Инна Проскуряк Предел тишины

Пролог

Кассета лежала в ящике под номером 214 десять лет. А потом исчезла.

Я узнал об этом во вторник. Вторники в отделе нераскрытых дел — дни ревизии. Начальник отдела полковник Горелов называет это «санитарной пятницей», хотя пятница тут ни при чём. Ему просто нравится, как звучит. Раньше я спорил. Теперь — нет. Теперь я просто заполняю описи.

В то утро я пришёл раньше обычного. Вероника дежурила в ночную, Алису отвозил к школе на машине, Углёк проводил до двери и лёг обратно на коврик — он уже понял, что по утрам от него требуется только ждать. В хранилище было холодно, пахло пылью и старым картоном. Лампы гудели. Я открыл журнал, пробежал глазами список невостребованных вещдоков за 2013-й, ткнул пальцем почти наугад. Дело № 13-12-41. Убийство. Женщина, тридцать два года. Подземный переход на Кутателадзе. Кассета видеонаблюдения — единственная запись, на которой она ещё жива.

Я вставил ключ. Замок поддался сразу — даже не скрипнул. И в этот момент что-то кольнуло. Не предчувствие, нет. Я не верю в предчувствия. Просто — неправильность. Когда открываешь ящик, который десять лет не трогали, замок должен хотя бы чуть-чуть сопротивляться. А этот открылся как смазанный.

Внутри было пусто.

Я стоял и смотрел в пустой металлический ящик, и в голове крутилось только одно: «Ну вот. Опять».

Понимаете, есть такие моменты — они приходят не как удар, а как тихий щелчок. Ты слышишь его где-то внутри, и всё сразу становится ясно. Не что случилось, не кто виноват. А просто — всё опять поедет. Все эти твои планы: забрать Алису в четверг, помочь Веронике выбрать шкаф, закончить опись к пятнице. Всё это сейчас отодвинется в сторону, потому что кто-то открыл ящик 214 и забрал то, что лежало в нём десять лет. И ты знаешь, что не пройдёшь мимо. Не потому что герой. А потому что по-другому не умеешь. Так тебя собрали — ещё тогда, до разрыва с отцом, до перевода в Новосибирск, до всего. Ты — человек, который не проходит мимо. Это не добродетель. Это устройство психики. Иногда я думаю — дефект.

Я захлопнул дверцу. Замок щёлкнул. Звук получился сухой и окончательный, как точка в конце приговора.

Можно было доложить по форме. Написать рапорт. Запустить внутреннюю проверку. Формально — правильно. Формально — по уставу. Но я стоял в холодном подвале и думал о том, кто ещё имел доступ к этому ящику. Ключей три. Один у меня. Один у начальника отдела. Один у архивариуса. Архивариус — пенсионер, бывший опер, пьёт чай с бергамотом и раскладывает пасьянс на служебном компьютере. Начальник отдела — Горелов, человек, который спит и видит, как бы выйти на пенсию без скандалов. И я.

Кто-то из нас троих открыл этот ящик. Или у кого-то из нас троих взяли ключ.

Я поднялся наверх. В коридоре горела одна лампа из четырёх — третья слева вечно моргала, но менять её было некому. Дежурный лениво кивнул, не отрываясь от телефона.

— Что-то нашли, Иван?

— Нет, — сказал я. — Ничего.

И вышел на улицу.

Сентябрь в Академгородке пахнет хвоей и мокрым асфальтом. Утро было серое, тихое, безветренное. Я сел в машину, захлопнул дверь, положил руки на руль. Смотрел, как по лобовому стеклу сползают капли ночного дождя.

Если начать сейчас — рапорт, проверка, объяснительные — дело закроют через неделю. Спишут на утерю при инвентаризации. Срок давности по убийству почти вышел. Жертву всё равно не вернуть.

Я завёл мотор.

Если начать сейчас, я открою то, что кто-то очень хотел оставить закрытым. И этот кто-то — не чужой. Он свой. Он знает, где лежат ключи. Он знает, как устроена система. И он ждёт, что я поступлю как нормальный человек: напишу бумагу, получу выговор, забуду.

Но я не нормальный человек. Это давно понятно всем, кто со мной работает. И тем, кто со мной живёт.

Я выехал с парковки. Дворники скрипнули по стеклу. В кармане зажужжал телефон — Вероника писала, что смена прошла нормально, Алиса спрашивает, буду ли я вечером. Я не ответил. Не потому что не хотел. А потому что не знал ещё, каким будет этот вечер. И вообще всё, что последует за этим утром.

В зеркале заднего вида мелькнул и пропал серый корпус института ядерной физики. Я ехал в город и думал о женщине, которую убили десять лет назад. О её последних минутах в подземном переходе. О камере, которая видела её живой. О кассете, которой больше нет.

И о человеке, который её забрал.

Глава 1. День первый. Утро

Убитую звали Елена Аркадьевна Стрельникова. Тридцать два года. Младший научный сотрудник Института цитологии и генетики. Не замужем. Детей нет. Жила одна в съёмной квартире на улице Пирогова, в десяти минутах пешком от института. Последний раз её видели четырнадцатого декабря две тысячи тринадцатого года в подземном переходе у станции метро «Речной вокзал». Через сорок минут тело нашли в сугробе на пустыре за торговым центром. Причина смерти — удар тупым предметом в висок. Ограбление? Возможно. Сумки при ней не было. Но кошелёк и телефон остались в кармане пальто.

Дело вёл следователь Советского района. Тогда это был Грач. Виктор Романович Грач. Легенда новосибирского угрозыска — так о нём говорили, когда я только приехал из Омска. Я не застал его на службе, но слышал достаточно, чтобы составить портрет. Старая школа. Жёсткий. Молчаливый. Дела не бросал. Людей не сдавал. В марте четырнадцатого года вышел на пенсию по выслуге. Через месяц пропал. Тело не нашли. В шестнадцатом признали умершим. На мемориальной доске в управлении есть его фамилия — я видел, когда проходил мимо.

Я поднял дело из архива. Не из хранилища вещдоков — из обычного бумажного архива, где лежали папки с протоколами. Его никто не тронул. Пыльный картонный скоросшиватель, пожелтевшие страницы, машинописный текст. На первой странице — фотография. Елена Стрельникова смотрела в объектив спокойно и чуть исподлобья. Светлые волосы до плеч. Тонкий шрам на левой скуле — в деле написано: в детстве упала с велосипеда. Я почему-то задержался на этом шраме. Подумал, что у Алисы на коленке такой же — от прошлогоднего падения с качелей. Ерунда, конечно. Просто когда у тебя дома ребёнок, ты начинаешь видеть детей в любом взрослом.

— Что у тебя? — спросил Горелов, не отрываясь от монитора.

Мы сидели в его кабинете. Полковник Горелов — грузный, лысеющий, с вечно расстёгнутой верхней пуговицей. Пахло от него одеколоном и бумажной пылью. На столе — кружка с чаем, надкушенный бутерброд, стопка папок.

— Дело Стрельниковой. Десять лет висит. Я хочу поднять.

— Зачем?

— Кассета пропала.

Горелов поднял глаза. Не часто он поднимает глаза от монитора. Обычно говорит, глядя в экран, — такая привычка. А тут поднял.

— Какая кассета?

— Единственная. Видеонаблюдение из перехода. Которую приобщил Грач.

— Грач?

— Виктор Романович. Тогдашний начальник угрозыска. Дело было у него.

Горелов помолчал. Потёр переносицу. Я видел, как он прикидывает: скандал, бумаги, объяснительные. И одновременно — сроки давности, отсутствие состава. Убийство десятилетней давности никому не нужно. Кроме убитой и следователя, который когда-то вёл это дело. Но следователь мёртв.

— Слушай, Метростроев, — сказал он. — Дело старое. Грач мёртв. Подозреваемого, насколько я помню, отпустили за отсутствием улик. Что ты хочешь там найти?

— Не знаю. Но кассета исчезла.

— Может, её сто лет как выбросили. Переучёт делали в шестнадцатом, когда Грача признавали умершим. Всё могли списать.

— Замок был смазан.

— Что?

— Я открыл ящик. Замок был смазан. Свежая смазка.

Горелов посмотрел на меня долгим взглядом. Так смотрят на человека, который пришёл и испортил спокойный вторник. Потом вздохнул, отодвинул бутерброд.

— Делай что хочешь. Но без шума. И без рапортов пока. Понял?

— Понял.

— И закрой дверь. Сквозит.

Я закрыл. Коридор встретил меня тишиной и моргающей лампой. Дежурный всё так же сидел в телефоне. Я прошёл к себе, сел за стол, открыл ноутбук. Экран загорелся. «Аура» была на связи.

Доброе утро, капитан.

Я напечатал: «Подними всё по делу № 13-12-41. Убийство Стрельниковой. Новосибирск, 2013».

Запрос принят. Дело оцифровано частично. Основной массив — бумажный. Ограничить поиск?

«Нет. Всё, что есть. Включая личное дело Грача».

Виктор Романович Грач, 1955 г.р. Статус: признан умершим, 2016. Доступ к личному делу ограничен. Использовать обходной протокол?

Я помедлил. Палец завис над клавиатурой. Потом набрал: «Да».

«Аура» ничего не ответила. Просто пошла строка загрузки. Я откинулся на стуле. Посмотрел в окно. За стеклом качались верхушки сосен. Солнце пыталось пробиться сквозь облака, но пока не выходило. Сентябрь в Новосибирске — это когда лето уже кончилось, а снег ещё не выпал, и всё вокруг висит в каком-то промежуточном состоянии. Ни тепло, ни холодно. Ни свет, ни тьма.

Я достал телефон. Написал Веронике: «Буду поздно. Не ждите ужинать». Она ответила сразу — наверное, ещё не легла после смены: «Что-то случилось?» Я набрал: «Рутина». Потом стёр. Набрал: «Пропажа по старому делу». Отправил.

Она знала, что такое «пропажа по старому делу». Знала и ничего не ответила. Только через минуту прислала смайлик — точку. Наш знак: «я здесь, я жду, делай что должен».

Я убрал телефон и вернулся к папке.

Протокол допроса подозреваемого лежал пятым листом. Подозреваемый — Алексей Викторович Шелест, двадцать восемь лет на момент убийства. Работал водителем в транспортной компании. В день убийства находился в Новосибирске. Его видели в том же подземном переходе за двадцать минут до жертвы. На допросе путался в показаниях. Алиби подтвердил Виктор Романович Грач лично.

Я перечитал последнюю фразу дважды. Подозреваемый путается в показаниях. Начальник угрозыска лично подтверждает алиби. Дело закрыто. Подозреваемый отпущен. Через полгода Грач выходит на пенсию и пропадает.

Связь? Может быть. А может, я просто копаю под мёртвого человека, который не может ответить.

Я закрыл папку. Встал. Подошёл к окну. Сосны качались. В голове крутилась одна мысль: «Кто смазал замок?»

Потому что это главное. Всё остальное — бумага, которой десять лет. А замок смазали недавно. Может, месяц назад. Может, неделю.

Кто-то заходил в хранилище. Кто-то знал, где лежит кассета. И кто-то очень не хотел, чтобы я её посмотрел.

— «Аура», — сказал я вслух.

Да, капитан.

— Кто из действующих сотрудников отдела работал с Грачом?

Анализирую. Виктор Романович Грач покинул должность в марте 2014 года. Из действующих сотрудников Новосибирского управления, работавших с ним непосредственно, остался один: архивариус Пётр Семёнович Кротов. Остальные — на пенсии, перевелись либо умерли.

Архивариус. Пенсионер, бывший опер, чай с бергамотом. Человек, у которого есть третий ключ.

Я взял куртку со спинки стула. Старая кожа скрипнула привычно, как вторая кожа, которую не меняешь, даже когда она трескается на локтях.

— Я в архив.

Принято. Фиксировать разговор?

— Пока нет.

Я вышел в коридор. Прошёл мимо дежурного. Спустился на цокольный этаж. Архив был в конце длинного коридора, где пахло сыростью и старыми обоями. Дверь открыта. Я постучал по косяку.

— Пётр Семёнович?

Кротов поднял голову от пасьянса. Ему было под семьдесят. Худой, седой, в вязаном жилете поверх рубашки. На столе — термос, чашка, печенье в целлофане.

— Иван? — удивился он. — Какими судьбами?

— Разговор есть.

Он кивнул на стул. Я сел. Кротов смотрел на меня спокойно, без напряжения. Так смотрят люди, которым нечего скрывать. Или те, кто хорошо научились это изображать.

— Дело Стрельниковой, — сказал я. — Кассета из ящика двести четырнадцать. Вы её брали?

Кротов моргнул. Медленно. Потом снял очки, протёр платком.

— Я не брал. Но я знаю, кто брал.

Я ждал.

— Грач, — сказал архивариус. — Виктор Романович. Он жив.

Тишина. Только лампа гудит.

— Он жив, Иван. И он приходил в это хранилище месяц назад. С моим ключом. Потому что я дал ему ключ.

Кротов надел очки. Посмотрел на меня сквозь стёкла.

— И я никому об этом не говорил. До сегодняшнего дня.

Я молчал. Не потому что нечего было сказать. А потому что в голове щёлкнуло. Тот самый щелчок. Папка, которую отложишь. Шкаф, который не выберешь. Вечер с семьёй, который не случится. Потому что Виктор Романович Грач, легенда угрозыска, человек, которого признали умершим восемь лет назад, — жив. И он забрал кассету из дела об убийстве, которое когда-то закрыл.

Кротов ждал. Я видел, как он нервничает: пальцы теребят край чашки.

— Где он? — спросил я.

— Не знаю. Он пришёл, попросил ключ на ночь. Я дал. Сказал — нужно посмотреть кое-что по старому делу. Утром вернул. Всё. Адреса не оставил.

— Телефон?

— Нет. Сказал — сам найдёт, если понадоблюсь.

Я встал. Кротов тоже поднялся, и в этом движении была мольба. Не поймите неправильно. Он не боялся за себя. Он боялся за Грача. За старую легенду, которая зачем-то вышла из тени.

— Иван, — сказал он тихо. — Вы же понимаете. Он не мог взять чужое. Он положил туда что-то. Что-то, что не хотел, чтобы нашли без него.

— А кассету?

— Кассету забрал. Зачем — не знаю.

Я кивнул. Пошёл к двери. В коридоре обернулся.

— Пётр Семёнович. Пока — молчите. Никому.

— Я и так молчал восемь лет.

Я вернулся в кабинет. «Аура» ждала.

Результаты по запросу. Личное дело Грача В.Р. содержит отметку о смерти — формальная процедура, без свидетельства. Внутренняя переписка за 2014 год содержит запрос о розыске. Розыск прекращён в 2016.

«Он жив», — напечатал я.

«Аура» молчала несколько секунд.

Это меняет контекст запроса. Хотите, чтобы я проанализировала действия Грача в рамках дела Стрельниковой с учётом его текущего статуса?

«Да».

Вероятность того, что исчезновение кассеты связано с попыткой скрыть служебный подлог, — 78 процентов. Вероятность того, что Грач намеренно выманивает вас на контакт, — 62 процента.

Я перечитал вторую строку дважды.

«Выманивает?»

Кассета исчезла за день до плановой ревизии. Замок смазан — кто-то хотел, чтобы это заметили. Кротов — единственный, кто знал о приходе Грача. Кротов работает в архиве. Вы неизбежно пришли бы к нему. Это цепочка.

Цепочка. Кто-то выложил хлебные крошки. И я шёл по ним, как по учебнику.

Я посмотрел в окно. Сосны всё качались. Солнце так и не вышло.

Где-то в Новосибирске жил человек, которого все считали мёртвым. Он забрал кассету. Он знал, что я приду. И он ждал.

Я взял телефон. Позвонил Серёже Гордееву в Омск. Гудок, второй, третий.

— Да, Вань?

— Серёжа. Подними всё, что есть по Грачу Виктору Романовичу. Всё, что не попало в официальное дело. Включая неофициальное.

— Грач? Это тот, который...

— Да. Он жив.

Пауза. Потом — выдох.

— Понял. Сделаю. Когда нужно?

— Вчера.

Я положил трубку. Посмотрел на часы на стене. Прошло четыре часа с того момента, как я открыл пустой ящик.

До конца дня оставалось восемь часов. Я не знал, что принесёт вечер. Знал только, что где-то в городе сидит старик, который когда-то учил таких, как я. Он ждёт. И он подготовился.

А я — нет.

Я открыл папку дела ещё раз. Нашёл фотографию Елены Стрельниковой. Посмотрел в её глаза — спокойные, с лёгким прищуром. Она знала что-то, чего не знаем мы. Она знала имя человека, который ударил её в висок.

Я закрою папку, когда узнаю его тоже.

Глава 2. День первый. Вечер

Серёжа перезвонил через сорок минут. Я как раз выезжал с парковки управления.

— Вань, — голос у него был такой, каким говорят, когда нашли не то, что искали, и теперь не знают, радоваться или пугаться. — Тут дело не только в кассете.

— Говори.

— Я поднял всё, что смог, по Грачу. Личное дело, послужной список, рапорты. Всё чисто, как в церковном хоре. Но есть одна странность. В декабре тринадцатого, сразу после убийства Стрельниковой, Грач запросил перевод в другой регион. Рапорт лежит с резолюцией «отказано». Причина отказа — «в связи с незавершённым расследованием».

— Это не странность. Это формальность.

— Формальность, — согласился Серёжа. — Только рапорт он подал двенадцатого декабря. За два дня до убийства.

Я молчал. Машина стояла на светофоре, дворники мерно скрипели по стеклу. Дождь опять начался — мелкий, противный, сентябрьский. В голове крутилась дата. Двенадцатое декабря. За два дня до того, как Елену Стрельникову ударили в висок и бросили в сугробе за торговым центром. Грач уже тогда хотел уйти. Заранее. Словно знал, что что-то случится.

— Вань? Ты тут?

— Тут. Что ещё?

— Ещё — ничего. Всё, что касается дела Стрельниковой, из его личного дела изъято. Вообще. Ни одного упоминания. Как будто он его не вёл. Но я точно помню, что вёл, — ты же сам сказал.

— Я не говорил. Ты откуда знаешь?

Пауза. Потом Серёжа сказал тихо:

— Потому что я видел это дело. В Омске. В две тысячи четырнадцатом, когда разбирали бумаги после перевода. Оно лежало в коробке с пометкой «Новосибирск, нераскрытые». Я тогда стажёром был, просто коробки таскал. И запомнил фамилию. Стрельникова. Красивая фамилия. Я ещё подумал — как птица.

Светофор переключился. Я тронулся.

— Серёжа, подними ту коробку. Если она ещё существует.

— Уже. Нету. Коробки с нераскрытыми делами за тринадцатый год списаны в архив Управления. А архив Управления сгорел в пятнадцатом. Ты же помнишь — короткое замыкание.

Я помнил. В две тысячи пятнадцатом в Омске горел архив УВД. Сгорело почти всё: старые уголовные дела, вещдоки, кадровые документы. Списали на короткое замыкание в проводке. Тогда многие говорили — поджог. Но доказать не смогли.

— Значит, дела больше нет, — сказал я.

— Дела нет. Но есть я. И я его видел.

— Что ты помнишь?

— Помню, что там была ещё одна фамилия. Кроме Грача. Кто-то из Москвы. Запрашивал материалы дела в январе четырнадцатого. Фамилию не вспомню, но помню, что удивился — зачем Москве новосибирское убийство?

Москва. В январе четырнадцатого. За месяц до того, как Грач вышел на пенсию и пропал. Кто-то из столицы интересовался убийством женщины в подземном переходе. Кому это могло быть нужно? И главное — зачем?

— Серёжа, копни запросы из Москвы по новосибирским делам за тот период. Может, что-то осталось в электронке.

— Сделаю. Но, Вань... если там кто-то из больших, ты же понимаешь...

— Понимаю.

— И всё равно полезешь?

Я не ответил. Потому что ответ был очевиден. Я уже полез. Я открыл ящик. Я пошёл к архивариусу. Я узнал, что Грач жив. С каждым шагом я заходил всё глубже в лес, где деревья смыкаются за спиной.

— Я перезвоню, — сказал Серёжа. — Береги себя.

— Ты тоже.

Я сбросил звонок. Машина свернула на Морской проспект. Дождь усилился. Впереди темнели верхушки сосен — Академгородок встречал меня мокрой хвоей и пустыми тротуарами.

Дома пахло ужином. Гречка с курицей — я понял это с порога. Уголёк встретил меня хвостом и мокрым носом в ладонь, сунулся проверить карманы — нет ли чего. Не было. Я потрепал его по холке, повесил куртку на крючок.

Вероника выглянула из кухни. Волосы собраны в хвост, на плечах — старый свитер, который она надела поверх домашней футболки. Уставшая. После ночной смены так и не легла — ждала.

— Ты рано, — сказала она.

— Не очень.

— Для тебя — рано. Есть будешь?

— Да.

Я прошёл на кухню. Сел за круглый стол. Часы на стене тикали с лёгким щелчком — я слышал их даже сквозь шум дождя за окном. Вероника поставила передо мной тарелку, сама села напротив. Есть не стала — просто смотрела, как я ем. Она всегда так делает, когда понимает: что-то не так. Не спрашивает сразу. Ждёт.

Алиса была у себя. Из детской доносилось тихое бормотание — то ли уроки, то ли разговор с игрушками.

— Что за пропажа? — спросила Вероника.

Я отложил ложку. Посмотрел на неё. Она сидела, положив руки на стол. Кольцо серебрилось в свете кухонной лампы. Машинально тронула его пальцем — раз, другой.

— Кассета. Из старого дела. Кто-то забрал.

— И что это значит?

— Это значит, что кто-то не хочет, чтобы её посмотрели.

— А ты хочешь?

— Уже хочу.

Она кивнула. Не «зачем тебе это», не «пусть другие занимаются». Просто кивнула. Потому что знала — я не могу иначе. И ей не нужны были объяснения.

— Ты поэтому звонил Серёже?

— Да.

— Что он сказал?

— Что дело сложнее, чем кажется.

Вероника помолчала. Потом встала, подошла к плите, налила чай. Вернулась. Поставила кружку передо мной.

— Я волнуюсь, — сказала она.

— Я знаю.

— И я не прошу тебя остановиться. Просто... возвращайся домой. Это всё, чего я прошу.

— Возвращаюсь же.

— Не физически. — Она посмотрела мне в глаза. — Ты иногда уходишь в эти дела с головой, и тебя нет. Даже когда ты здесь. Я это чувствую. Алиса — тоже.

Я взял её за руку. Кольцо коснулось моей ладони — холодное, гладкое.

— Я здесь, — сказал я.

Она не ответила. Просто сжала мои пальцы в ответ. И в этом пожатии было всё: «я знаю», «я жду», «я боюсь». Но она не скажет этого вслух. Не потому что не может. А потому что не хочет добавлять мне груза.

Из детской высунулась Алиса. Растрёпанная, в пижаме с динозаврами, в одной руке — тетрадка.

— Папа Ваня! Смотри!

Я отпустил руку Вероники. Алиса подбежала, сунула мне под нос рисунок. Акварель. Лес, тропинка, человек в чёрной куртке с фонариком. И собака рядом.

— Это ты и Уголёк, — объяснила она. — Вы ищете сокровища.

— Сокровища?

— Ну да. Ты же всегда что-то ищешь.

Я посмотрел на рисунок. Человек с фонариком шёл в тёмный лес. Собака бежала впереди.

— Спасибо, — сказал я. — Очень красиво.

— Повесишь на стенку?

— Повешу. Завтра.

Алиса просияла и убежала обратно. Вероника смотрела на меня поверх кружки.

— Она права, — сказала она.

— В чём?

— Ты всегда что-то ищешь.

Я допил чай. Ничего не ответил. Что тут скажешь?

В дверь позвонили.

Уголёк поднял голову. Замер. Потом глухо заворчал — низко, утробно. Он никогда не ворчал на соседей.

Я встал. Вероника тоже поднялась.

— Ждите здесь, — сказал я.

Подошёл к двери. Посмотрел в глазок.

На лестничной площадке стоял мужчина. Лет пятьдесят пять — шестьдесят. Худой. Седой ёжик волос. Очки в тонкой оправе. Одет не по погоде — лёгкий плащ, под ним свитер с высоким горлом. В руке — ничего. Стоял ровно, спокойно, глядя прямо в глазок. Как будто знал, что я на него смотрю.

Я открыл дверь. Не сразу — сначала снял цепочку.

— Вы Метростроев? — спросил мужчина. Голос тихий, без интонации.

— Да. Кто вы?

— Моя фамилия Нестеров. Александр Игоревич. Я бывший коллега Виктора Романовича Грача.

Дождь шумел за его спиной. Стекла на площадке не было — ветер задувал капли прямо на бетонный пол.

— И что вам нужно?

— Поговорить. О кассете.

Я стоял и смотрел на него. Соседская дверь оставалась закрытой. Лампочка над площадкой мигала — прямо как в коридоре управления.

— Откуда вы знаете, где я живу?

— Я знаю о вас многое, Иван. Я знаю, что вы перевелись из Омска. Знаю, что вы раскрыли серию убийств, которая висела двадцать два года. Знаю, что вы не пьёте. Знаю, что у вас пёс по кличке Уголёк и невеста по имени Вероника. И я знаю, что сегодня утром вы открыли пустой ящик в хранилище.

Я молчал.

— Виктор Романович просил меня найти вас. Он хочет встретиться.

— Где он?

— Этого я пока не скажу. Сначала — разговор.