Ирина Ежова #Декабрёва

Когда за Декабрёвой захлопнулась дверь, я села на диван, подтянув ноги и прижимая их к груди. Странная, странная тётка… Странная ситуация. Ещё никогда и никто не приходил ко мне с такой просьбой – написать его историю. Да ещё так не вовремя! В самом разгаре книга, которую так ждут читатели и издательство. Масштабное фэнтези, занимающее все мои мысли. Что мне до чужих детективов, мелодрам или любовных саг? Качая головой, я встала и, взяв кружку с недопитой водой, отнесла её на кухню.

Три дня меня никто не беспокоил. Не мешал рабочему процессу. Но надсадная, нервирующая трель раздалась снова. Уже только по одной манере звонить в звонок можно было догадаться о личности визитёра – Декабрёва. Я распахнула дверь и, не глядя на гостью, пошла в зал. Ручка и листок – два неотъемлемых атрибута писателя – лежали на журнальном столике. Наготове. Порой мне кажется, что я работаю только на одни синие чернила да белые бумажные листы.

– Хотите чаю?

– Кофе, если можно.

Женщина уверенной пружинистой походкой прошла вслед за мной и расположилась на диване. Мягкие подушки поглотили её, мгновенно расслабляя. Но, вероятно, это расслабление не особо пришлось ей по нраву. Варвара Аркадьевна поднялась и пересела на стул, вытянувшись и сцепив руки в замок на коленях. Складывалось такое ощущение, что она готова держать вечный удар… И держит его.

Кофе я почти не пью. Держу банку растворимого для гостей. Вот и сейчас насыпала из неё одну ложку и залила кипятком. Себе же налила чёрный чай, добавив в него немного вишнёвых листьев и мяты. В тарелочке на столе лежали кедровые орехи. Если я всё же решаюсь выпить кружечку кофе, то непременно добавляю в него такой вот оригинальный ингредиент – для лёгкого запаха и полутона. И сейчас на правах хозяйки позволила себе небольшую вольность в виде горстки орехов.

Улыбаясь самой себе, внесла две кружки в зал. Аромат вишни и кофе смешался, создавая ни с чем не сравнимый шлейф.

Декабрёва взяла кружку и, сделав глоток, вскинула бровь. Красивая, абсолютно симметричная улыбка обнажила её ровные белые зубы. Удивительная роскошь для такого возраста…

– Ого! Какая интересная находка! Сколько перепробовала сортов, а с такой добавкой не доводилось. Оригинально.

Настала моя очередь широко улыбаться. Хоть природа и не одарила меня такими ровными зубами, как у моей собеседницы.

– Я вижу, вы сегодня подготовились!

Варвара Аркадьевна кивнула в сторону ручки и листа.

– Да. Привычка записывать делает писателя точным.

– А как же авторская вольность?

– Она допустима только на начальных этапах творчества. Чем больше ты пишешь, тем важнее каждая деталь.

Моя гостья кивнула.

– Вы много зарабатываете?

Этот вопрос мне задают все кому не лень. Поэтому я отвечаю на него всегда одинаково:

– Я отвечу вас словами той женщины в чёрном: «Вначале мы кормим свой дар, потом дар кормит нас».

– Вы считаете, что у вас дар? Достаточно самоуверенно для такой молодой писательницы…

Декабрёва выпила всю кружку и оставила стакан. Её голубые глаза усмехались по-доброму.

– Не считаю. И вы не считаете. Иначе бы не пришли.

– Да. Вы правы. Есть в вас что-то такое, что заставляет развязывать язык. И говорить… Говорить… Продолжим?

Я кивнула. Женщина вытащила из сумочки сигареты и затянулась. Её табак смешался с запахом моего чая. Создавалось ощущение, что мы сидим в вишнёвом саду.

– Первое представление в моей жизни закончилось. Домой идти совершенно не хотелось. Но было нужно. Как только я вышла на улицу, сразу же почувствовала сильный озноб – от поднимающегося страха и вечернего холода. Меня тянуло в тот злосчастный переулок. Хотелось посмотреть, жив ли ещё забитый мужчина… Но я не смогла. Стуча зубами и обхватив себя руками за плечи, побежала на трамвайную остановку. Это был страшный, странный и одновременно красивый день. Искусство и смерть встали по одну сторону и взялись за руки. Никогда я ещё не была так близка к ним.

Добравшись наконец до дома, я пробралась в свою спальню. Натянув тяжёлое стёганое одеяло по самый нос, уснула тревожным, но вместе с тем беспробудным сном.

Проснувшись утром, впервые за последние несколько лет не забрызгала волосы лаком, а собрала их в плотный, тугой пучок.

– Доброе утро, Варюха! А чего это ты с утра такая опрятная? – папа, увидев меня, застыл посреди кухни со сковородой в руках.

– Есть будешь?

– Спасибо. Я не голодна.

– Мать честна… Сегодня точно снег выпадет. Ты ещё не все человеческие слова забыла! Тебе там, кстати, с утра Толик звонил.

При упоминании друга я сжалась. Меньше всего мне хотелось говорить, а тем более встречаться с кем-то из вчерашних соучастников. Я даже имени их не хотела слышать.

– Пап, я хочу перевестись в другую школу.

– А чего так?

– Больше не хочу общаться с этой компанией.

Отец поставил сковороду на огонь и разбил два яйца. Мама уже ушла на работу, поэтому завтрак он готовил себе сам.

– Я тебе давно говорил, что с них толку не будет. Все по уголовке потом пойдут… И тебя за собой потащат.

Я передёрнулась. То ли от холода, то ли от папиной прозорливости. Подошла к окну и ещё плотнее закрыла форточку. Старые рамы скрипнули от натуги.

– Ты был прав.

– Слушай, ну осталось-то всего пару лет доучиться. Может, дотянешь в этой школе?

Я мотнула головой:

– Нет. Не хочу. Я уже всё решила.

Чтобы хоть как-то отвлечься от тревожной темы, перевела разговор:

– Пап, а ты хоть раз был на балете?

– На балете? Хах… Скажешь тоже! Чтобы я по доброй воле пошёл смотреть на мужиков, бегающих в лосинах? Хотя их и мужиками-то сложно назвать. Меня на заводе засмеют…

– Понятно.

– Какая-то ты с утра не такая…

Папа подошёл ближе, заглядывая в глаза. Его карие глаза смотрели цепко и внимательно, силясь увидеть причину произошедшей во мне перемены. Я встала и, отворачиваясь, вышла в коридор.

– Ладно, побегу в школу. Зайди, пожалуйста, на неделе к директору, поговори по поводу моего перевода.

– Поговорю. Раз решила…

Выйдя из дома, я мгновенно наткнулась на стоявшего возле подъезда Толика. Едва сдерживая отвращение – не столько от него, сколько от самой себя – постаралась пройти мимо.

– Эй, Варька! Подожди! Надо обсудить вчерашнее!

Резко развернувшись, я вплотную подошла к бывшему другу и прошипела:

– Если ты ещё хоть раз не то что заговоришь, а просто подойдёшь ко мне, я за себя не ручаюсь!

– Да чего ты?! Подумаешь, происшествие… Забыли, да и всё.

– Что ты сказал?! Забыли?! Серьёзно?! Забыли?! – пульс забился так бешено, что мне перестало хватать дыхания. От этого слова выходили совсем уж отрывистыми и резкими. – Вчера по нашей вине умер человек. И ты говоришь «забыли»? Да пошёл ты… И Гришке передай, чтобы никогда больше не приближался ко мне.

– Да и чёрт с тобой! Правильная нашлась… Как деньги отжимать, так ты первая…

– То деньги, а то жизнь… Я ещё не совсем отмороженная.

Отвернувшись, я быстро зашагала в сторону школы, повторяя про себя шёпотом: «Ещё не совсем отмороженная… не совсем отмороженная…»

– Иногда, чтобы чья-то жизнь изменилась, кому-то приходится умереть… Я сидела прямо, докуривая уже третью сигарету подряд. Спина у меня почти не затекла. Признаюсь честно, я так соскучилась по сигаретам и запаху табака, что готова была приговорить целую пачку. Не знаю, каким даром или проклятием обладала эта писательница, но перед ней действительно хотелось вывернуть всю душу наизнанку. И говорить, пока не охрипнешь. Или не захлебнёшься в собственных вывернутых воспоминаниях.

Я замолчала. Молчала и она, что-то сосредоточенно записывая на листке. Красивая, но совершенно не замечающая собственную красоту. А может, принимающая её как данность. Жёсткие, тяжёлые каштановые волосы до каре. Рубашка в синюю клетку и спортивные старые штаны. Пишет собранно, но брови не хмурит, как многие. Морщин относительно мало. Мне вдруг захотелось узнать, есть ли у неё, знающей многое про чужие скелеты, свой собственный.

Вдруг писательница резко подняла голову и, глядя своими цепкими карими глазами прямо в мои, задала вопрос:

– Вы что-то хотите спросить?

– Я… Нет…

Почему-то смутилась. Залепетала что-то невразумительное. Хотя это бывает со мной крайне редко. Бывало…

– Моя подруга, психотерапевт, говорит, что люди боятся прямых вопросов.

– Вы проходите психотерапию?

– Нет. Она не терапирует друзей. Но это единственный профессионал, которому я бы доверила свою душу и свой мозг.

– Это большая степень доверия.

– Да.

– Тогда я всё-таки спрошу… А есть ли у вас какая-то тайна? Ваш собственный скелет в шкафу?

– Варвара Аркадьевна… Их столько, что уже дверцы не выдерживают. Боюсь, как бы кого не прибили ненароком.

Остроумная и открытая. Такой можно доверять.

– Знаете, если бы в моей молодости были психологи и психотерапевты, я бы однозначно прожила более счастливую жизнь… Но у меня на тот момент не было даже подруги. Не было ни единого человека, которому я могла бы рассказать всё, произошедшее со мной…

Мысленно я опять перенеслась в день, наступивший после балета и после убийства…

1958 год

В школу я пришла раньше всех. Вошла в класс и достала учебник. Первым уроком была литература. Я ненавидела её всем сердцем. Разглядывание жёлтых печатных страниц казалось мне самым скучным и ненужным занятием.

– Варвара, доброе утро! – Полина Леонидовна вошла в класс буквально через пару минут после меня. Открыла форточку. И в помещение мгновенно влетел свежий морозный воздух. Мне хотелось подойти к окну, выставить в него голову и дышать, дышать, не прекращая.

– Доброе утро!

– Что-то ты сегодня рано…

– Да. Так получилось.

– Тогда помоги, пожалуйста, раздать дидактические материалы.

Я встала и подошла к учительнице. Она вручила мне папку с бланками. Каждая схема нарисована от руки чётким, красивым почерком. 36 схем. Интересно, сколько же времени она это делала?

– Красиво!

– Что? – Полина Леонидовна уже погрузилась в подготовительную работу к уроку.

– Красивые схемы, говорю!

– А-а… Спасибо, Варя! Это композиция «Анны Карениной». Сегодня начнём изучать.

– О чём эта история?

– Так сразу и не скажешь… О силе жизни и силе смерти, наверное.

– Силе смерти?

Я вздрогнула. Слишком часто за последние два дня я сталкивалась с этим словом…

– Да. Иногда, чтобы чья-то жизнь изменилась, кому-то приходится умереть… Варь, а у тебя есть какая-нибудь мечта?

Полина Леонидовна смотрела на меня тепло. Её зеленовато-серые глаза улыбались. Всегда собранная, аккуратная, в коричневом костюме, она была действительно хорошим учителем. Наверное, только сегодня я смогла это отметить и понять. Увидеть.

– Нет.

– Человеку необходимо иметь мечту. Это даёт силу жизни, придаёт ей смысл…

– А разве нельзя просто жить? Работать. Смотреть по вечерам телевизор. По выходным ездить на дачу.

– Можно, Варя! Даже нужно. Только должно быть между всем этим место для того, что по-настоящему трогает душу.

– А что по-настоящему трогает вас?

– Танцы!

Моему удивлению не было предела! Я не могла поверить, что строгая учительница литературы когда-либо снимает свой сюртук, надевает каблуки, лёгкое шифоновое платье и кружится под музыку.

– Да-да, танцы! Не стоит так удивляться. Если хочешь, приходи в наш клуб! Там и молодёжь и молодёжь иногда танцует.

– Спасибо, Полина Леонидовна! Я подумаю…

Внезапно в класс влетел портфель. Следом за ним вбежали Васька и Серёга. Наш необычный разговор был закончен… Учительница встала и подошла к доске, записывая: «1 ноября. Классная работа».

– И вы пошли? – голос писательницы вернул меня в действительность.

Я тряхнула головой, прогоняя остатки воспоминаний.

– Пошла. Когда жизнь протягивает нам соломинку-возможность, надо хвататься за неё и держаться изо всех сил.

Танцы стали моей соломинкой.

Я зашла в зал – простое, но свежевыкрашенное помещение.

– Здравствуйте!

Эхо завибрировало, отражаясь от лимонных стен. Навстречу мне из крохотной двери в самом углу вышла женщина. Высокая, собранная, стройная. С длинными чёрными волосами, перевязанными атласной белой лентой. В красивом брючном костюме. Тоже чёрном, похожем на мужской. Она не вязалась с тёплым цветом стен.

– Добрый день, юная леди! Вы что-то хотели?

Стало неуютно, и захотелось уйти. Но уже не позволили остатки приличия.

– Да… Я пришла на танцы. Наверное, слишком рано?

Репетиции начинались в 18:30. Я пришла ровно в шесть.

– Как бы не слишком поздно!

Женщина улыбнулась ровной, красивой улыбкой.

– Ваша начинающаяся сутулость вас портит.

Мне сразу захотелось собраться и выпрямиться в струну, как она.

– Но это дело поправимое. Танго? Рок-н-ролл? Твист?

– Я… не знаю…

Женщина элегантно выставила ножку вперёд и описала ею дугу по деревянному полу. Затем, положив руку на плечо воображаемого кавалера, закружилась в красивом, дивном танце. Меня опять очаровали движения… Их мягкость и плавность.

– О-о-о! Вид бунтарки не соответствует вашей тонкой душевной организации!

Танцовщица остановилась буквально в паре метров от меня. Вновь став сдержанной и строгой. Морщинки на лице разбегались ровными, тонкими ниточками, будто серые глаза стали вдруг солнцем и начали рассылать свои лучи.

– Меня зовут Клара Борисовна Лемешева. Но я предпочитаю, когда меня зовут Клэр.

– Я – Варя. Очень приятно.

– Никакая ты не Варя! Ты – Варвара!

Настала моя очередь улыбаться. Да. Я почувствовала, как внутри всё откликается на это имя. Не Варюха. Не Варька. Даже не Варя. ВАРВАРА.

2024 год

Я откинулась на спинку дивана.

– Порой от одного только слова с тобой начинают происходить удивительные метаморфозы… А если тебе везёт вдвойне, и ты встречаешь душевно свободного человека, который затем становится твоим наставником и другом – это поистине главная удача в жизни!

– Клэр стала вашим другом?

К горлу подкатил комок, мешающий говорить. В носу защипало.

– Да! Она была великим человеком. Великой Женщиной, сочетавшей в себе мужскую уверенность, смелость, азарт и женскую хрупкость, нежность, игру. На первом занятии я не танцевала… Скорее просто коряво подёргивалась в такт музыки.

– Вы выбрали танго?

Каре-зелёные глаза писательницы смотрели с неподдельным интересом. Было видно, что её увлекла моя история.

– Как вы догадались?

– Думаю, вас зацепили слова о бунте снаружи и тонкой внутренней организации.

– Да. Вы правы. Впервые я танцевала. Мужчин в клубе было гораздо меньше, чем женщин. Поэтому нам приходилось танцевать друг с дружкой. Клэр была моей первой партнёршей по танцам. Она вела уверенно и чётко. Её хорошо поставленные выпады делали мои рваные потуги чем-то отдалённо похожим на движения. Потом к ней подошёл Пётр. Он был немцем по происхождению. Дезертиром.

Глаза писательницы расширились под очками.

– Да. У нас тогда жили и такие. Русские люди никогда не были зверями… Самое главное качество русской души – прощение и великодушие. На самом деле его звали Пэтрус. И до прихода в танцевальный клуб он всеми силами пытался забыть это имя. Но Клэр сказала ему, что он должен им гордиться! Он должен нести его с гордостью и великой честью… Да, он немец. Немец, который выбрал сострадание, достоинство и отрицание фашизма, не должен стыдиться своего имени. Пётр попросил у Клэр станцевать с ним. И они начали вальсировать. Боже, как это было прекрасно!

Вспоминая тот момент, я опять почувствовала себя пятнадцатилетней девочкой, впервые увидевшей, как трепетно и нежно мужчина может относиться к женщине. Не из чувства долга, а из желания.

– Немец был влюблён в Клэр. Безответно. Кого любила она, не знал никто.

– Варвара Аркадьевна… – писательница отложила листы и ручку, – скажите, если бы не эта женщина стала вашей наставницей, вы бы остались?

– Наверное, нет. Даже, вероятнее всего, что нет. Знаете, бывают такие люди, которые притягивают к себе как магнитом. Женщин, мужчин, детей… К ним тянутся все. И не важно, чем занимается такой человек, другие тоже начинают увлекаться его идеей.

Я ходила на танцы уже полгода. И впервые Клэр попросила меня подождать её после занятий. Помню, что мартовский ветер в тот день пронизывал до костей. Тонкое пальто нисколько не спасало от него.

– Жизнь слишком прекрасна и коротка, чтобы тратить её на мужчин. Да и на женщин тоже…

Мы стояли возле танцевального клуба. На Клэр было надето мужское твидовое пальто, белая блузка, чёрная юбка и галстук. Галстуки вообще сопутствовали ей везде – неизменные атрибуты как в повседневной, так и в праздничной жизни. Она курила. Всегда только одну марку папирос: «Герцеговина флор». Я смотрела на неё во все глаза. Она была, не побоюсь этого слова, моим кумиром. Идолом. Признаюсь, что мне невероятно хотелось быть похожей на неё: танцевать, курить и быть свободной…

– Хочешь попробовать? – Женщина протянула зажжённую сигарету.

Я сглотнула. Мы с пацанами курили давно… Я, никогда не являвшая собой образец благонравия, вдруг замешкалась, стушевалась.

– Н-нет… Спасибо!

Почему-то закурить при ней даже для меня было бы верхом кощунства. Она делала это настолько изящно, насколько это вообще можно делать. Просто «дымить» мне бы не позволил трепет, который я испытывала перед ней.

– Говорят, эту марку папирос курили Сталин и Маяковский.

Дым окутывал её силуэт, превращая даже при ярком морозном солнце в едва видимый образ.

Мне давно хотелось сказать ей нечто важное. То, о чём я всегда думала, глядя на неё:

– Мне кажется, вы слишком прекрасны для этого захолустья! Вам нужно танцевать в Париже! Или, по меньшей мере, в Москве! Почему вы здесь, в этом старом, провинциальном клубе??

Последнюю фразу я почти выкрикнула. Настолько разволновалась…

– Не важно, где ты танцуешь, важно КАК ты это делаешь! Запомни это навсегда. Мне не нужна слава, деньги или большая сцена. Мне не нужны толпы поклонников и поклонниц. Мне нужны музыка и такт! Такт и музыка…

– Но почему?.. Ваше мастерство должен увидеть весь мир! А не просто жалкая горстка малопонимающих в этом искусстве людей!

Я кричала. Щёки пылали огнём. Почему-то мне очень хотелось донести до преподавательницы свои мысли. Сейчас это казалось самым важным на свете.

Клэр, улыбнувшись, затушила сигарету:

– Спасибо тебе, Варвара! Когда человек рвётся к славе, к большим деньгам и к куражу известности, он ищет в этом лишь два необходимых ему чувства – свободу и принятие. У меня же есть и то, и другое.

Её ответ был настолько исчерпывающим, что мне больше не нашлось что добавить.

– А вот тебе слава и деньги очень даже нужны! Поэтому жду тебя в среду на занятия. В 18:00, как обычно.

Не дождавшись моего ответа, женщина развернулась и пошла по едва прикрытому первым снегом тротуару. Словно по подиуму Парижа.