Ирина Васильева Удар дождя.

Глава 1. Введение в мир Залужья.

Первая капля упала на чертежный стол ровно в 17:43. Марк даже не сразу понял, что это не брызги от кофе и не дефект бумаги. Просто тёмное пятнышко, будто кто-то поставил точку пером. Он замер, глядя на неё, как на предзнаменование.

За окном Залужье уже не было тем уютным городком, каким его рисовали на старых открытках. Дождь шёл третий день подряд, и город будто съёжился, сжался в мокрые плечи, прячась под зонтами и козырьками. По брусчатке бежали ручьи, унося с собой пыль, окурки и обрывки афиш. Вода скапливалась в выбоинах, превращая улицы в узкие каналы, по которым лениво плыли опавшие листья и смятые чеки.

Марк отодвинул стул, встал и подошёл к окну. Стекло было в разводах, будто его протирали грязной тряпкой, но сквозь мутные полосы всё равно можно было разглядеть силуэт виллы купца Савина — ту самую, которую он пытался спасти уже второй год. Дом стоял на холме, немного в стороне от центра, как будто сам отстранился от городской суеты. Его фасад, когдато пышный и нарядный, теперь напоминал лицо старика — с глубокими трещинами, облезлой штукатуркой и пустыми глазницами окон.

Вилла была построена в 1903 году, когда Залужье ещё жило торговлей, когда по реке ходили баржи, а на пристани кипела жизнь. Купец Савин, человек с хваткой и вкусом, хотел, чтобы его дом был не просто жилищем, а заявлением: «Я здесь, я важен». И он добился своего — вилла стала одной из самых заметных построек города. Но времена изменились. Река обмелела, торговля ушла, а вилла осталась — как напоминание о том, что было, и как упрёк тому, что стало.

Марк вернулся к столу и посмотрел на чертежи. На бумаге вилла выглядела почти живой — линии были чёткими, пропорции идеальными, детали прорисованными до мельчайших завитков лепнины. Но реальность была другой. Каждый раз, когда он приезжал на объект, чтото менялось: то отваливался кусок карниза, то обнаруживалась новая трещина в стене, то вода просачивалась сквозь крышу, оставляя на полу тёмные пятна.

Он провёл пальцем по краю чертежа, словно пытаясь стереть эти изменения, вернуть дому прежний вид. Но бумага не поддавалась. Она была жёсткой, плотной, рассчитанной на многократные правки, но не на то, чтобы останавливать время.