Ирина Градова Инкубатор смерти

– И что вы ему сказали?

– Сказал, что пострадавшую нельзя передвигать, так как у нее могут оказаться внутренние повреждения или серьезная травма позвоночника.

– А куда этот доброхот делся потом?

– Куда? Э-э… понятия не имею! Кажется, он уже уехал ко времени прибытия реанимобиля…

– Ясно. Я еще разок просмотрю записи с видеорегистраторов и попытаюсь найти этого человека.

– Думаете, это важно? Он точно не имел отношения ни к наезду, ни к преследованию пострадавшей: мужик ехал за мной в фургоне…

– В фургоне?

– Ну да – он так сказал, а сам я его автомобиля не видел.

– Уже что-то!

Выглянув в окно, Мономах увидел, что они проехали примерно половину пути. За окном сгущались сумерки, но они уже не такие плотные, как осенью или ранней весной: приближается время, которое с нетерпением ожидают все петербуржцы и гости города, – пора белых ночей… Бедная Лаврова, скорее всего, до них не доживет.

«Вживую он выглядит даже эффектнее, чем на экране, хотя в студии накладывают грим и используют светоотражатели, отчего лицо кажется более гладким, а черты – более резкими», – думала Софья, с любопытством разглядывая сидящего перед ней мужчину в безупречном темно-синем костюме. Белоснежную рубашку украшал синий галстук без рисунка – прям Мистер Монохром… Густые темные волосы слегка вьются и зачесаны назад, открывая широкий лоб. Скулы, скорее высокие, нежели широкие, как у большинства монголоидов, и острые, словно выпиленные умелым резчиком по дереву. Челюсть квадратная, рот небольшой, но чувственный, с четкой линией губ… Но самой выдающейся и удивительной особенностью этого необычного лица были, конечно же, глаза – раскосые, но довольно большие, они имели цвет настолько светло-карий, что казались желто-оранжевыми при искусственном освещении – как у тигра или кота. Интересно, с чем же тебя едят, Евгений Пак? Софья считала себя акулой, но сейчас перед ней находился явно не какой-то карась, а рыба покрупнее… Или поопаснее?

– Вам есть что сказать? – задала она вопрос, продолжая прерванный разговор, во время которого изложила собеседнику претензии Генеральной прокуратуры в отношении его.

– По поводу? – спросил он, сохраняя на лице выражение безмятежности.

Почему он так спокоен – невиновен или уверен в собственной безнаказанности ввиду высокого покровительства? В сущности, Софье плевать на степень его вины: начальство сказало «прижать» Пака – и она сделает это, даже если окажется, что он чист, словно новорожденный младенец. Тем не менее ее слегка беспокоило то, о чем упомянул Осман. Похоже, он прав: это дельце легким не будет!

– Против вас выдвинуто обвинение, – напомнила Софья.

– Официально?

Хороший вопрос. Ответ – нет, но она не собиралась раскрывать карты раньше времени. Ее возможный успех строился на том, что прокурор сам посыплется под давлением неоспоримых, по возможности, доказательств. Но кажется, Паку ответ не требовался, потому что он продолжил почти без паузы:

– Насколько я понимаю, на данный момент у меня статус свидетеля? Обвинение предъявлено следователю Михееву, который, в свою очередь, указал на меня. Что у вас есть, кроме его слов? Чтобы изменить свидетельский статус на статус обвиняемого, этого недостаточно!

– Есть показания Пеньковского…

– Значит, вы чувствуете себя во всеоружии, имея на руках лишь слова осужденного убийцы и коррумпированного следователя, который занимался подтасовкой улик? Я спросил: что у вас есть на меня? Может, письменное требование добыть доказательства преступным путем или аудиозапись, где я предлагаю Михееву подбросить подозреваемому орудие убийства с кровью его жертв? Нет? Тогда я не считаю, что должен с вами разговаривать!

Пак уже начал подниматься со стула, и Софья поняла, что утрачивает инициативу. Она испытывала не столько злость, сколько удивление оттого, что зам прокурора Санкт-Петербурга ведет себя так взвешенно и невозмутимо. Если уж совсем начистоту, он демонстрировал поведение человека, который ни в чем не виноват, и это обескураживало.

– Погодите! – воскликнула Софья, с неудовольствием слыша в собственном голосе истерические нотки. – Мы не закончили!

– Неужели?

Пак опустился на сиденье, его холеное лицо при этом не выражало ничего, кроме скуки.

– Вы же не станете отрицать, что дважды отправляли дело Пеньковского на доследование? – уточнила она, глядя в свои записи.

– Зачем бы мне отрицать очевидное? – пожал плечами Пак.

– То есть вам не хватало доказательной базы?

– Разве не за этим дела обычно возвращаются следователю?

– Но с Михеевым у вас проблем не возникло?

– Верно. После того как первый следователь не сумел представить хоть сколько-нибудь вменяемых доказательств, его место занял Михеев, которому удалось добыть необходимые улики.

– И вас не интересовало, каким способом он это сделал?

– Разве прокурору пристало расследовать деятельность следователя? Я слышал, есть какое-то э-э… Управление собственной безопасности, кажется?

Да он откровенно издевается, потешается над ней!

– Я правильно понимаю, что ваше обвинение строилось на представленном суду предполагаемом орудии убийства?

– Нет, вы неправильно понимаете.

– Поясните!

– Орудие убийства – отец доказательств, так же как чистосердечное признание – их мать, однако я плохо делал бы свою работу, если бы имел на руках лишь их, предъявляя обвинение. Если вы потрудитесь изучить дело более детально, то заметите, что там есть показания свидетелей. Следы крови, хоть и замытые, были обнаружены на одежде Пеньковского. У подозреваемого отсутствовало алиби на момент преступления, и, наконец, он сам признал вину!

– Но сейчас Пеньковский отрицает свои показания и даже признание в суде, утверждая, что на него оказывалось сильное давление. По словам его адвоката, ему и даже его матери угрожали…

– Кто угрожал? – перебил Софью Пак.

– Что, простите?

– Кто угрожал Пеньковскому и его родственникам – я?

– Михеев.

– Ну и занимайтесь следователем – почему под подозрением оказался я?

– Михеев заявил, что именно с вашей подачи ему пришлось прибегнуть к запрещенному приему!

– С моей… подачи?

– Он говорит, что вы буквально потребовали найти неопровержимые улики, а не копаться в десятках косвенных.

Сноски