Иосиф Антоновч Циммерманн Илек помнит всё Часть 3

Словно из воздуха рядом появилась свекровь — мокрая с головы до ног, с вилами наперевес. Как она успела перебраться через реку — оставалось тоже загадкой. Пожилая, но решительная, Феодосия Евтеевна храбро встала между животным и невесткой.

Криками, шумом и размахиванием руками они все же отогнали разъяренного бугая и отбили велосипед. Он был сильно помят, рама согнута, спицы вывернуты. Но блуза — как ни странно — уцелела. Ни единой дырочки…

Неожиданно тишину дома разорвал резкий звук. Могло показаться, что прямо у порога во весь голос затрезвонил будильник. Семья за столом невольно вздрогнула.

— Что за чертовщина?! — вырвалось у свекра, Андрея Федоровича, вполне в духе их однофамильца — писателя Николая Васильевича Гоголя. Старик не постеснялась сплюнуть через плечо, словно отгоняя дурное. Нехотя двинулся к выходу.

Домашний звонок в Аккемире был диковинкой, почти чудом. Несколько лет назад Владимир — электрик от Бога — протянул от ворот до дома тонкую линию, приделал кнопку на столбе и соорудил звонок из переделанного старого будильника. Первый и единственный на весь поселок!

Соседи тогда дивились, качали головами, приговаривали:

— Ну, это как Гагарин в космосе — теперь и у Гоголей в избе прогресс!..

У ворот поджидала маленького роста казашка.

— Здрасте… доктор нада… — выдыхая, она пыталась справиться с одышкой.

— Что случилось?

— Моя келин рожать… Воды потеряла…

Андрей Федорович еще не успел ответить, как мимо него уже промелькнула Надежда Гордеевна — на ходу застегивая пальто…

Когда началась война, Андрея Федоровича Гоголя на фронт не забрали: у железнодорожных стрелочников тогда была броня.

А вот Владимир отправился служить уже после Великой Отечественной. Его направили на Урал, в войска связи — рядом с земляком и тезкой — Володей Быковым.

— А ты, Володька, чем сегодня заниматься то будешь? — вернувшись в дом спросил отец сына. — Опять хвосты крутить?

— Ага, — кивнул тот. — У нас рабочая шестидневка. А воскресенье — святое, все расписано до самого Нового года.

Их было пятеро друзей — Брезина, Ковешников, Король, Энгель и Гоголь. Зимой они вместе и по очереди закалывали свиней из своих хозяйств. А потом еще и другим в этом деле помогали.

— А нашу зубастую Эльзу, значит, в начале декабря резать будем, — напомнила Феодосия Евтеевна.

Тут уж и постороннему стало бы понятно, в честь кого из прожорливых Владимир назвал свою самоходную сенокосилку.

На вкусный запах завтрака, будто котята на запах молока, потянулись проснувшиеся дети. Сонно потирая глаза и шаркая тапочками, один за другим в кухне появились — Саша, Галя и четырехлетний Юра.

— Санек, — теребя волосы на голове старшего внука, попросил дед. — Ты скотину поможешь напоить?

— Так делов-то, — важно ответил мальчишка. — Нажал кнопку — и вода сама льется. Вы ж с папкой сами и придумали.

Электричеством поселок питал элеватор. Свет часто пропадал, а по вечерам давали только до одиннадцати. Тогда Гоголи построили собственный ветряной электрогенератор. Но конструкция получилась тяжелая, ветра не хватало — короче, «свой ток» получить не вышло.

Следующим изобретением стала колонка. В Аккемире воды всегда не хватало. Таскали и возили из реки или носили воду в ведрах и флягах от водонапорной башни возле вокзала. Вот Андрей Федорович с сыном решили пробурить скважину , чтобы иметь колонку во дворе. Пробурить — пробурили, минимум восемнадцать метров преодолели, а вот как воду наверх поднять? Тут Владимир и придумал полумеханический насос: поршень, а привод — от электричества. Качали помаленьку. Для семьи достаточно: пить, готовить, скотину напоить. На полив сада и огорода — уже не хватало. Да и вода оказалась слегка солоноватой…

Владимир оделся и вышел из дома. Он невольно замер прямо у порога, прикрывая рукой глаза от ослепительного дневного света. На нем тяжелое зимнее пальто с широким воротником, то самое «москвичка» — мечта любого сельчанина того времени. В отличие от ватников и бушлатов оно выглядело солидно: плотное суконное, прямого силуэта, «по-городскому». На голове — теплая «меховая» шапка. У каждого советского жителя первая такая шапка была, как правило, цигейковая: круглая, обычно серого цвета. В народе даже шутили: «Что за зверь такой — цигейка?» Но зверь это был вполне настоящий — овчина, только стриженая почти под корешок: ворс плотный, крепкий и очень теплый.

Снег лежал легким, хрупким покрывалом на бескрайних полях, и казалось, что он не просто белый — он искрился тысячами незримых кристаллов, отзываясь на каждый солнечный луч. Мороз слегка щипал щеки, но воздух был таким живым, что его хотелось вдыхать полной грудью, чтобы прочувствовать всю свежесть степи сразу, одним до конца честным вдохом.

Возле полузанесенных снегом саманных домов с плоскими крышами, в легкой изморози стояли редкие деревца. А зимняя, укатанная колесами дорога блестела местами льдом и, слегка изгибаясь, вела к центру поселка.

По ней сейчас шагал Владимир Гоголь. Поспешал на убой скота. Снег скрипел под ногами — звонко, уверенно, а солнце шаловливо подмигивало ему, отражаясь в каждом ледяном кристалле. Он остановился, посмотрел на ровную ледяную колею, оглянулся по сторонам. И вдруг на его лице появилась мальчишеская, озорная улыбка. Размахнув руками, он разбежался… и проскользил на своих валенках, обутых в резиновые калоши — так весело и ловко, словно морозное утро подарило ему второе детство. Снег вокруг вспыхнул ярким светом, искрился тысячами отблесков. И казалось, что сама зима радостно поддакивает: катись, катись, пока сердце молодое!

Разлив Илека (видна водокачка) 11 апреля 1961 года

По левую сторону от дороги вниз к реке уходил пологий овраг. В его конце виднелась крыша водокачки и густые верхушки деревьев, окружавших ее — старые черемухи. Высокие, с толстыми, шершавыми стволами, они летом стояли в тяжелых кистях темно-фиолетовых, почти черных ягод. Такие сладкие, что аж язык сводит, и с легкой терпкой «щепоткой» — вкус, который навсегда остается во рту и в памяти. Отсюда насосы подавали воду по трубам к двум более чем двадцатиметровым водонапорным башням у железнодорожного вокзала. В те времена паровозы расходовали ее в неимоверном количестве…

Водокачка стояла непосредственно на берегу реки Илек. Каменная плотина соединяла берега, перекрывая русло и образуя широкий плес — участок с тихим, более глубоким течением. Видимо, чтобы вода здесь стояла выше. Под камнями этого запруда поселковая пацанва все лето, каждый божий день, ловила раков. Поджарят улов на огне — тем, считай, и питались. И всем хватало.

Там часто пропадал с соседскими подростками и старший сын Гоголей — Александр, вместе с тезкой Лисицким, Бредгауэром и Маленковым. Но их туда привлекали не только раки. У смотрителя водокачки, Ивана Агафоновича Мышелова, была лодка. Во время весеннего паводка он переправлялся на ней, как говорится, со своей водокачки — на «большую землю». Летом же она покоилась на берегу плеса. Во всяком случае, так хотелось бы ее владельцу. Привяжет, прикует — ничего не действует. Ребятня все равно умудрялась ее отцепить, чтобы покататься.

Иногда и спокойного плеса им становилось мало. Перетащат лодку через каменный вал — и вниз по течению Илека. В сторону кузни в Дорурсе, до местечка под названием Балкен. Говорят, когда-то там жил человек по имени Балкен. У казахов действительно встречается слово «балкен» в разговорной речи — характеристика молодости человека: молоденький, зеленый в жизни. Как правило — добродушно, с легким подтруниванием:

— Эй, балкэн! — примерно как по-русски: эй, мелкий! или шустрик!

Возможно, местные так прозвали и этот участок реки под Желтой кручей — узкую, неглубокую полоску с журчащим, достаточно быстрым течением. Кто теперь это знает…

Искать пропавшую лодку приходилось нередко — то самому Ивану Агафоновичу Мышелову, а чаще его старшим сыновьям, Виктору и Владимиру. Шли они берегом, всматриваясь в заросли камыша да талы. Найдут — и тогда уже, словно бурлаки, тащат лодку против течения обратно. До следующей ее пропажи…

На изгибе между дорогой и обрывистым берегом Илека, там, где под бугром пряталась водокачка, возвышалась мельница. Ее силуэт, как и похожий главный корпус аккемирского элеватора, был заметен издали — словно большой, неровно сложенный сундук, который годами дополняли новыми крышами и пристройками. Водокачка, мельница и элеватор жили своей обособленной жизнью, каждый производя себе электроэнергию на дизельных генераторах.

Мукомольня стояла на прочном цементном фундаменте. Выше начиналась уже другая история: стены из деревянных брусьев, потемневших от времени и ветра. Местами прорывалась наружу и кирпичная. А выше — надстройка с вертикальной обшивкой, аккуратнее остальных.

Сверху все это накрывала крутая железная крыша — листовое железо со швами, прожженными временем и ржавчиной. На верхнем ярусе торчала толстая труба, выведенная наружу. Скорее всего от вентиляции. Хотя, чуть ниже на жестяной поверхности виднелись черные следы копоти.

Во дворе перед зданием царила хозяйственная неразбериха: обветшалый сарай с покатой крышей жался к стене, как младший брат; вперемешку валялись бочки, корыта, детали машин — вещи, оставленные там, где их в последний раз использовали. От электрического столба к зданию тянулись провода — тонкая пуповина цивилизации, заставлявшая моторы внутри вздрагивать и оживать, когда ток все-таки поступал. И тогда мельница начинала дышать — шипела, гудела, распыляла в морозный воздух рыжеватую мучную пыльцу. Ее были покрыты и крыши и стены. Ровным слоем она ложилась и на сугробы, превращая окружающий снег в сияющий хлебный иней.

И запах… над всей округой всегда стоял особый аромат дерева, зерна и муки. В воздухе чувствовался хлеб, еще не родившийся, но уже обещанный.

Тогда никто и представить себе не мог, что водокачку и мельницу однажды развалят. Они останутся только на редких старых фотографиях, да в памяти тех, кто их видел. А элеваторский корпус, когда-то высокий, заметный издалека, будто маяк степи, подменят безликим цементным квадратом — таким, где глазу не за что зацепиться.

Через десяток метров Владимира окликнули.

— Куда это ты в воскресенье да в такую рань направляешься? — поверх штакетин калитки вопросом приветствовала его Амалия Лейзель.

Она стояла у своей землянки в теплой ватной фуфайке. Голову прикрывал шерстяной платок в коричнево-кремовую клетку — тот самый , «сельский». Плотный, чуть колючий, но живо греющий, будто в нем все еще жило овечье тепло. По краям висела короткая бахрома, припорошенная свежим снегом.

Пожилая немка держала в руках самодельную лопату — широкая пластина фанеры, прибитая к древку. Женщина отбрасывала снег от дорожки. Благо тот еще не успел спрессоваться.

— Здрасте, теть Маль, — остановился Владимир. — Мы сегодня режем борова у Бондаря.

Примерно в 1970-м году мельницу разобрали на дрова и кирпичи, оставив лишь открытую рану — неподдающийся литой цементный фундамент

— И что, будет он мясо продавать? Сколько за кило? — не переставая махать лопатой, поинтересовалась Лейзельша.

— А вам оно нужно? — набрался смелости поддеть ее Владимир. — Вон отсюда слышно, что у вас самих свинка на откорме стоит.

— Уже и спросить нельзя… — недовольно отмахнулась женщина и, фыркнув, вернулась к своему занятию.

Снег шуршал под фанерой, утро парило морозным дыханием. Владимир, усмехнувшись краешком губ, зашагал дальше…

Зимним днем казахстанское солнце беспрестанно заглядывает в окна. Оно не ищет высоты и никогда не поднимается в зенит. Ближе к полудню лучистое светило Аккемира зависает над рельсами железной дороги, что тянется в сторону Кандагача.

В это воскресенье вся поселковая ребятня, будто по команде, высыпала на берег замерзшего Илека. Оттуда доносились гул голосов и звонкий смех. Естественно, и дети семьи Гоголь — Саша, Галя и Юра — торопились присоединиться к этому веселью.

Старший нес отцовские лыжи — все еще тяжелые и слишком длинные для подростка. Они часто нарушали равновесие на его худеньких плечах: то загнутые носки цепляли снег впереди, то пятки волочились позади, оставляя кривоватую колею. Саша слегка пошатывался, но держал осанку гордо. Он мечтал прыгать высоко — как старшие парни, а может, и выше.

Средний ребенок в семье, девочка Галя, не могла оторвать глаз от своих новых коньков. Любуясь ими, она совсем не следила, куда ступают ее ноги — то спотыкалась, то подскальзывалась.

— А что будет, когда ты коньки наденешь? — подтрунивал над ней брат. — Просто цирк на льду?!

Галя не ответила — лишь метнула на него косой взгляд из-под белой меховой шапочки. В душе она, как и все девчонки тех лет, мечтала кружить на коньках — не хуже Людмилы Белоусовой и Олега Протопопова, звезд советского парного катания: легких, грациозных, словно парящих над льдом.

Младший Юра, чуть отставая, тянул за собой деревянные саночки. Их смастерил его папа — собственными руками. Когда-то Владимир и Андрей Федорович придумали и собрали в пристройке электрический деревообрабатывающий станок. На нем в доме Гоголей изготовляли табуреты, столы, шифоньеры, а еще — резные украшения для мебели…

Дом Бондаря всегда можно было узнать издалека — рядом, словно верный пес, стоял припаркованный грузовик. Для улиц небольшого поселка в те годы это была редкость. ГАЗ-51, зеленый, с ободранными бортами, но все еще бодрый. Водитель ласково звал его «Ласточка» — хотя машина была больше похожа на крепкого быка, чем на птицу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.