Полная версия:
Ирина Ежова #Декабрёва
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я стояла и думала о том, что передо мной разворачивается какая-то совершенно удивительная история жизни Личности. Да. Я смело могу назвать Декабрёву Личностью с большой буквы. А её наставница и подруга Клэр?..
Смотря на белый, ещё не выпачканный выбросами заводов снег, я думала о том, был ли в моей жизни человек, которого я бы смело могла назвать своим наставником? Наверное, нет… Даже в юности, когда я нуждалась во взрослом и мудром совете, в крепком плече, на которое можно было бы опереться, его не было. Если бы был, то мой жизненный путь не оказался бы таким изломанным, с пиками и ямами. Если бы в моей жизни тогда оказался кто-то добрый и мудрый, к которому можно было прийти, сесть рядом и высказать всё, что на душе, зная, что он поймёт и не осудит… Я бы не рассыпалась стеклами своей души внутрь. Чтобы потом, долгие двадцать лет, собирать их и склеивать.
Глоток алкоголя принёс с собой приятную, разливающуюся по телу расслабленность. Писать не хотелось. Я собралась и вышла на улицу. Город всегда был моим другом. Помогал, уводил от дурных мыслей, развеивал тревоги.
Чтобы быть писателем, нужно главное – уметь пропускать через себя сотни людских жизней, сотни судеб, не застревая ни в одной, но чувствуя их все, как будто свои собственные.
Глава 9. Декабрёва. 2024 год
– Сколько вам лет?
Плотная струйка дыма сегодня доставляла мне особое удовлетворение. Признаюсь честно, курить, сидя на потёртом диване писательницы, стало для меня главным удовольствием. Если бы меня сейчас спросили, ради чего я прихожу к ней один, а то и два раза в неделю, я бы ответила: покурить. Ладно-ладно… Не только за этим. Конечно, не только. Рассказать свою историю. Да и просто поговорить. Услышать человеческую речь.
– Тридцать пять.
– Тридцать пять… Прекрасный возраст. Знаете, я всё время ждала, что вот сейчас придёт кто-то добрый, умный и сильный, и уж точно всё решит! Скажет, что мне делать, чтобы меня, наконец, полюбил тот, кого я любила так страстно и сильно. Скажет, что мне делать со своей жизнью. Мне восемьдесят один… А ко мне так никто и не пришёл… Представляете, какая досада?!
Писательница сосредоточенно кивает. В её взгляде сквозит жалость. Но меня не нужно жалеть.
– Я говорю вам это не с целью добиться участия, а с целью предостеречь от моих ошибок. Вы много времени проводите в одиночестве… Так странно для такой красивой и умной девушки.
– Это к нашему делу не относится.
– Да. Вы правы. Не относится.
Я тушу сигарету в белом блюдце. Мне хочется попросить, чтобы моя новая знакомая купила пепельницу, но это было бы верхом неприличия. Поэтому я довольствуюсь тем, что есть. Пепел разлетается по белоснежной поверхности. Я фокусирую на нём взгляд и заставляю себя вспоминать. Сегодня это делать почему-то особенно тяжело. Может, потому что одиннадцатое декабря – слишком значимая для меня дата… Но об этом пока не время говорить.
Хозяйка квартиры терпеливо ждёт, когда я настроюсь. Водит ручкой по тетрадному листу. Стряхивая наваждение, я приступаю к продолжению рассказа.
– За время наших тренировок с Клэр я не пропустила ни одного занятия. Мне нравилось танцевать. Нравилось заставлять своё тело работать. Мне казалось, что я приручаю какого-то дикого дракона или скакуна. Порой оно совершенно отказывалось подчиняться. Но я терпеливо и методично заставляла его. Вы когда-нибудь занимались спортом?
Щёки писательницы мгновенно загорелись. Было видно, что она далека от физической активности. Слишком худенькая. Слишком угловатая.
Она отрицательно мотнула головой.
– Вы извините, но она вам просто необходима! У вас появляются первые признаки сутулости… Очевидно, от долгого сидения за компьютером и печати. Если хотите, я могла бы дать вам пару уроков по растяжке.
– Спасибо. Не нужно.
– Зря вы так. Я не претендую на роль тренера. Боже упаси! Просто могла бы помочь. Нужно же мне чем-то отблагодарить вас за время, которое вы тратите на меня и мои байки.
Девушка задумалась. Глубоко вздохнув, ответила:
– Не надо. Продолжайте.
– Хорошо! – я подняла руки вверх, показывая, что капитулирую. – Я помню день, когда Клэр подошла ко мне перед тренировкой и сказала, что ей нужно со мной серьёзно поговорить. Я задрожала, боясь, что меня могут выгнать, запретить тренироваться. Хотя на тот момент я была самой послушной и прилежной ученицей. Клэр отвела меня в свою подсобку и закрыла дверь.
1959 год
– Варвара… Ты очень способная и талантливая.
Серые глаза смотрели с теплом. Но меня насторожили слова наставницы. Я не привыкла к похвале. Почти никто и никогда меня не хвалил. Поэтому я почувствовала лёгкую тревогу.
– Спасибо.
– Тебе пора прекратить танцевать…
Сердце мгновенно подскочило и забилось в горле. Из-за этого вместо вопроса «Почему?» сначала вырвался невнятный хрип.
– Да. Тебе пора прекратить танцевать… Танцевать танго.
Я нахмурила брови, отказываясь понимать.
– У тебя есть все способности к балету: растяжка, осанка, стать.
Брови сегодня окончательно перестали мне подчиняться и сами взметнулись вверх. Клэр заговорила о том, что мучило меня последние несколько недель. Находясь со своими мыслями наедине, я всё чаще и чаще представляла себя на сцене. В балетной пачке и пуантах. Эти видения были секундными, пугливыми, робкими. Но их хватало. Хватало на то, чтобы возвращаться к ним снова и снова. Они заставляли моё сердце взмывать и стучать громко-громко. Между мной и этими мыслями было одно большое и увесистое «но». Мне было пятнадцать…
– Мне уже пятнадцать… Какой смысл начинать в таком возрасте? Почти все девочки к этому времени занимаются уже по восемь-десять лет!
Я сильно закусила губу, почувствовав во рту слегка солоноватый привкус. Ранка закровоточила. Как и моё сердце при мысли о недоступности того, чем начало гореть моё сердце.
Клэр села на скамью в женской раздевалке. Сегодня на ней был бардово-красный брючный костюм и белая рубашка с большой брошью в виде граната. Она цепляла броши под воротничками рубашек, что делало их чем-то наподобие галстуков. Наставница приходила так на каждую тренировку, одетая с иголочки, собранная. Я никак не могла наглядеться на неё и всё ещё продолжала задаваться вопросом: «Зачем она носит все эти украшения и наряды в полуподвальное помещение?»
– Да. Иногда возраст – дело серьёзное. Но ты ведь не собираешься выступать на сцене!
В моих глазах на короткий миг блеснула досада, даже обида. Всего на миг. Но его было достаточно, чтобы Клэр тут же спросила:
– Или собираешься?
– Нет! Конечно, нет! – Я выпалила ответ слишком быстро. Будто отгоняя от самой себя не то что эту возможность, но даже и мысли о ней.
– Тогда за чем дело стало?
– А кто же будет меня тренировать? А? Учить всем этим премудростям и па?
Я почти кричала. Настолько разволновалась. Настолько мне и хотелось поверить, и было страшно.
– Я.
– Вы?! Но ведь вы же не тренируете балерин? Вы же не занимались бале… – Я споткнулась на последнем слове, увидев на губах преподавательницы лёгкую, победную улыбку. – Или занимались?
– Или занималась. Ты многое не знаешь из того, о чём берёшься судить, Варвара.
– Тогда почему же сейчас…
– Перестала?
Серые глаза заволокло пеленой каких-то лишь ей доступных воспоминаний. Что увлекло её там настолько, что она забыла обо всём, даже обо мне. Может, всего на минуту, но забыла. Стряхивая наваждение, Клэр ответила:
– Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе об этом. Но не сегодня. В понедельник жду тебя на индивидуальную тренировку в 20:00. Не поздно?
Мне, ранее скитавшейся по улицам до двенадцати, а то и до часу ночи, в компании бандитов и прочих других прощелыг2, это время казалось детским часом.
– Нет. Я приду.
– Вот и договорились.
Глава 10. Писательница. 2025 год
– И вы пришли, потому что захотели стать балериной?
На дворе второе января… Многие ещё празднуют Новый год или идут кататься на лыжах. А я сижу за рабочим столом. Но не пишу. Готовлюсь слушать. Декабрёва пришла утром. Хорошо хоть не в восемь, а хотя бы в десять. Странно, но, войдя, она даже не поздравила меня с праздником, как будто и не отмечала его, и не помнила о его существовании…
– Вы не против, если я закурю?
– Курите. Я уже привыкла к запаху ваших сигарет.
Женщина кивнула и затянулась. Мы молчали. Я думала о том, что через два часа, как самая приличная тётя в мире, пойду с племянницей в кино. Премьера фильма «Волшебник Изумрудного города».
– О чём думаете? – Она прервала молчание.
– О книге. Первой книгой, которую я когда-то сама прочитала, была «Волшебник Изумрудного города». Мне она так понравилась, что я наизусть выучила первые несколько страниц… И всё время думала, а что, если и я однажды потеряюсь, как Элли? Забуду, где мой настоящий дом?
– И что вы себе отвечали на этот вопрос, будучи маленькой?
Сигарета истлела почти до самого основания. Я на мгновение замерла, глядя на её бордовые огоньки.
– Я сказала, что буду искать его. И что буду просить Гудвина дать мне настоящих друзей, с которыми ничего не страшно.
– Как вы считаете, ваш волшебник выполнил своё обещание?
Я улыбнулась, вспоминая о своих друзьях. Говорят, что их много не бывает… А я скажу, что непременно бывает.
– Сполна.
– Расскажите мне о ком-нибудь из них?
– Легко. Я могу рассказать об Алёне, например. Я называю её Рыбкой.
– Это её знак зодиака или сокращение от фамилии?
Я отрицательно помотала головой:
– Ни то, ни другое. Мы дружим ещё с института. И, честно признаться, я уже и не помню, почему стала так её называть.
– А как называет вас она?
Почему-то я почувствовала, как вспыхнули и загорелись щёки.
– Бусинка.
Декабрёва впервые за всё время нашего знакомства улыбнулась:
– Забавно! Бусинка… Так мило. Хотя вы даже отдалённо не похожи на что-либо круглое…
Я усмехнулась. В голове промелькнула мысль, что я бы хотела себе такую бабушку, как Варвара Аркадьевна. Я бы хотела приходить к ней и рассказывать всё-всё на свете, зная, что никогда не получу осуждение. А только поддержку. Иногда в острой, шутливо-едкой форме, но всё же поддержку.
– Варвара Аркадьевна, хотите кофе?
– Хочу!
– Настоящего нет, только растворимый…
– Валяйте! С вами ещё не то научишься пить… И как вы только живёте?! Курить не курите… Кофе нормальный не пьёте. Ежедневников куча. И во всех ведь пишите! Есть ли хоть что-то, что вы делаете неправильно?.. Какой в вас секрет?
Декабрёва прошла на кухню вместе со мной. Впервые за всё время нашего знакомства. Её льдисто-серые глаза смотрели на меня в упор. Мягкий, ровный свет из окна делал их ещё более глубокими и светлыми.
– Я простой человек. Нет у меня ни секретов, ни тайн. Ничего интересного. Только книги. Мои истории интереснее, чем моя жизнь.
– А вот тут-то вы лукавите! Один человек, который знает вас очень близко, многое мне рассказал… Многое поведал, прежде чем я пришла к вам со своей историей.
– Что за человек? Что поведал?
Внезапно стеклянная кружка с двойным дном выскользнула из моих рук и разбилась.
– Ну вот… Испугались… А говорите, нет никаких секретов. У каждого человека их столько, что хватит на десять романов.
Почему-то откровенничать мне разом расхотелось.
– Знаете, а, пожалуй, мы продолжим наш с вами разговор без кофе. А то как будто не вы мне, а я вам сегодня рассказываю свою историю жизни.
Декабрёва пожала худенькими, но статными плечами:
– Разве это плохо? Иногда нам всем необходимо что-то кому-то рассказывать. Чтобы демоны памяти не растерзали нас до конца…
Глава 11. Декабрёва. 1959 год
Мои первые пуанты представляли собой серые рваные тряпочки. Клэр отдала мне их со словами: «Когда-то они сослужили мне хорошую службу…» Я смотрела на них как на самое драгоценное сокровище в мире. Они были для меня не просто танцевальной принадлежностью, а дверью в мир мечты. В мир, где я кружусь, найдя свою единственную точку опоры.
В тот момент, когда руки Клэр ещё держали их, а мои робко тянулись навстречу, я поняла, что в жизни можно пережить всё, что угодно… Важно лишь найти то, на что можно опереться. У каждого своя точка опоры. Для кого-то это – ребёнок, о котором нужно заботиться. Для кого-то – любимое дело, которое помогает утром подниматься с кровати. У некоторых – это чашка горячего ароматного чая или любимая книга, которую зачитал до дыр.
Порой мир вокруг вращается со страшной силой, затягивая нас в круговорот тревог и волнений. Важно спросить самого себя: «Что именно сейчас служит мне точкой устойчивой опоры?» Для меня этим оказался большой палец правой ноги, на котором я позже прокрутилась очень много лет.
Конечно, тогда я ничего этого не знала. Просто протянула руку и взяла пуанты. Побежала в раздевалку, натянула их, торопясь, завязывая как попало. Так и вышла в зал… Клэр рассмеялась и, подойдя ко мне, присела. Крепкими, сильными движениями натянула ленты и туго завязала их вокруг лодыжки.
– Танцуй! – Наставница хлопнула в ладоши.
Я вскинула на неё непонимающий взгляд.
– Танцуй, тебе говорю!
Мы стояли друг напротив друга. Как будто на долю секунды мы перестали быть людьми, а являли собой лишь прошлое и будущее старых пуант.
– Но… я не знаю как… Я ведь никогда не танце…
Резким взмахом руки Клэр оборвала мою дрожащую речь.
– Да. Технически я могу научить тебя движениям, но никогда не смогу научить двигаться на зов сердца. Запомни, Варвара, балет – это не просто слаженные и чёткие движения. Это творческая сила Бога, выраженная в человеке. Чтобы сотворить мир, всю вселенную, он нашёл единственную точку опоры внутри – любовь.
Клэр подошла к радиоле, открыла верхнюю крышку и поставила в неё пластинку, выкрутив громкость на всю мощь. Такой музыки я ещё не слышала… Она грянула! Закружила! Будто дёрнула меня за руку и увлекла за собой. Ноги сами понеслись по деревянному полу, начищенному до паркетного блеска.
Пять минут длились как вся жизнь до этого. Музыка гремела, волновала, звала. Перед моими глазами мчались лошади. Разили шпаги… Мелькали мундиры и платья. Мне ничего не оставалось, лишь только кружить и уворачиваться от своих видений. Что я и делала. Я поднималась на носок… Нагибалась до земли. Прыгала и склонялась к полу.
Едва только музыка прекратилась, как я тут же обессиленная рухнула, закрыв глаза и слыша только своё сердце, бешено стучащее в районе горла.
Вторым звуком, который я смогла распознать, были аплодисменты Клэр. Громкие овации. Это был первый и последний раз, когда она мне хлопала.
– Танец с саблями. Одна из моих любимых композиций в соль-мажоре, – сказала Клэр.
Я могла только кивать. Пульс ещё был далёк от нормы.
– Арам Ильич Хачатурян. Прекрасный композитор. За создание балета «Гаян», в том числе и за эту сюиту, он получил Сталинскую премию первой степени. Поздравляю! Твоя первая сольная партия в балете состоялась прямо сейчас.
Я с трудом отдышалась и нашла в себе силы встать. Танец измотал меня до предела. Но вместе с тем неожиданно пришли спокойствие и уверенность. Поднявшись на ноги, я вышла на середину зала и поклонилась пустоте. Медленно. С ощущением собственного достоинства. И права танцевать.
Выйдя из клуба, я бежала домой вприпляску. Сердце пело… Я широко раскидывала ноги и подпрыгивала, стараясь кружиться. Но моё хорошее настроение сдуло как ветром, едва только я вошла в собственный двор. Там, на железной качели, раскачиваясь, сидел Гришка.
Набрав полную грудь воздуха, я решительно пошла прямо на него.
– Здорово, Варюха!
Бывший друг поднялся, преграждая путь.
– Здорово, Гриха.
С малых лет, общаясь с самыми отвязными парнями района, я поняла, что никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя показывать свой страх. Никому.
– Слыхал, ты у нас в плясунью заделалась? – Парень нагло ухмыльнулся.
– Ну, заделалась… И что с того?
– Дело к тебе есть. Хорошим людям надо помочь.
Внутри начал расползаться холод. Он пробирался под свитер к груди.
– Что это ты вдруг про меня вспомнил? Уже год, как я не при ваших делах.
Я смотрела возмужавшему и сильно раздавшемуся в плечах Гришке прямо в глаза. Смотрела так, как если бы до сих пор была Варюхой-горюхой, грабившей зазевавшихся прохожих.
Гришка подошёл вплотную и дыхнул на меня крепким запахом табака.
– Нужно человеку одному в доверие втереться. Ты красивая, смазливая. У тебя получится его обаять.
Захотелось убежать. От его масленых глаз, скользящих по моему телу. От запаха крепких, вонючих сигарет. От страха. Но я стояла.
– Больше ничего не придумал? – Мой надменный смешок заставил его нахмуриться. – Грих, ты, очевидно, забыл, что я не из трусливых, глупых куриц. Ты, очевидно, забыл, что если я чего-то делать не хочу, то никакими уговорами меня не заставить.
– Это-то я как раз очень хорошо помню. Поэтому, Варюх, даю тебе два дня сроку. Если не согласишься, спалю ваш танцующий курятник ко всем чертям.
Я мгновенно отшатнулась. Он понял, что его угрозы попали прямо в цель, и растянул губы в ядовитой улыбке.
– Думаю, твоей тётушке Кларе очень сильно не понравится в гостях у моих парней. А она, хоть и старая, но вполне ещё ничего… Так что думай. Решай. Как ты потом будешь с этим жить…
Больше я не смогла его слушать и побежала к подъезду. Забежав, прислонилась к двери, пытаясь унять колотящееся сердце. Если бы он решил сделать что-то со мной, я бы не так испугалась. Но Клэр… Моя прекрасная, элегантная Клэр… Нет! Об этом мне было даже страшно подумать…
Впервые я поняла, что прошлое крадётся за мной неотступно. Тянется своими страшными щупальцами. Я скатилась вниз по стене и, прижав колени к груди, заплакала.
Глава 12. Писательница. 2025 год
Визиты Декабрёвой стали для меня необходимостью. Я с нетерпением жду, когда раздастся требовательный, настойчивый звонок. Мне кажется, сейчас Варвара Аркадьевна является для меня той точкой опоры, про которую она говорила во время прошлой встречи.
На новогодних каникулах я много пишу. Совмещаю рабочую деятельность с физической активностью: катаюсь на лыжах и коньках. И жду… Жду её появления. Когда она входит в зал и садится на песочный, местами потёртый диван, закуривая, я внутренне ликую, предвкушая интереснейшую историю.
Сегодня я толком даже не даю ей выдохнуть, сразу начинаю с вопроса:
– Что было дальше? Надеюсь, Гриха не исполнил свою угрозу?
Декабрёва смотрит на меня как на нетерпеливого ребёнка. Наши роли давно поменялись. Сейчас уже она выступает в качестве неспешного лектора, вальяжного и дающего мне то, что так необходимо, – продолжение. А я становлюсь нетерпеливой и просящей. Но меня не смущает такое положение… Писатели – охотничьи собаки, которые выходят на след интересных судеб и бегут за человеком, пока не выведают всё до конца.
– На следующий день после его появления во дворе я решила бросить танцы. Больше никогда не появляться в районе клуба и не приближаться к Клэр. Мне казалось, что это может хоть как-то её обезопасить. В среду я впервые за год прогуляла репетицию. Поэтому на следующий день в школу пришёл Пэтрус.
Варвара Аркадьевна улыбнулась, делая маленький глоток из кружки.
– О-о-о! Какой удивительный чай! Никогда раньше не пила ничего подобного.
Мои губы тоже растянулись в улыбке. Я знала, что смогу её удивить:
– Да. Там необычное сочетание компонентов: имбирь, корица, кардамон, ройбуш и лепестки мальвы. Была уверена, что вам понравится.
– Ты не ошиблась. Хотя я и не слишком люблю чай. – Женщина сделала ещё один, уже большой глоток, и продолжила рассказ. – Пэтрус отвёл меня за угол школы и спросил: «Что случилось?» Наверное, по моему испуганному взгляду он сразу понял, что дело нечисто. Я, конечно, попыталась соврать, сказала, что просто плохо себя чувствую. Что всего-то не пришла лишь на одну тренировку… Тогда немец сказал то, что я потом запомнила на всю жизнь: «Есть события, о которых следует рассказать кому-то ещё… Потому что для одного человека их тяжесть – слишком непосильный груз». Я расплакалась, уткнувшись ему в плечо, и выложила всё. Почти всё. Умолчав лишь об убийстве…
Пэтрус ничего не ответил, просто сжал моё плечо, кивнул и ушёл. Тогда я ещё не знала, что он задумал. «Что может сделать один скромный человек против целой шайки бандитов?» – думала я.
Несколько дней после его визита прошли в страхе. Казалось, вот-вот за углом появится Гришка и потребует выполнить его просьбу-приказ. За эти дни я осунулась и похудела на пару килограммов. Никакая еда в горло не лезла.
В воскресенье в квартире раздался звонок. Папа пошёл открывать, а я, вскочив с дивана, побежала останавливать его с криком: «Папочка, не надо, пожалуйста!» Но папа меня опередил. С замиранием сердца, словно в замедленной съёмке, я увидела, как отворяется входная дверь и на пороге появляется мужская фигура. Это был Пэтрус. Он поздоровался с папой и попросил меня выйти.
Я выскочила тут же, в чём была. По-моему, даже забыла обуться. Он сказал, что отныне я могу больше не бояться Гришку и любого из их банды. Я не могла поверить его словам и всё спрашивала: «Что вы ему сделали? Что вы сделали?» Пэтрус ничего на это не ответил, лишь сказал, чтобы я завтра приходила в клуб.
Кинулась тогда ему на шею, чуть не задушив. Уже второй раз при встрече с ним я плакала, только теперь от радости. Позже я узнала, что он избил Гришку…
– Зачем вы это сделали, Пэтрус? – спросила я своего неожиданного спасителя. – Вы ведь ненавидите насилие…
– Варвара, есть вещи, которые мужчина обязан делать ради любимой женщины. В том числе защищать её.
Пепел от его папирос падал на землю. Мы стояли возле дверей клуба. Гонение и война, отвержение своей страны и непринятие в чужой могли навсегда ожесточить его сердце. Но его сохранила любовь…
– Ведь она даже не узнает об этом…
Почему-то мне стало горько от неразделённых чувств мужчины.
– Зато об этом знаю я, Варя. Я знаю о своей любви. Этого достаточно.
Варвара Аркадьевна очнулась от воспоминаний. Её голубые глаза ожили. Пелена и дымка прошлого ушли.
– Знаешь, позже я много думала об этом. И хочу тебе сказать, что в своей достаточно долгой жизни только один раз и видела достойную любовь…
– Что значит «достойную»?
Чай давно остыл. А я словно зачарованная следила за её словами. В эти моменты времени для меня не существовало. Как не существовало и мира вокруг. В комнате были она, я и белый лист бумаги.
– Такая, от которой не плохо и не душно. Такая, в которой не чувствуешь себя обязанной отвечать… И не считаешь себя виноватой за то, что не можешь ответить… Такая, о которой просто знаешь. Она как молитва. Как оберег…
– Такой она была для Клэр, но не для Пэтруса! – Мои слова прозвучали громче, чем следовало.
Женщина пристально посмотрела на меня:
– Я вижу в вас шрам во всю душу…
Неожиданно моя гостья опять перешла на «вы». Инстинктивно мне захотелось запахнуть рубашку. А лучше и вовсе выйти из комнаты. Но я просто промолчала.
– Пэтрус был человеком, для которого точкой жизненной опоры стали чувства к Клэр. Порой этого достаточно, чтобы жить.
Варвара Аркадьевна наклонилась ко мне почти вплотную. Голубые глаза мерцали тёмными огоньками внутри. А может, так только казалось.
– У вас не так… Ваша любовь в столь юном возрасте чуть не изуродовала вас. Не обезобразила… Дьявол внутри сжигал города. Буйствовал. Свирепствовал. Но, похоже, Бог всё же одержал над ним победу.
Декабрёва обвела комнату глазами. На стенах висели многочисленные грамоты, награды, медали.
– Всё это ничто по сравнению с главной победой в вашей жизни – победой над самой собой!
Внезапно из моих глаз полились слёзы. Рекой не быстрой, не бурной, но всеобъемлющей… Я вскочила и подошла к окну, вытирая их, предателей, вылившихся в совершенно неподходящий момент.
Варвара Аркадьевна встала, подошла ко мне и бережно обняла за плечи.
– Всё в прошлом, милая, всё уже в прошлом! Вы уже прошли это выжженное поле. Вы обожгли свою душу, но не сгорели. Может, это прозвучит слишком патетично, но вы стали прекрасным Фениксом. Зрелым. Мудрым. Прекрасным Фениксом. Это было так давно, что пора всё отпустить. Посмотрите, какой прекрасный сад цветёт теперь на том месте! Сад из принятия, прощения и стойкости… И какая птица поёт в том удивительном саду! Только собственная боль может сделать человека сострадательным и сочувствующим чужой. Может, именно это и помогло вам стать хорошим писателем. Тот, кого боль отвержения сделала загрубелым и жёстким, испытал её зря… Да. Зря. Драма и патетизм человеческой жизни состоит в том, что страдания вырезают на каждом сердце индивидуальный узор из шрамов и надрывов. И у каждого он свой. Как отпечаток пальца. Но порой часть этого узора может совпасть с сердцем другого человека. И именно это делает нас сочувствующими, сопереживающими. Мы как бы говорим: «Я знаю, как болит именно этот шрам…» В идеале каждый такой заживший душевный порез со временем прорастает зелёной лозой, которая тянется к другому человеку и соприкасается с его ветвями. Не вырывая с корнем. Не раня. А бережно оплетая, помогая выдержать невзгоды и тяготы.
