидел змей. И даже в зоопарке, давно, в прошлой жизни, когда гулял со своим маленьким сыном, обходил стороной вольеры террариума, где содержались змеи.

Но он никогда не видел змей так близко. Это было впервые в его бурной, опасной жизни. И он хорошо запомнил то чувство ужаса, охватившее его с головой, от которого хотелось бежать прочь, не разбирая дороги… И только колоссальным усилием железной воли он заставил себя оставаться на месте и прочь гнать панику. Прочь – туда, где ломаются слабаки, а не люди, своей волей способные противостоять целым империям.

После этого он еще несколько раз видел в камышах змей. И каждый раз они замирали при его появлении, а потом бросались от него. И все это время, раз за разом, он по-прежнему испытывал жуткое чувство – смесь ужаса и отвращения, а потом нечеловеческим усилием воли заставлял себя двигаться вперед, осознавая, что никогда не сможет привыкнуть к этому жуткому зрелищу…

Здесь, на левом берегу Днестра, в камышах было полно змей. До румынского Тирасполя было всего 22 километра, и близость границы с Румынией делала эти места невероятно опасными. По сравнению с этой реальной опасностью неядовитые змеи Днестра казались всего лишь детской игрушкой. А потому он больше не рисковал собственной жизнью и не включал фонарик – предпочитал двигаться на ощупь, среди этих ужасных змей, в темноте, а не становиться отличной мишенью для румынского снайпера, подставляя не только свою голову, но и общее дело, ради которого терпел столько лишений.

Где-то на третью ночную вылазку в камышах он сумел отчетливо запомнить эту обманную тропу, проложенную возле самого берега так хитро, что стоило лишь ступить на нее, и камыши как будто оставались за спиной, подарив такой иллюзорный обман зрения. А опыт очень скоро подсказал, что тропка в камышах абсолютно безопасна: змеи предпочитают держаться подальше от тех мест, где по ночам ходят люди.

Тропка была протоптана контрабандистами – удачный переход через Днестр позволял абсолютно безопасно переправляться с одного берега на другой – в этом месте проходила граница с Румынией. И словно специально именно здесь она была меньше всего защищена. А румынские солдаты, стоящие на этом участке, давно уже договорились с местными контрабандистами и за умеренную плату пропускали своих, имея довольно приличный навар с каждой пронесенной через границу коробки чулок или пачки сигарет.

Ему потребовалось совсем не много времени, чтобы выйти на контрабандные потоки и стать своим среди тех, кто так отчаянно привык рисковать своей жизнью, словно в насмешку играя в прятки со смертью.

Контрабандные тайники представляли собой полую трубу в самой земле, вровень с водой, настолько широкую, что в горловину вполне можно было опустить целый мешок, набитый контрабандным товаром. Горловина трубы закрывалась плотно завинчивающейся крышкой и была абсолютно непроницаема для воды.

Схема была простой: по очередности в тайниках с румынской стороны оставляли товар. Затем проводник получал записку с указанием места и партии – ее оставляли в придорожном шинке или у доверенных связных. После этого проводник сообщал о времени и месте доставки контрабандисту и глубокой ночью вел его к тайнику. Контрабандист специальным ключом отвинчивал крышку и забирал товар. А проводник получал свои деньги за услугу – переданную информацию о сопровождении к месту.

Самостоятельно забрать товар проводник, даже если бы захотел, не смог бы. Ключ от тайника находился у самого контрабандиста, а открыть трубу без ключа было невозможно.

Бывали случаи, когда проводник убивал контрабандиста, отбирал товар и ключ. Но его быстро находили товарищи убитого. Расправа была короткой и жестокой – за предательство разжалованный проводник платил жизнью. Потом на тайнике меняли крышку, и все продолжалось по новой.

Самым большим спросом пользовались контрабандные сигареты и предметы женского обихода – фильдеперсовые чулки, духи, различная косметика и парфюмерия. Товар этот всегда тщательно упаковывали в водонепроницаемые чехлы, чтобы сырость от реки не повредила их, – цена ведь была немалой.

Затем товар распределялся по черным рынкам и приносил очень даже неплохие деньги. Изредка контрабанда шла и с другой стороны: через румынскую границу и дальше, в другие страны, утекали драгоценности, золотые монеты царской чеканки, фальшивые доллары, иконы, предметы антиквариата, церковная утварь… За границу СССР шло все то, что стоило очень дорого и что невозможно было продать в родной стране.

* * *

Он жил в прибрежном селе уже седьмой месяц, выдавая себя за известного одесского контрабандиста. Потребовался большой период подготовительной работы, чтобы местные контрабандисты приняли его за своего. Но он успешно справился со всем этим.

И в очередной раз он шел в камышах на встречу со своим проводником. День назад у местного шинкаря, связующего звена всех контрабандных операций, он получил информацию о том, что в одном из тайников для него есть товар.

 

В этот раз товар был особенно важен для него, потому что под металлической крышкой в жерле трубы лежали не коробки с духами и не фильдеперсовые чулки. Там лежало огнестрельное оружие. Новенькие немецкие пистолеты вальтер.

Последняя партия заказанного оружия – ровно столько, чтобы вооружить тоже последний отряд. И тогда его миссия будет выполнена. Вернее, часть миссии. Мысли предательски забегали вперед. Но у него не было времени почивать на лаврах и думать о грядущих триумфах – он уверенно пошел по вязкой, болотной жиже в камышах, через тошнотворный, гнилостный запах топи.

Проводником в этот раз был простой крестьянский парень. Немного придурковатый, как и все крестьяне, чей мозг не был развит образованием или хотя бы грамотой, однако достаточно сообразительный для своих лет. Он был достаточно жадным, чтобы обучиться азам контрабандной работы для заработка. К тому же, в отличие от большинства своих сородичей, ему не надо было кормить семью – он был одиноким, и заработанные контрабандой деньги мог тратить на местных девок, которые в нем души не чаяли.

Проводник ждал его возле реки, там, где грунтовка сельской дороги сходила в камышовую топь, у подножия креста, который давно уже успели сломать рьяные советские активисты. Крест этот считался оберегом от всевозможной нечисти, которая, согласно местным поверьям, могла приходить с реки. Был он каменный, почерневший от времени и такой страшный, что местные жители всегда крестились, проходя мимо него. В селе никто и не знал, кто соорудил этот крест и почему камень в его основании был расположен так низко, что его омывали речные воды.

Однако веяния времени докатились и до этих земель, несмотря на все попытки румынских властей удержать порядок на территории Бессарабии и Приднестровья. Попытки эти были хаотичны, властям местные крестьяне не подчинялись – беспорядки вспыхивали тут и там. Во время одного из таких беспорядков и был сломан крест. Никто толком так и не понял, кто и зачем его сломал. Остался только камень – основание креста у воды, его почему-то не тронули. Так и торчал этот странный символ у воды – как знак эпохи, приносящей сплошной хаос и разрушения.

* * *

Приблизившись со стороны реки, он издалека увидел ожидавшего его проводника. Здоровенный парень нетерпеливо переминался с ноги на ногу, словно танцевал какой-то странный танец.

Подойдя, даже сквозь темноту он разглядел, каким бледным было лицо проводника – словно брюхо рыбы, вытащенной из воды наружу.

– Давно ждешь? – Он подошел так неожиданно, что парень вздрогнул и неловко шагнул назад. «Плохой признак, – подумал он, – парень труслив, как кролик…»

– Место плохое… Подножие креста… – откашлявшись, сказал проводник. Губы его дрожали.

– Чем же плохое? – небрежно бросил он, уже давно отказавшись от мысли понимать бредовые фантазии местных жителей.

– Змеи… шепчут… – запинаясь, прошептал парень.

– Змеи? О чем? – снова почти машинально переспросил он. То, что вопрос абсолютно глупый, он даже не понял.

– Слышишь шорох? – скривился парень. – Это змеи шуршат. Конец марта, а змей много. Плохо, что сломали крест. Люди говорили, он змей сдерживал, загородом был.

– Бред какой-то, – бросил он и, устав слушать какие-то фантазии, отвлекающие от цели, устремился вперед. Проводнику не осталось ничего другого, кроме как последовать за ним.

Вот и тайник. Проржавевшее жерло трубы торчало прямо в камышах, замаскированное старой, засохшей осокой. И никто бы его не нашел, если б не знал о его существовании. Никому бы и в голову не пришло, что в этом месте что-то не так, как должно бы было быть.

Достав из-за пазухи ключ, он с трудом открыл проржавевший замок и достал большую продолговатую коробку, обмотанную водонепроницаемой пленкой. Открыл. Новенькие вальтеры были сложены один к одному – так, что радовался глаз.

– Хочешь пистолет? – усмехнулся он, обернувшись на проводника. – Ты смотри, а то могу дать.

– Зачем он мне, нечисть, изыди, сатана… – отшатнулся тот так, словно ему действительно вкладывали пистолет в руку. Он засмеялся: оружие как близость поставленной цели всегда повышало в нем дух, и он страшно радовался удачному завершению этого этапа.

Так, смеясь, он запрокинул голову вверх – и вдруг замер, в первый момент не понимая, что не так в этом застывшем темном небе… Чуть поодаль от того места, где они находились, были дома соседнего села. Они стояли так близко, что, как говорится, до них можно было рукой подать. Это село находилось на румынской территории. Он давно привык, что с наступлением темноты дома стояли без признаков жизни, света – как сплошная скала, непроницаемая громада.

В его сознании эти дома складывались в одно целое – столько раз он их видел, что не смог бы и сказать: или стоят рядом, или же есть дома на отшибе. Никогда ни одного лучика света не пробивалось сквозь эту черноту. И вдруг… Именно в эту ночь в одном из домов он явно увидел горящие светом окна.

Свет, яркий, ослепляющий его свет был в доме, стоявшем у самой реки, так близко к воде, что Днестр едва ли не обмывал сваи, бревна, закрепленные в фундаменте.

Стоп! Но ведь этот свет был категорически невозможен! В 1940 году Днестр служил демаркационной линией между Румынией и СССР. И эта водная граница между двумя сторонами охранялась особенно строго. И в прибрежных селах румынские власти разрешали включать свет в домах только при наглухо закрытых ставнях, так, чтобы даже полоски не просачивалось наружу! Из-за мер повышенной безопасности на границе даже навигация по Днестру была прекращена.

И вдруг в одном из домов, словно в нарушение всех правил и норм, были раскрыты окна, и сквозь них пробивалась наружу не то что полоска, а целый сноп света! Это было что-то невозможное!

До Тирасполя – 22 километра, и здесь, на левом берегу Днестра, находились приграничные войска. Тем более – в Чобручах, географическое положение которых было уникально: соседнее село находилось совсем близко, впритык, и жители часто переходили из одного в другое. Но свет… Никогда ничего подобного он не видел.

– Свет, – он толкнул парня в плечо, заставив обернуться в нужном направлении. – Кто там живет?

– Да никто не живет… Вот те крест, черти хороводят…

– Тьфу ты!.. – плюнул он в сердцах. Сложил все оружие в заплечный мешок. Затем еще раз посмотрел на странную картину и внезапно решился:

– А ну-ка, пойдем, поглядим, – скомандовал проводнику.

– Да не пойду я никуда! – Парень мгновенно встал на дыбы. – Сказано тебе: нечистая сила. Ни за что не пойду!

– Пойдешь, я сказал! – В нем стала нарастать ярость, и он достал пистолет.

Это был неверный шаг. При виде пистолета проводник задрожал всем телом и вдруг пустился наутек, прямиком в камыши. Искать его в этом направлении было теперь бессмысленно.

Плюнув на труса, он поправил тяжелый мешок на плечах и пошел вперед, по направлению к дому. К удивлению, добрался быстро – дом с освещенными окнами стоял на самом отшибе, почти у воды. Он толкнул вросшую в землю калитку в заборе.

В доме явно никто не жил: весь двор порос бурьяном и сорняком, пожелтевшие остовы которого отчетливо сохранились даже под прогалинами застывшего снега. Он поднялся на крыльцо и постучал. Никто не ответил. Потянул дверь на себя. На удивление, дверь оказалась открытой.

Он ступил внутрь, прошел через сени и оказался внутри. На стенах комнаты были укреплены горящие свечи. А вокруг… Он почувствовал, как волосы на его голове стали дыбом.

Он попятился… Но было уже поздно. Проход назад оказался почему-то отрезан. Тогда он закричал, позабыв про пистолет, который вдруг выпал из обессиленных рук… И он все кричал и кричал, пока крики его не потонули в ужасе, поглотившем его заживо…

Глава 2

1 марта 1940 года, Одесса

Резкий порыв сквозняка распахнул форточку. Зина поежилась от ледяного ветра и натянула одеяло до глаз. Сквозняк ее разбудил. Но она об этом не пожалела. В последнее время ей снились абсолютно бесцветные сны.

Наверное, человек, не особенно искушенный в человеческой психике, назвал бы это спокойствием и даже счастьем. Но Зина называла это скукой. Бесцветные сны, в которых ничего не происходило, будоражили ее душу, как продолжительная болезнь.

Ветер подул с такой силой, что растрепал волосы. Зина потянулась к часам на прикроватной тумбочке, щелкнула выключателем лампы.

Часы показывали 5.20. За окном не было даже признака рассвета. И несмотря на то что по календарю наступила весна, за окнами валил снег.

Она бросила взгляд на соседнюю половинку кровати – Виктора, конечно, рядом не было. Снова куда-то отправился бродить в ночь – курить, пить воду на кухне… Сложно было отучить его от этих привычек. И, конечно, это Виктор раскрыл окно.

Зина вдруг почувствовала прилив страшного раздражения. И оно ударило ее с такой силой, что больше она не могла спать. Потянувшись к папиросам на тумбочке, она чиркнула спичкой. Алый огонек загорелся в темноте тревожным маячком.

Дверь открылась, в комнату вошел Виктор Барг. Несмотря на холод, в квартире, он так и бродил полураздетым – в трусах и майке. Раздражение усилилось, теперь оно пламенело ярко-красными сполохами в мозгу.

– Почему ты не спишь? – Виктор, зевая, опустился на край кровати. Зина Крестовская нервно подтянула к себе ноги.

– Ты меня разбудил. Закрой окно! Холодно. Сколько раз я просила тебя не раскрывать окна по ночам! – В голосе, помимо ее воли, послышалась настоящая злость.

Виктор бросил на нее удивленный взгляд, но все-таки закрыл форточку. Из комнаты сразу исчез звук порывов ветра, и Зина вздохнула с облегчением.

– Ты слишком много куришь, – в голосе Барга прозвучал упрек.

– Ну а тебе какое дело? – Зина от злости вцепилась пальцами в одеяло. – Ты разбудил меня в пять утра мораль читать?!

– Я не читаю тебе мораль, – вздохнул Виктор, – просто меня очень беспокоит твое здоровье. Ты много куришь. Мне это не нравится.

– А мне не нравятся твои хождения по ночам! – Зина с вызовом уставилась на него.

– С тобой явно что-то происходит, – он снова вздохнул, – тебя словно подменили…

– Если не нравлюсь, ищи себе очередную… – Зина добавила слово, которое вообще-то, никогда не произносила.

– Да, явно происходит, – еще раз вздохнул Виктор. – Раньше ты так не раздражалась и такого не говорила. Что с тобой происходит, скажешь мне? – Он грустно смотрел на нее.

– Ты разбудил меня в пять утра, чтобы нести эту хрень? Мне завтра на первую пару! Между прочим, на 8.30 утра! – тихо, но с каким-то остервенением начала Зина. – У тебя что, совсем нет совести? Ты не понимаешь, что из-за тебя я не высыпаюсь? Я приду на работу с головной болью – а мне пары вести, перед полной аудиторией что-то говорить! Скажи, как можно быть такой бездушной скотиной? – Задохнувшись и внезапно остановившись, едва сумев перевести дыхание, она вдруг поняла, что уже кричит. Кричит, абсолютно не сдерживаясь и даже не стараясь сдержаться. И ей абсолютно все равно, какое впечатление производит на Виктора ее крик.

Она закрыла лицо руками. Потом отняла их и увидела, что от ее крика менялось лицо Виктора, буквально трансформировалось на глазах.

И Зине стало стыдно, мучительно стыдно, но все ж какой-то инстинкт подсказывал, что если она начнет извиняться, будет еще хуже. К счастью, Виктор Барг и не ждал ее извинений. Он молча лег в кровать и, зарывшись в одеяло, повернулся к ней спиной. Зина потушила в пепельнице окурок папиросы, выключила лампу и тоже забралась под одеяло, больно закусив губу – до крови. Даже сквозь закрытое окно, в щели рамы, проникал холод весенней ночи, в которую вовсю начал валить снег.

* * *

Виктор переехал к ней после нового, 1940 года, в самой середине января. Когда, появившись возле института, он предложил помириться, Зина восприняла его слова с возмущением. Однако потом они все не выходили из ее головы.

Барг находился слишком глубоко в ее сердце, даже несмотря на боль, которую он ей причинил. Забыть его означало выпустить из своих вен всю кровь, то есть причинить себе физическую смерть. А Зина хотела жить. А жить означало беспрестанно тосковать о Викторе.

Он снова появился в самом конце декабря. В этот раз возле дверей ее подъезда. Барг ждал ее с букетом чуть присыпанных снегом роз. Красные розы замерзли, их бутоны поникли, а нежные лепестки тронул морозный иней. Но все равно – это были розы в декабре!

– Я люблю тебя, – сказал Виктор, а губы его были синие от холода, потому что он стоял долго возле подъезда, на улице, слишком долго, а на улице был жестокий мороз, – я люблю тебя… Ты всегда будешь жить в моем сердце.

Собственно, все женщины мира устроены абсолютно одинаковым образом. И нет такой, которая не мечтала бы о любви. Чем бы ни занималась, какого бы успеха ни добилась в мужском деле, женщина всегда остается женщиной, особенно если несмотря на все испытания сумела сохранить живое человеческое сердце. Женщина нуждается в самообмане и иллюзии, которой на самом деле является чувство, принимаемое за любовь. Даже если она отчетливо понимает природу этого чувства, как понимала это Зина. Но, даже все понимая, Крестовская все равно не была исключением.

 

– Я люблю тебя, – снова произнес Виктор, и Зина заплакала.

А когда она заплакала, Барг поднялся в квартиру, и было понятно, что больше он не уйдет. Всю ночь они занимались любовью, и ни одного раза даже не заговорили о прошлом. И Зина вообще не понимала, как могла жить без его рук, без его глаз. Виктор Барг действовал на нее совершенно невероятным образом. Стоило ему лишь прикоснуться к ней рукой, а еще лучше – ее поцеловать, и Зина просто взлетала на вершины какого-то настолько неземного блаженства, что все ее тело растекалось, превращаясь в невероятно сладкую боль. И она сама не понимала, как может происходить такое с ней.

На самом деле Зина отчетливо и прекрасно осознавала, что сходит с ума. Только совершенно больная, ненормальная женщина способна сотворить такое с собственной жизнью, а именно – снова впустить в жизнь Виктора Барга, который причинил ей столько зла.

Но одно дело – рассудок и логический анализ. И совершенно другое – живая душа женщины, которая сходит с ума от любви.

И Зина разрешила себе сходить с ума, решив извлечь для самой себя все, что только можно почерпнуть из этого странного чувства.

Ей вдруг понравилось любить – просто любить, не ожидая взаимности, для самой себя. Она вдруг поняла, что ей абсолютно безразлично, любит ли ее Виктор Барг.

Оказалось, что состояние влюбленности может быть очень приятным, если вышвырнуть из него все страдания и наслаждаться любовью просто здесь и сейчас. Любить для самой себя оказалось гораздо легче, чем постоянно оглядываться на кого-то другого, например, на объект любви, думая, как он отреагирует на каждый твой взгляд.

Зина позволила себе любить потому, что разрешила себе это – здесь и сейчас, и исключительно для самой себя. И вдруг оказалось, что это не только не страшно, а очень даже приятно!

Во-первых, из такой разрешенной любви моментально убирались страдания, потому что Зине было все равно, любит ее Виктор или нет. Во-вторых, было просто замечательно не думать о будущем, по принципу: сегодня люблю потому, что так хочу, а завтра возьму и разлюблю. В-третьих, появлялось хорошее настроение, плечи словно расправлялись, и очень хотелось что-то делать – добиваться каких-то успехов, следить за собой, радоваться жизни. Зина расцвела, и ей самой очень нравилось это превращение.

Она пошла в парикмахерскую и покрасилась в блондинку, отказалась от вечных крысиных хвостиков и свободно распустила волосы по плечам. Заказала у дорогой портнихи несколько модных платьев. И даже дошла до совсем невероятного: купила у спекулянтки в женском туалете контрабандный крем для лица с китовым спермацетом и тушь для ресниц.

Словом, Зине понравилось жить в любви. И Виктор, никак не понимающий ее превращения, не отходил от нее ни на шаг.

Новый год они встречали вместе – у Зины. Перед Этим Барг заявил, что не может пригласить ее к себе домой.

– Мои родственники всегда закатывают грандиозный прием на Новый год, – сказал он, – в этом году впервые тронулся лед, и в дом разрешили вернуться Игорю. Он теперь снова вхож в семью.

– А Лора? – нахмурилась Зина.

– Никто не знает, где Лора и что с ней. Мы не видели ее очень давно, – вздохнул Виктор, и Крестовская поняла, что он искренне грустит о сестре.

– Значит, на Новый год ты будешь на грандиозном приеме у мадам Жаннет, – Зина отвела глаза в сторону, – все понятно. И меня ты, конечно, не пригласишь.

– Мои родственники тебя не любят. Не любят – это мягко сказано… – Барг тоже отвел глаза в сторону, словно подражая ей.

– Я тоже от них не в восторге! – зло буркнула Зина.

– Давай не будем вспоминать прошлое, – вздохнул Виктор. – А что будешь делать на Новый год ты? Пойдешь к друзьям?

– У меня нет друзей, – отрезала Зина. – Выпью коньяка и лягу спать. Мне все равно.

– А мне нет, – сказал Барг и… пришел на Новый год к ней.

А сразу после этого он остался у нее тогда на несколько дней, признавшись в том, что потерял работу.

– Основную часть лаборатории перевели в Москву, – сказал Виктор, – а наш филиал в селекционном институте было решено закрыть. В общем, меня уволили.

– Это не беда. Скажи спасибо, что тебя не расстреляли, – мгновенно отреагировала Зина, прекрасно зная среду, в которую он попал.

Барг помолчал.

– Знаешь, – начал он нерешительно, – Игоря ведь тоже вернули в Одессу. Он теперь снова работает в шестом отделе – контрразведке. Но это не точно… Честно сказать, я не знаю, где он работает, он мне не говорил, – вздохнул Виктор. – Игорь стал таким положительным, что даже мой дед к нему потеплел.

– Что же ты теперь собираешься делать? – спросила Зина, даже не пытаясь скрывать своей радости от того, что со страшной лабораторией для Виктора покончено.

– Вернусь в ювелирку, – пожал он плечами, – я уже ходил на ювелирный завод. Они готовы меня взять.

Так и произошло. 15 января Виктор вышел на работу на ювелирном заводе. И Зина сама предложила, чтобы он переехал жить к ней.

– В конце концов, давай попробуем жить вместе, – рассудила она, – раз уж мы не можем существовать друг без друга. А к твоим родственникам в гости я ходить не буду.

И, к огромному ее удивлению, Виктор с радостью согласился на переезд. Первый месяц пролетел как в раю. Ну а вот потом…

Потом Зину вдруг стали раздражать привычки Барга. Чувство влюбленности постепенно улеглось, появилось какое-то обостренное внимание к деталям, которого вообще не было прежде. И Зина с огромным удивлением поняла, что эти детали ей не нравятся.

Прежде всего, что начало ее раздражать, – Виктор ходил по квартире по ночам. Во-вторых, он покупал еду, которой Зина терпеть не могла. И главное… Ей вдруг стало скучно жить, невероятно скучно возвращаться домой и заставать дома Виктора, который, развалившись в кресле с газетой, начинал говорить какие-то глупости. К своему ужасу, Зина обнаружила, что он… не очень умен.

Если она умела читать между строк – в силу жизненного опыта, в силу того, с чем столкнулась, то Виктор воспринимал советские газеты буквально и изрекал самые дикие нелепости с умным видом, чем приводил ее в бешенство.

Политика и события в мире не представляли для нее никакого интереса, и она не собиралась говорить о них часам, в отличие от него – он так любил переливать из пустого в порожнее.

– Гитлера не интересует Советский Союз, – вещал безапелляционно Барг, – а продвигаться на Европу – это правильно. Лучше, если в мире будет несколько сильных государств, чем много мелких. Нет, не тронет он Советский Союз. Побоится.

– Ну ладно, если Гитлера не интересует СССР, то почему все здесь наводнено немецкими агентами? – не выдержала как-то Зина.

– Какие агенты, что за чушь? – Виктор округлил глаза. – Откуда ты взяла этот бред?

Она вдруг поняла, что скучает по Бершадову, с которым хоть поговорить можно было об умных вещах. Но он исчез, не подавал о себе никаких вестей. И Зина совсем заскучала.

Чтобы себя занять, Крестовская стала больше работать в институте. Виктору она говорила, что ей добавили нагрузку. Но на самом деле это она сама напрашивалась на каждую лишнюю пару – потому что не хотела возвращаться домой.

Когда в 8 часов утра Зина вышла из дома в институт, Виктор еще спал. Сама она не понимала, каким образом ему удавалось получать какие-то послабления и он мог приходить на работу к 10, даже к 11 утра. Ее, честно сказать, это страшно бесило. Она понимала, что поэтому Барг ходил по ночам – потому что утром он долго спит и высыпается, в отличие от нее.

Сама Зина вышла из дома сонная, с сильной головной болью, с мрачными мыслями и с погасшим солнцем в душе. Солнце это погасло от того, что она не знала, не могла понять, как докатились они до жизни такой.

На самом деле никаких пар у нее не было – Крестовская по привычке шла в институт, чтобы пораньше просто уйти из дома. Но, едва она появилась на кафедре, как заведующая тут же попросила ее заменить преподавателя в одной из групп.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 
Рейтинг@Mail.ru