Ирина Первушина Третья дорога

Глава

Книга первая. Золотой лист

1.1

Хавьер открыл глаза и осмотрелся. Ночь. Неровное сияние свечи выхватывало из темноты стол и уснувшего прямо за ним плечистого человека. Тот положил темноволосую голову на скрещенные руки и тихо, мерно дышал. Рядом закрытое, но не занавешенное окно. Незнакомые звезды в небе.

«Где я? Почему не помню, как здесь оказался? Вчера был обычный день. Я попрощался с детьми на ночь. Ушел работать в кабинет. Наверное, там и заснул. А эта комната явно не в моем дворце. И даже не в Кордии…»

Хавьер попытался пошевелиться. С трудом, но тело слушалось. Он снова вгляделся в человека за столом.

«Кто там? Враг? Друг? Тюремщик? Ни на кого из моей дворцовой гвардии не похож. И не Рэй. Рэй! Дети! Гюзель! Что с ними? Где они?! Неужели мятеж?! Нет!..»

Страх за близких заставил его забыть об осторожности и придал сил. Хавьер, отбрасывая прочь одеяло, рывком сел на постели. В тот же момент человек за столом проснулся, поднял голову и воскликнул:

— Ваша милость! Вы очнулись! Хвала духам!

Чуть не сорвавшийся в бой, Хавьер застыл на месте и, не веря глазам, изумленно выдохнул:

— Лэло?! Это ты?!

Тот уже оказался рядом с кроватью, подал руку и помог пересесть за стол.

— Я, ваша милость. Конечно, я. Кому ж тут, кроме меня-то, быть? Я к моему Жеребенку уж почитай как восемь годков никого близко не подпускаю. И не подпущу никогда. Ох, и напугали вы меня сегодня, ваша милость. Ох, и напугали…

Приговаривая так, Лэло налил что-то пахучее из большого медного кувшина и протянул Хавьеру.

— Вот. Примите, ваша милость. Я тут брандушник заварил. Оно сейчас как раз будет. Выпейте. Полегчает. Это меня Ойлун на такие случаи научила. Кликать вас Шериком, да на кири звать, пока не отзоветесь. А потом вот отпаивать…

Молча взяв странной формы кубок, Хавьер выпил все до дна. Затем прикрыл глаза.

«Восемь лет! Восемь! Значит, ему сейчас почти сорок, а мне… Мне двадцать один! Лэло жив! Ничего еще не случилось! Ни прихода Мадино, ни дороги в цепях через пески! Кестер на троне. Я его генерал. Рэй еще даже не родился! Это… О нет. Это третья дорога…»

Как бы ни ждал изменения мира последние два месяца, Хавьер все равно оказался к такому не готов.

— Как вы, ваша милость? — продолжал спрашивать, хлопоча вокруг него, Лэло. — Налить еще отвару-то? Ойлун говорила, он вас крепче к миру привязывает. Чтоб духи, значит, за собой далеко не увели…

— Нет. Благодарю тебя. — Хавьер открыл глаза. — Ты все сделал правильно. Мне уже лучше. Только многого не помню. Где мы сейчас? Почему? Мы ведь не в Кордии?

Поставив кувшин, Лэло озадаченно поглядел на непутевого подопечного. Хавьер уже давным-давно позабыл этот взгляд. В Кестерии никто не заботился о короле так, как один грубоватый бывший похититель певучих детей.

— Нет. Не Кордия. — Сбитый с толку Лэло снова сел и сложил перед собой руки на стол. — Вы, что, совсем ничего не помните? Ну дела… Как же так-то? И вроде головой не ударялись… Не бывало такого с вами раньше-то… Но, раз уж так сложилось, так я вам сейчас все доложу, как есть. Мож и вспомните чего. Мы в Гардорре, ваша милость!

Хавьер удивленно поднял брови. В эту воинственную страну, граничащую с Кордией на севере, он не выезжал ни разу в жизни. В своей прошлой жизни. А со свирепыми, могучими гардоррцами сталкивался лишь однажды. Когда те везли его чуть живого в клетке через все королевство. А потом копьями разгоняли ньеттийцев на главной площади Норрвальдо.

— И что же мы здесь делаем? — сказал Хавьер как мог спокойно, не желая пугать Лэло еще больше.

— Так известно чего, — ответил хранитель, пожимая плечами, — сопровождаем посольство его величества Алегорда Кестера! Их на смотрины сюда пригласили. С невестой, значит, познакомиться. А вы во главе гарнизона сопровождения и охраны будете.

— Так… — У Хавьера свело живот от дурных предчувствий. — Что за гарнизон? Кто? Откуда? Сколько? Где расквартированы? Каким арсеналом располагают?

— Все в порядке, ваша милость! — заверил его Лэло. — Не извольте беспокоиться! Три сотни тяжелой конницы и шесть пехоты при полном вооружении. Встали лагерем вокруг этого вот дворца, в котором король наш, вы да все вельможи расположились. Незадолго до того, как вы без чувств упали, приходил офицер с докладом. Все спокойно. Мы хоть и на чужой земле, а тардийцы-то охранное дело хорошо знают! Никого сюда не пропустят!

Хавьеру отчаянно захотелось схватиться за голову и заорать:

«Тардийцы! В охране короля! На чужой земле! Казнить немедля того, кто устроил такую западню!..»

Но сказал он тихо и спокойно:

— Почему именно они? Кто так решил?

Лэло неопределенно хмыкнул, потом негромко произнес:

— Так ведь вы ж, ваша милость. Вы так и решили, когда король поручил вам охранять себя здесь. Вы сказали, что на севере лучше всего воюют северяне. А тардийцы с гардоррцами веками за межевые земли грызутся и знают друг друга. Кое-кто, конечно, заикнулся, дескать, ненадежный они народ — тардийцы-то. Бунтовщики сплошные. А вы тогда только рассмеялись и сказали, что любым страшным оружием надо уметь пользоваться. Чтобы бить врага во всю мощь и не навредить себе. А потом послали в столицу Тарда гвардейцев, чтоб те беременную княгиню из замка вывезли да к вам в Норрвальдо заложницей доставили. Так, мол, Тирдэг будет вернее престолу служить да короля охранять. Рисковать любимой женой и новорожденным первенцем не станет… Драммонд и не стал. Подчинился. Только всю дорогу зубами на вас скрежещет. Так вот мы с тардийцами-то и поехали. Да и потом, кто ж в здравом уме с вами в Кордии спорить будет? Это после высылки Леджера и риверского-то крошева? Ха! Самоубийц нет.

Хавьер почувствовал, как на его шее все туже затягивается невидимая петля, и судорожно сглотнул.

«Неужели я, и в самом деле, был таким бездушным чудовищем?..»

— Риверского? — переспросил он, ухватившись за последние слова Лэло. — Бои за Ривер уже прошли?

— Точно так, ваша милость, — подтвердил тот. — Как не пройти. Аккурат полтора года тому назад. Вы тогда только-только полковником стали. И убедили короля-то, что остров тот полон бунтовщиков и предателей. Что коль там порядок сейчас не навести, так они к Джерзеге переметнутся. Ну и навели. Подняли наших как одного да и выжгли там всех почитай под корень… Ривер теперь почти пустыня. А вы генерал и «Меч государя».

— О духи… — только и смог простонать Хавьер, опустив голову.

Затем вскинулся:

— Постой. А Тирдэг? Он сейчас здесь?

Лэло кивнул и подтвердил:

— Здесь, ваша милость. Этажом ниже расположился со всей своей личной оравой. Еле места им там хватило. А тут наверху — мы с вами да король с гвардией и свитой.

— Так. — Хавьер негромко хлопнул по столу. — Сколько здесь моих людей? Сколько у короля?

— Как всегда, ваша милость, полусотня ножей тут из наших. Вы ж без них никуда не ездите. Да еще сотня королевских. Поднять их?

— Да. Боевая тревога. Только тихо! Чтоб ни одна мышь не заметила! Стой! — Собиравшийся выйти из комнаты Лэло замер на пороге и оглянулся. — Вначале сходи, разведай обстановку. Так, будто все в порядке, и ты просто идешь передать нашим и королю, что я пришел в себя. Ни во что не ввязываться. Осмотрелся и живо обратно. Понятно?

Тот кивнул и тихо исчез за дверью. Уже полностью пришедший в себя, Хавьер бросился одеваться и проверять оружие. Не успел он заткнуть за пояс пистолеты, как Лэло вернулся.

— Беда, ваша милость, — быстро доложил хранитель, плотно закрыв за собой дверь. — Так-то вроде как все тихо. Постовые на месте. Меня никто не остановил, но внизу слышно брякание железа без разговоров. Из окон коридора видно, как по двору тени шныряют. А перед покоями короля, кроме его гвардейцев, еще и отряд тардийцев нарисовался. Штыков двадцать. Дескать, им князь велел тут для усиления охраны встать. Я, как вы сказали, передал постовому о вашем самочувствии да обратно направился. По пути нашим дал сигнал тревоги. Так что? В бой? Раскидаем тех, что в коридоре-то?

В руках у Лэло сверкнула сабля. Хавьер сел за стол и остудил его пыл вопросом:

— А тех, кто внизу и вокруг дворца?

Затем отрицательно покачал головой и продолжил:

— Нет, друг мой. Приказываю отойти без боя. Короля нам уже не вытащить отсюда, так как силы слишком неравны, а остальное не имеет значения. Меня все равно вынудят сдаться рано или поздно, даже если сейчас сбегу. Слушай внимательно. Береги себя! В бой не вступать! Это приказ, Орем! Никуда не ввязывайся сам и не пускай наших! Даже, если меня схватят. Понятно? Мне гибель не грозит. В худшем случае арестуют и увезут в Кордию. А ты нужен живым и свободным! Здесь вы ничего изменить не сможете. Тардийцев слишком много. Вас просто всех положат, если кинетесь в атаку. Поэтому немедленно скрытно выбирайся из дворца и уводи наших в Ньетто. Такой вот приказ. Ясно?

Побледневший Лэло сжал челюсти и так процедил:

— Ясно. Могу идти?

— Иди. И спасибо тебе за все. Как-нибудь свидимся.

Гневно сверкнув глазами, Лэло вышел и тихо притворил за собой дверь. Хавьер поправил сапоги, еще раз, больше по привычке, чем по необходимости, проверил шпагу и пистолеты. От мира третьей дороги он ждал только беды.

Оказаться в чужой враждебной стране вместе с королем, в то время как охранявшие их воины из вечно бунтующего Тарда скоро на них же и бросятся… Что могло быть хуже?

Проводив Лэло, Хавьер распахнул окно, сел за стол и закрыл глаза. Он мог бы и не отправлять хранителя на разведку. Пока тот ходил, Хавьер все понял сам.

Ветер донес обрывки тихих приказов на тарди готовиться к захвату короля и никого, кроме него и «главного ньеттийского выродка», не щадить. Казалось бы, спавший лагерь вокруг дворца наполняли скрытые передвижения, чуть слышный шепот и лихорадочное биение сердец. Потом случились первые смерти.

Хавьер уловил в ночной тишине шорох напившихся крови кинжалов и сдавленные хрипы. Постовых гвардейцев, расставленных вокруг дворца, больше нет.

А самое важное — он услышал подтверждение своей главной, такой страшной догадки.

Рэй умер.

Хавьер заподозрил это, как только понял, что находится на третьей дороге. Она ведь могла начаться не иначе, как со смерти «сына отца древней крови».И раз Шерик здесь, значит, нерожденный еще Рэй погиб. А, следовательно, ночное оживление вызвано ничем иным, как только дошедшей до Тирдэга скорбной вестью. Ослепленный горем князь Тарда не пощадит теперь никого.

И вот: окружавшие дворец сосны шептали друг другу подхваченную в лагере весть. Княгиня не вынесла долгой дороги, простудилась и скончалась от приступа удушья вместе с ребенком. Одна из верных служанок, ценой жизни, смогла выпустить голубя и так сообщить Драммонду о трагедии.

Хавьер обхватил голову и тихо застонал.

«Как я мог принять такое глупейшее решение: взять ее в заложницы? Как?! Сейчас мятеж — дело нескольких минут. Бежать, бросив короля, я не стану. А сопротивление бесполезно. Даже если я пробьюсь к Алегорду, уйти нам однозначно не дадут. Тирдэг меня живым из рук не выпустит. И не обратит внимания, сколько положит для того в бою людей. Десять? Двадцать? Сто? Больше я сразить не успею в любом случае. Но я и не хочу никого убивать. Люди ни в чем не виноваты. Как и сам Тирдэг. У него свое горе и своя правда. Он имеет право на месть.

А я должен вернуть все долги.

Рэй! Мой мальчик! Прости меня! Прости!.. Я все исправлю. Я сделаю все, чтобы все исправить.

О духи! Я согласен совершенно на все, что бы тут со мной ни сотворили, лишь бы все исправить».

Шум в ночном дворце начал нарастать. Единственным, что принесло Хавьеру хоть какое-то облегчение, стал плеск ручья, рассказавшего о том, что вдоль его течения ушел в скалы большой отряд черных всадников. Погони за ними не было. Значит, Лэло справился.

«Слава духам! Хотя бы от крови земляков я остался чист».

Где-то далеко Хавьер различил голос Тирдэга, отдававшего короткие яростные приказы на тарди. И еще один знакомый голос. Крайне пренеприятная неожиданность.

«Значит все еще хуже, чем я думал…»

Шаги в коридоре загрохотали совсем близко. Хавьер положил пистолеты на стол. Из-за двери раздалось:

— Сдавайся, собака! Ты окружен! Твоя хваленая ньеттийская гвардия сбежала, поджав хвосты! Король в нашей власти! Если ты попробуешь напасть или убить себя, ему не поздоровится! Бросил в окно все оружие и лег мордой в пол!

«Где-то так уже было…»

Хавьер встал, снял перевязь со шпагой и кинул ее в темноту за окном. Туда же полетели пистолеты. Затем обратился в сторону двери:

— Я сдаюсь. Не трогайте короля. Кинжалы выбрасывать опасно. Я просто воткну их в стол.

Достав два узких клинка, которые всегда носил за голенищем, Хавьер одним ударом вогнал их в толстые дубовые доски по самые рукояти.

«Что же, Веточка. Я знаю, что ты меня видишь и слышишь. Спасибо, что помогла вспомнить прошлую жизнь.

Повторяю. Я готов принять все, что бы на меня ни свалилось. Готов идти дальше.

Готов».

Хавьер, омыв лицо руками, закрыл глаза, лег на пол и крикнул:

— Входите!

Дверь чуть приоткрылась, а затем с грохотом распахнулась. В комнату ввалилось человек двадцать. В спину Хавьера тут же уткнулись пять копий, крепко прижав его к полу.

Снова зазвучал ненавистный голос:

— Так вот ты какой, кровавый цепной пес Кестера! Непобедимый Хавьер Норрьего! Не так уж ты и страшен, как о тебе болтают. Оглушить щенка и в подвал на почетное место. Я скоро приду с ним побеседовать.

1.2

Первое весеннее солнце ласково пригревало раскинувшийся в центре Мадинора королевский дворец. На покрытых с ночи изморозью каменных плитах двора образовались лужицы, в которых тут же принялись купаться и весело чирикать вездесущие воробьи. Радость от того, что долгая зима закончилась, и скоро снова начнется буйная весенняя кутерьма, казалось, висела в воздухе.

На высокий дворцовый балкон вышел граф Бернар Леджер. Фельдмаршал великой Кордеи тоже радовался весне. Разбирая бесконечные бумаги, он услышал звон тающих сосулек, накинул на парадный мундир тяжелый плащ с медвежьим подбоем и покинул вдруг ставший невыносимо душным кабинет.

Налетевший ветер растрепал густые, все еще темные в основной массе кудри Бернара. Полтора года службы с момента восшествия на престол Шарля Первого принесли графу много орденов и воинской славы. Но и седины тоже добавили.

Чем дольше длилось правление Мадино, тем паршивее становилось на душе у Бернара. Кровавая гражданская война, бесконечные казни недовольных и подавление бунтов…

Сидя в одном из полуразрушенных замков Рантуи на краю мира и мечтая вернуться в родную Кордию к жене и детям, он хотел вовсе не этого.

И Шарль… Бернар глубоко привязался к нему. И не без причины. Мадино с приближенными — «королевский двор в ожидании», как они величали себя — приняли его, никому ненужного изгнанника, в самый трудный момент жизни. Можно сказать, спасли от бесславной голодной смерти на чужбине.

Тогда, почти четыре года назад, еще во время правления Алегорда Кестера, Бернар, удостоенный орденов полковник, при всех отказался идти на разгром Ривера под знаменами Хавьера Норрьего. Пытался доказать членам военного совета, что все можно решить переговорами. Хотел вразумить самого молодого князя Ньетто, убедить его отказаться от карательного похода… Да куда там! Хавьер к тому времени сильно изменился. Будто утратил все человеческое и хотел только победы любой ценой. Разразился настоящий скандал.

Кончилось все тем, что Бернара объявили предателем и, с лишением всех прав и титула, в чем был выкинули из страны. В живых он остался только благодаря заслугам отца — графа одной из обширных провинций Кордии, Фабьена. Кое-как Бернар добрался до первой попавшейся крепости в соседней Рантуе. Потом осел в ближайшем городке, перебиваясь случайными заработками. Служить в чужой армии Бернар не хотел принципиально. А через полгода почти нищенского прозябания его торжественно пригласили ко двору «короля Кордии в ожидании».

Юный Шарль произвел на бывалого полковника благоприятное впечатление. Держался с достоинством. Гладко и связно излагал собственные взгляды на будущее их родной страны. Даже торжественно развернул длиннющий свиток, содержавший его родословную и подтверждавший право на престол. Бернар ни тогда, ни после не стал вникать во все хитросплетения главных и побочных ветвей королевского древа. Ему требовалась только надежда на возвращение домой. И он ее получил.

В окружении Мадино оказалось не так много имевших действительный боевой опыт военных. Прошедший не одну кампанию сорокатрехлетний Бернар быстро стал одним из главных советников принца. Они с Шарлем начали много общаться и даже по-человечески сблизились. Со временем, вместе с другими сподвижниками обосновались в одном из небольших замков возле границы Рантуи и Гардорры на отрогах Крайних гор. Часто фехтовали друг с другом, выезжали на охоту. Бывало, даже спорили о будущем долгими вечерами у камина.

Шарль казался воплощением истинного короля: молодой, по-своему красивый, не по годам мудрый, в меру осторожный и наверняка справедливый. Такой не станет рубить головы направо и налево. Не станет жечь свои земли, заливая их кровью…

Но, придя к власти, Шарль будто оказался другим человеком. И все пошло совсем не так. Когда война за трон Кордии неожиданно быстро и триумфально закончилась, Мадино совсем отстранился от дел, несмотря на то, что успел показать себя блестящим, даже можно сказать — гениальным полководцем.

Все важные государственные решения принимали теперь другие. А сам новоявленный король лишь предавался любимым жестоким играм.

Тряхнув головой, Бернар поправил волосы, оперся на перила балкона и, отбросив на время тягостные мысли, с удовольствием подставил лицо лучам первого по-весеннему теплого солнца.

Вдруг внизу раздался какой-то резкий шум. Бернар, неохотно открыв глаза, посмотрел во двор. Там появились три человека. Двое рослых гвардейцев вытащили из боковой калитки заключенного, проволокли его под руки через весь двор и бросили на землю перед каретной стоянкой. Человек неловко упал на колени, еще больше гремя по камням массивными кандалами, сковавшими его руки и ноги. Одет он был явно не по погоде. Босые грязные ноги выглядели так, словно узник никогда в жизни не носил обуви. Избитое, покрытое старыми и новыми ранами тело едва прикрывали ветхие штаны до колен и темная рваная рубаха. Неопределенно помойного цвета волосы обкромсаны очень коротко, почти налысо, и торчали кое-где неровными клоками. Бернар вздохнул.

«Еще один бродяга... Но почему здесь, во дворце?»

Он решил спуститься вниз, чтобы лично разобраться в столь странном деле. И вот, крытая ковром лестница главного входа во дворец осталась позади. Серые квадраты каменных плит, промерзшие до звона еще с ночи, гулко отозвались под твердым шагом Бернара. Гвардейцы вытянулись в струну и отсалютовали высокородному начальству. Заключенный еще больше сжался в комок и заметно дрожал, то ли от страха, то ли от холода.

— Что за шум вы тут устроили? Портите такое замечательное утро.

Бернар старался говорить и выглядеть сурово, но прекрасно понимал: стражники ему не поверят. Уж кто-кто, а фельдмаршал зря никого не обидит. О том любила потолковать на досуге вся кордейская армия.

— Не извольте беспокоиться, господин граф! Скоро придет тюремная карета, и нас тут не будет, — браво доложил один из гвардейцев. — Извиняйте за шум. Энтот вот бездельник совсем не хочет шевелить ногами, так и пришлось его по камням волочь.

— Эй, бестолочь, поклонись господину фельдмаршалу! — прикрикнул на заключенного второй, пнув ему в спину так, что тот упал на плиты лицом вниз. — Выпороть бы тебя хорошенько за шум, что ты тут устроил! Да некогда уже. Ничего, новый хозяин тобой займется!

Бернар, неспешно обойдя узника, встал перед ним и приказал:

— Поднимите-ка, ребята, своего красавца на ноги. Посмотрим, кто тут у вас.

Гвардейцы быстро подхватили бродягу под локти и встряхнули над землей. В их больших крепких руках истощенный человек казался совсем маленьким и хрупким. Он не подавал признаков жизни и не поднимал голову.

— Что-то ваш бедолага совсем дохлый, — заметил Бернар, взял в руки ножны одного из стражей, самым кончиком подцепил подбородок пленника и поднял его на себя. — Он хоть дышит?

Тот в ответ медленно полуоткрыл ярко зеленые глаза.

— Норрьего?! — выпалил опешивший Бернар, бросая ножны и делая шаг назад. — Разрази меня гром! Это что, Норрьего?! Невозможно! Я сам видел его казнь!

Узник безвольно уронил голову и продолжил неподвижно висеть на руках стражи.

Так близко бывшего любимца бывшего короля Кордии князя Ньетто, генерала Хавьера Норрьего Бернар не видел с тех пор, как привел его на веревке к воротам Триволи. Именно там, в самой страшной тюремной крепости страны, преступник и содержался вплоть до последнего часа жизни.

Норрьего был почти вдвое моложе Бернара и когда-то начинал карьеру под его командованием. Хавьер тогда по-хорошему поражал. Не по годам серьезный семнадцатилетний парень с грустными зелеными глазами, он старался во все вникнуть и всей душой стремился хоть чем-то принести пользу старшим по службе. Несмотря на княжеское происхождение, легко сходился с низшими чинами, совершенно спокойно, если не сказать радостно, разделяя с ними все суровые тяготы походной жизни. Спал на земле, ел со всеми из одного котла, и как будто никогда не уставал на марше. Кто бы мог подумать, что буквально через пару лет Хавьер превратится в бездушное кровожадное чудовище?

По злой иронии судьбы, именно Бернар ходатайствовал о том, чтобы после первой проведенной вместе кампании наградить молодого Норрьего орденом и представить ко внеочередному чину. Тогда, в жестоких боях на границе с Джерзегой, молодой княжич каким-то чудом вывел из-под смертельного огня вверенную ему роту. А потом сотворил что-то вообще невозможное. Смог неожиданной дерзкой атакой в тыл противника спутать тому планы и, в конце концов, склонить чашу победы на сторону кордийцев.

Рядовые после того были готовы носить Норрьего на руках и идти за ним на край света. Да что там рядовые. Бернар и сам смотрел на юного героя с восторгом. И не просто так. Тот не только принес победу в одном из переломных сражений, но и спас своему командиру жизнь. Когда дело дошло до рукопашной всех со всеми, Хавьер возник рядом с Бернаром, как из воздуха, и отразил сразу серию направленных на главу армии Кордии ударов. А потом воткнул глубоко в землю упавшее багряно-серебряное знамя с гербом Кестеров и бился возле него до самого конца сражения.

Получив из рук короля орден и патент на новое звание, Норрьего на полгода уехал на родину в Ньетто. Потом задержался там еще на год. А потом пришли вести о том, что Хавьер стал князем. Бернар подумал тогда, что тот навсегда останется в Норрвальдо и уже никогда не вернется на службу.

И хорошо бы так и случилось. Но нет. Он вернулся. Король так обрадовался этому, что, несмотря на юный возраст Норрьего, сделал того полковником и поставил над гарнизонами восточных рубежей.

Бывшие сослуживцы тоже с восторгом принимали Хавьера. Пока не сходили с ним в несколько боев. В армию вернулся другой человек. Вместо отзывчивого юноши — молодой молчаливый старик с безжалостным взглядом и куском железа вместо сердца. Норрьего по-прежнему приносил только победы. Но какой ценой? Если раньше, планируя вылазки, он думал лишь о том, чтобы сберечь как можно больше людей, причем с обеих воюющих сторон, то сейчас… «Никого не мучить и не щадить». Вот с таким приказом шли в бой его войска. И неважно, если на пути оказывалось мирное население. Они тоже становились врагами, если хоть как-то мешали его планам.