Инга Цохонис Анемойя

Глава 3

Now, here you go again

You say you want your freedom

Well, who am I to keep you down?

It's only right that you should

Play the way you feel it

But listen carefully to the sound

Of your loneliness

Dreams — Fleetwood Mac

Как часто мы видим в фильмах кадры, где перед героем или героиней жизнь проносится буквально за считаные секунды? Чаще всего такие сцены показываются нам либо в режиме замедленной съемки, либо, наоборот, как нарезка из быстро сменяющихся событий. Цель проста — максимально драматизировать момент. Благодаря этому, мы можем почувствовать глубочайший страх, сожаление или ностальгию, которые в данный момент переживает персонаж на экране.

В детстве я фантазировала, что мы все живем в кино, что на самом деле Земля — это такой большой телевизор, а мы маленькие такие человечки, которыми, скорее всего, играется какой-то человек или какие-то люди побольше — Людищи! Увлекательно представлять, что кто-то взял и поставил маму на кухню, чтобы она наконец-то пожарила мои любимые кабачковые оладьи. Еще этот Большой Кто-то мог, например, куда-то перенести меня ночью — поэтому я всегда спала с охраной в виде огромного медведя, которого подарил мне дедушка. Его-то точно никто никуда сдвинуть не сможет, он же огромный! Как его дедушка привез из Одессы в Нижний Новгород, для меня до сих пор загадка.

В какой-то момент — кажется, в начальной школе — моя фантазия начала кипеть после того, как я случайно увидела на старом телевизоре с рябью сериал «Твин Пикс» Дэвида Линча. Я мало что понимала, но эмоционально чувствовала дискомфорт, уязвимость и вместе с тем — уют. До этого моим вниманием могли завладеть только записи балета по центральному телевидению и мультфильмы «Диснея». Ничего удивительного: музыка, танцы, сказка, красота и полет, добро побеждает зло. Все понятно. Но почему меня привлекала картина Линча? Ведь в городке Твин Пикс все было сюрреалистично и странно. А может, именно из-за этой странности я и не могла оторваться от экрана? До сих пор, пересматривая эту историю, не могу сказать, что понимаю Линча — скорее, чувствую, и, кажется, ощущения почти не изменились.

Много лет спустя я отпустила мысли о том, что мы живем в ящике. Училась в лицее, влюблялась в мальчиков… Как-то в выходной я осталась с Янисом дома — родители уехали к друзьям, а я должна была приглядывать за шестилетним братом, мне это даже нравилось.

C того дня, как его принесли из роддома, я постоянно просила дать мне его на ручки или хотя бы уложить спать в коляске, поиграть в улюлюканье. Он был для меня как котенок, которого хотелось тискать, который умилял просто от того, что тихо сопит во сне. Такие обычные дела, как сходить в магазин за хлебом и яйцами, становились маленьким приключением. Я усаживала Яниса в коляску, с нами обязательно выходил наш пес Сандерс — пушистый рыжий комок радости и теплоты породы колли. Янис каждый раз раскрывал глаза, будто видит дорогу, дома, деревья в первый раз. Он радовался открытиям, что его ждали, не меньше, чем мореплаватели в эпоху великих географических открытий. В отличие от тех бесстрашных мужей, ему не нужно было бояться штормов и штилей, недоедания и, как следствие, цинги. В наше путешествие мы всегда брали разнообразные припасы — преимущественно, конечно, такие, чтобы Янис мог их прожевать своими двумя зубами. Я, конечно, тоже их уплетала. Особенно я любила детские печенья, которые буквально таяли на языке. На случай сильного голода у меня с собой всегда было пюре из говядины и цветной капусты — омерзительного цвета, но Янис с удовольствием его ел. Для Сандерса тоже имелись лакомства, он был самым привередливым из нас: как бы сильно он ни проголодался, его ничто не могло заставить съесть хлеб.

Мне бы его привычку! Я ОБОЖАЮ хлеб. Булочки. Жареный на сковороде хлеб. Тосты — это тоже прекрасно, но на сковородке можно приплюснуть кусочек так, что он станет тоньше. Я обычно переворачиваю его руками и приминаю пальцами, чтобы почувствовать тепло. Когда я понимаю, что скатываюсь на эмоциональное дно — жареный хлеб становится для меня незаменимым лекарством. Терапевтическим эффектом обладает его запах, тепло, и даже звук ножа, которым размазываешь тающее масло по хрустящему хлебу. И как вишенка на торте — конечно, dam fine cup of coffee.

С каждым новым путешествием у брата вырастал новый зуб, потом ему уже не нужна была коляска, иногда он даже отправлялся в «плавание до ларька через дорогу» один. Когда возвращался, я знала, что он обязательно принесет мне какой-нибудь сувенир: странный камень, ветку с пупырышками, осколок зеленого стекла с такими гладкими краями, что даже я не смогла бы об него порезаться, а я могла организовать себе травму почти на ровном месте — например, проткнуть себе палец вилкой, пока мыла посуду, или напороться на маникюрные ножницы коленом, пока стригла себе ногти на ногах. Trauma queen.

Это было прекрасное время. У брата еще не было кучи приятелей, шумных компаний, конкуренцию мне составляли только его выдуманные друзья, с которыми он иногда играл в песочнице.

В ТОТ выходной Янис как раз копался в песке. Строил куличик, потом пинал его ногой или просто возил палкой, вырисовывая какие-то иероглифы. Не было ни облачка: чистое, голубое — нет, ярко-голубое — небо. Было так тихо, будто даже мухи перестали жужжать, а ветер просто вдохнул себя внутрь и замер. Я забрала мусорное ведро с кухни, чтобы к приезду родителей все было прибрано (привет, синдром отличницы), и поплелась на мусорку. Попыталась аккуратно открыть калитку, чтобы не нарушить скрипом эту тишину — не получилось. Мысленно я извинилась перед вселенной за свою неуклюжесть. Еще раз пережив этот омерзительный скрип, я вернулась, поднялась на крыльцо, поставила пустое ведро — и меня вдруг поглотил тупой лопающийся звук, а секунду спустя меня будто накрыло водой: вроде бы слышишь все, но через какой-то глухой фильтр. Я с усилием тряхнула головой, как собака, которая выбралась из пруда. На мгновение тело будто перестало меня слушаться, оно просто замерло. Сделав глубокий вдох, я напрягла что было сил все мышцы и сделала шаг, второй, и, наконец, перешла на бег.

Через пару секунд я уже держала брата в охапке. Мы с любопытством и страхом смотрели на Облако. Это было единственное Облако на небе в тот день. Я уже знала о Хиросиме. И теперь передо мной начала проплывать жизнь, которую, как я представила, я сейчас потеряю: наши «путешествия» с братом, занятия плаванием, музыкальная школа и музыка в плеере, джинсы, которые я так хотела, чтобы мама мне купила, но я не смогла в них втиснуться, дни рождения, на которые почти никто не приходил… Брат уткнулся мне в плечо, но не проронил ни звука. Мы простояли, прижавшись намертво друг к другу, как люди на картинках в учебнике истории, которых находили после извержения Везувия, еще несколько минут. Я начала соображать, что, если нас не снесло взрывной волной, возможно, шансы еще есть, но лучше бы зайти в дом. Я позвала Сандерса — обычно его не пускали домой, но сегодня был явно необычный день. Мы устроили на кухне что-то вроде штаба: из подушек дивана соорудили укрытие, утащили туда крекеры и чипсы, включили «Тома и Джерри» и втроем пережидали апокалипсис.

Позже выяснилось, что это был взрыв на газопроводе в паре километров от нашего дома. Сухие строчки из местной газеты говорили о погибшем мальчике-пастухе и сгоревшей корове. В отличие от фильма Тарковского, эта корова не останется в истории искусства — только в моей памяти. Теперь у меня не было сомнений, что наша жизнь — то еще кино. Возможно, даже больше, чем я себе представляла. Янис с того дня больше никогда не общался с воображаемыми друзьями.

— Как думаешь, с мамой все ок? — нарушил молчание Янис.

Мы уже минут двадцать ехали в аэропорт, на фоне звучало NTS Radio. Я уже и не помню, кто его открыл первым, но без него не обходился почти ни один день и тем более ни одна поездка.

«N-T-Ssss», — донесся позывной из динамика.

— Ты с ней так и не созвонился? — почти без удивления спросила я.

— Ну, мы с ней как-то коротко созвонились, она была за рулем, ехала на работу, потом в ритуальные услуги собиралась. Вроде бы бодрячком…

— Думаю, c ней все норм. Они уже давно не вместе, так что… Мне кажется, она ожидала чего-то подобного. Может, даже сделала расклад на Таро, ну, или составила прогноз астрологический… Вот увидишь, еще расскажет, что звезды ей все показали.

В моих словах не было сарказма. Янис это понимал — мама была Суперженщиной, которая управляла бизнесом, успела выучиться на экономиста, психолога, таролога, астролога, вырастить нас и уже пережить бывшего мужа. И ты либо принимаешь тот факт, что до нее, скорее всего, не дорастешь, либо обрекаешь себя на вечное FOMO.

Я считала себя самой большой неудачницей в нашей семье. Сначала хотела стать журналистом, но это быстро меня утомило — зачем мечты, которые в итоге сделают тебя нищим? Потом я грезила стать великой актрисой, и у меня даже неплохо получалось: театр был для меня самым любимым местом все пять лет обучения в университете, вот только перспектива играть одни и те же роли каждый день меня совсем не радовала. После универа я нырнула в мир рекламы и пиара — и вуаля, появились деньги, даже какое-то внятное движение по карьерной лестнице: аккаунт-менеджер, старший пиар-менеджер, пиар-директор, ивент-директор, программный директор. Только один важный гештальт оставался незакрытым — стать писательницей.

Мама к моим метаниям относилась скептически. Наверное, только в последние несколько лет, когда ее саму накрыло волной пресловутого выгорания, поиска чего-то нового, покупки бесконечных курсов, она начала понимать меня куда лучше. Я уже не слышала вздохов в трубку, когда в очередной раз сообщала, что не хочу работать там или там, как мне все надоело, что я хочу свой дом в Италии, сидеть, писать книги и пить холодный «Верментино».

— Да, наверное… Он мне звонил на днях, а я трубку не взял, был на совещании. Потом все хотел перезвонить, но замотался, и вот. Интересно, что он хотел сказать... Хотя, наверное, как обычно: «Привет, как дела? Все хорошо? Ну все давай, пока!» — Он потянулся рукой к бардачку в надежде нащупать электронную сигарету, тут же вспомнил, что она у него в кармане рубашки.

— А я с ним не говорила с моего дня рождения, уже два месяца прошло. Хотя это сложно назвать беседой: «Привет, ну как ты? С днем рождения! Отмечаете? Ну ладно, давай, пока!»

Мы будто пытались нащупать связь: понять, как стоит говорить об отце, о том, что случилось. Мне даже стало немного легче. Я не одна была в каком-то замешательстве, не знала, нормально ли то, как я реагирую на смерть. И вот мы едем. Рядом со мной самый родной человек, которого, как мне раньше казалось, я понимаю без слов, и он тоже понятия не имеет, что с ним происходит. А что лучше всего сделать, когда выдавить слова становится сложнее, чем зубную пасту из почти пустого засохшего тюбика? Конечно, включить музыку! Я взяла телефон, переключила с радио на Spotify, нашла нетленку New York, New York в исполнении Фрэнка Синатры, сделала громче. Мы переглянулись.

— А помнишь?.. — Янис, конечно, знал, что помню.

— А то! Танец Росса и Моники нервно курит в сторонке по сравнению с нашим акробатическим этюдом под этот трек!

Мы начали двигаться в такт музыке, насколько это позволяло пространство машины. Я щелкала пальцами, Янис стучал ладонями по рулю. Фрэнк уже растягивал фразы под конец, мы почти не фальшиво подпевали так громко, как могли.

— Давай еще раз! — Янис взял телефон и поставил трек на повтор.

Снова щелчки, постукивания, топот ног, хор наших голосов, дорога в ночных огнях, тепло и радость. Странная реакция на смерть? Возможно. Какая есть.

Мы так и не сменили песню до самой парковки. Аэропорт был сонный, люди вяло тянули одной рукой багаж, в другой удерживая кофе. Дети то валялись на полу, то скакали, будто съели весь шоколад у Вилли Вонки. Мы быстро прошли все проверки, багаж сдавать не пришлось — с нами была только ручная кладь. Перед глазами проскальзывали полки с парфюмом, брендовыми сумками, сладостями, алкоголем — все, без чего не обходится ни один дьюти-фри. Мы нашли кофейню рядом с нашим гейтом, уселись в углу, чтобы как можно меньше людей проходило мимо, взяли безбожно дорогой кофе, сэндвичи, включили какой-то ролик на YouTube. Один наушник у меня, другой у Яниса: «Юрий будет Дудь, Дудь будет Юрий» — знакомый джингл растворил нас в информационной жвачке. Идеально, чтобы дождаться вылета.

Глава 4

I don't wanna be buried in a pet sematary

I don't want to live my life again

I don't wanna be buried in a pet sematary

I don't want to live my life again

Pet Sematary — Ramones

Женский голос выдернул нас в реальность: «Объявляется посадка на рейс SU 1110 авиакомпании «Аэрофлот» по маршруту Москва – Сочи. Посадка осуществляется через выход номер 15».

Я влила в себя последние пару глотков остывшего кофе вместе с осадком. Холодные пережаренные песчинки хрустели на зубах — с таким же успехом можно было просто разгрызть зернышко робусты. Янис почти на ощупь собрал в кучу свои вещи, повторил мою ошибку, поморщился:

— Да, это тебе не «Твин Пикс»: ни тебе отличного кофе, ни вишневого пирога… Делаем ставки, что в самолете будет еще хуже? Ну почему нельзя варить хороший кофе? Помнишь нашу поездку в Финляндию? У них даже на самой простой заправке всегда был вкусный кофе! Там везде пахло кофе и пончиками! На каждом шагу у тебя отличный musta kahvi. У нас же обязательно будет вонять чебуреками и подгоревшим маслом!

Он продолжал чертыхаться до самого гейта. Я шла в полудреме, уткнувшись глазами в пол, старалась не упустить из виду ноги Яниса и не заблудиться. Та поездка, о которой он сейчас распинался, была нашим последним совместным путешествием. Когда это было? Шесть, восемь лет назад?

— Капельная кофеварка, — пробормотала я.

— Что «капельная»?

— Кофеварка. В Финляндии везде капельные кофеварки, это очень удобно наварил — несколько литров кофе, поставил подогреваться и разливаешь по одному евро жаждущим.

Воспоминания о днях, когда мы вместе путешествовали, ударили мне в нос ароматом кофе с пончиками. Корица, кардамон, сахарная пудра, теплое рыхлое тесто… Глоток musta kahvia, иногда — с kerma или maito; имбирное печенье… Ржаные пирожки с рисовой кашей karjalanpiirakka — кажется, что это самое отвратительное сочетание на свете, но так до того, как попробуешь mannapuuro — то же самое, но уже с начинкой из манной каши. Кровяные колбаски, безбожно дорогое пиво, minttu, которую добавляют почти везде, так же как и лакрицу…

О, лакрица у финнов — это культ, удивительно, что у них нет церкви, где бы они могли поклоняться богу лакрицы. Мороженое с копченой лакрицей, бургеры с соусом из лакрицы, салаты с лакричной заправкой… И, наконец, как вишенка на торте — лакричная пицца с соусом salmiakki, что буквально значит «соленая лакрица». Я остановилась на любви к лакричному мармеладу и фильму «Лакричная пицца» Пола Томаса Андерсона. Фильм не имел ничего общего с лакрицей, режиссер лишь ностальгировал по семидесятым и сети магазинов с виниловым пластинками, которая так и называлась — Licorice Pizza. Все из-за того, что пластинки стояли на больших стеллажах, будто кусочки черной пиццы в печи. Сейчас, к слову, среди самых удивительных форм конфет в Финляндии можно найти и лакрицу в форме пластинки. Угольно-черная с бескомпромиссным вкусом, который встряхнет тебя, возможно, даже лучше чашечки двойного эспрессо.

Я оглянулась на магазин сладостей, мимо которого мы пробегали:

— Янис, подожди, можно я быстро?..

— Агнес, ну камон, там уже посадка! — Я указала на стенд, усыпанный сладостями, будто новогодняя елка. — Ок, давай только быстро, мне возьми вон те черные, лакричные.

Я, как ребенок, почти вприпрыжку побежала к магазину, сорвала со стеллажа ассорти, в последний момент захватила еще огромную шоколадку Lindt. Да, тоже с лакрицей.

— Оплата картой, пакет не нужен, спасибо! — Одной рукой я сгребла добычу, другой достала кошелек, вжух! — и я уже скользила по гладкому полу дьюти-фри обратно к Янису.

Ожидание в очереди на посадку скрасилось шуршанием обертки и дегустацией вкусов ассорти; шоколад я оставила на потом.

— Вот бы снова вместе поехать в Финляндию! Ты, я, Мистер Дарси и Алла! Было бы круто… Марго наверняка будет рада и даже примет нашу компанию на постой!

Марго, моя лучшая подруга, уже давно переехала в Тампере, второй по значимости город на юге Финляндии, и при любой возможности зазывала нас в гости. Пожалуй, она единственный человек, с которым у меня не терялась связь, даже когда мы не виделись годами. Расстояния беспощадно заканчивают кучу отношений — а те, что выдерживают подобные испытания, остаются на всю жизнь.

— Да, наверное… Но ведь это надо у всех графики согласовать, чтобы отпуск совпал. Сложно это. И вообще, ты, кажется, не особо любишь Аллу? — Брат со скепсисом посмотрел на меня, продолжая жевать конфету. — Уффф, ядреная лакрица, то, что надо!

— Нормально я отношусь к Алле. Не могу же я ей постоянно дифирамбы петь! Просто у тебя всегда первым делом Алла: надо спросить у Аллы, мы с Аллой то, мы с Аллой сё… — Я демонстративно кривлялась с набитым конфетами ртом, закатив глаза.

— Ну вот, опять, я же говорю!

— Ой, ладно, не хочешь, значит, не хочешь. Вот еще, уговаривать тебя!

Подошла наша очередь проходить в самолет, мы показали посадочные талоны.

— Я подумаю, может, что-то и получится, — сказал Янис, пока мы укладывали сумки на полки над сиденьями.

— Угу, — пробурчала я.

Как только мы устроились в креслах, я поняла, что не в силах противостоять усталости, так что позволила себе задремать и даже пропустить подачу напитков, безвкусных сэндвичей и жестких яблок. Сквозь сон я услышала, как Янис попросил два пледа: одним заботливо укрыл меня, другой положил себе под голову. Я почувствовала себя парадоксально уютно и спокойно. Как бы сказал отец: «Сегодня уже случилось плохое, так что остаток дня должен быть хорошим!» Он почему-то был уверен, что особенно перед поездкой обязательно должно что-то произойти: спустить колесо, разбиться стакан, разыграться диарея. Даже если мы уже отъехали от дома, забыли что-то и вернулись — это просто замечательно, считал он, ведь больше ничего не должно омрачить наш день. Забавно, как подобные детали впаиваются в нашу память. И хотя я не верила в приметы и предсказания, мне становилось спокойнее, когда что-то плохое уже случалось.

— Агнес, как ты? Прости, что пропал тогда, я был не в себе, паршивый, в общем-то, из меня отец вышел… — Он помялся с ноги на ногу, пригладил рукой седые густые волосы, сдвинул очки глубже на переносицу.

Осенний парк: стеклянный морозный воздух окутывал деревья: на дорожках белым отпечатался уже почти зимний холод. На отце серый свитер крупной вязки, черное пальто в пол на крупных пуговицах, широкие шерстяные брюки — он выглядел так, будто грек решил одеться, как датчанин или швед: простота и лаконичность.

— Давай сходим куда-нибудь, выпьем кофе, поговорим? Я тут наконец-то решился открыть свой маленький бизнес… Кофейня с книжным магазином и всякими мелочами, ну, знаешь, канцтовары и прочая ерунда. Тебе вроде бы такое нравится?

— Ого-о-о-о… — Я стояла, будто меня прибили к полу; хотела его обнять, чтобы ощутить, что вот он — здесь, он точно вернулся; пыталась продолжить разговор, но вместо этого открывала рот, будто рыбка.

— Ну, что, пошли? — Отец протянул руку, сухая шершавая ладонь обхватила мою, он развернулся и потащил меня за собой.

Впереди между деревьями появилась дверь, запахло кофе; жужжащий гул посетителей, звяканье приборов; где-то далеко на кухне моют посуду, фарфоровые тарелки бьются друг о друга в надежде не превратиться в груду осколков. Дверь открылась, навстречу нам вышла девушка, будто только что закончившая серфить.

Мы сделали шаг вперед — декорации резко сменились: тяжелая со спертым, будто в подвале, воздухом комната, стены сжимали пространство своим удушающе грязно-желтым цветом. Аромат кофе сменился на купаж из ДСП, отсыревших обоев, старого подъезда с ноткой кошачьей мочи и проросшей картошки. Одна-единственная лампочка безжизненно свисала с потолка, издавая будто предсмертные стоны в попытках осветить комнату. По углам висела крупная, плотная, словно пряжа, паутина, а под ногами хрустели гравий и земля вперемешку с песком.

Я посмотрела на свою ладонь — и поняла, что отец больше не держит меня за руку. Подняла глаза. Посреди этого подвала стояла железная кровать, как в старых больницах, с провисающим дном из множества пружин. На кровати лежал отец. На месте густых седых волос — жидкие струнки, зализанные назад, чтобы скрыть лысину. Глаза впали так, будто вот-вот можно будет увидеть череп; из-под серо-грязного одеяла виднелись худые истощенные плечи. Отец потянул ко мне руку — я отшатнулась, хотела отпрыгнуть, будто героиня из фильмов про зомби. Но вместо этого уставилась на его руку — точно как олень, не способный оторваться от света фар.

Кожа у отца была серовато-желтого оттенка, местами с легким бурым подтоном — будто офсетная бумага самого низкого качества, которую используют для печати дешевых изданий романов Стивена Кинга. Cквозь нее бледно-синими, почти серыми чернилами еле-еле виднелись вены. Отец тянулся ко мне все ближе, пытался что-то сказать, но я не могла разобрать ни слова. Наконец я поборола коктейль из страха и отвращения, подошла вплотную к кровати, нагнулась и внимательно прислушалась.

— Рыба или мясо? Рыба или мясо, Агнес?

Меня силой выбросило из сна, и еще несколько мгновений я будто зависла в сонном параличе. Пассажиры самолета суетились, доставали ручную кладь, кто-то успокаивал детей, некоторые уже отзванивались близким со словами: «Я приземлился, да, сейчас в отель, а завтра на пляж».