Полная версия:
Илья Коршун Корпушов Эксперимент «Социум». Отчуждение
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я забыл, как здесь громко. В камере тишина была абсолютной, и даже собственное дыхание казалось событием. Здесь — звуки рождались повсюду, одновременно, без пауз. Сирена где-то вдалеке — нарастающий вой, похожий на боль. Рёв мотора — грузовик проехал, воздух дрогнул. Голоса — обрывки фраз, смех, кашель, шаги. И под всем этим — низкий, непрерывный гул города, как работа гигантской вентиляции, только без ритма и без шипения.
Я замер на крыльце. Солнце? Нет, облака. Свет — ровный, рассеянный, без мерцания. Неправильный. Но глаза болели от него — после месяца искусственного освещения любой естественный свет казался пыткой. Я прищурился, поднял воротник куртки, надвинул капюшон — не от холода, от защиты. Мне нужно было уменьшить сенсорное поле. Сделать мир уже, чем он есть.
До магазина — метров двадцать. Через дорогу. Я смотрел на витрину, на вывеску, на двери, которые открывались и закрывались, выпуская и впуская людей. Они двигались легко, не думая о каждом шаге. Не считали. Не боялись. Как им это удаётся? Я пересёк дорогу — не по зебре, напрямую, потому что зебра была в стороне, а я боялся отклониться от прямой линии между крыльцом и дверью магазина. Прямая — безопасно. Искривление — риск.
Почти сбил женщину с коляской. Она охнула, отдёрнула ребёнка. Я не извинился — слова застряли. Прошёл мимо, чувствуя её взгляд на своей спине. Ускорил шаг. Пятнадцать шагов до двери магазина. Ровно. Остановился перед стеклом. Внутри — яркий свет, ряды, тележки. И люди. Много. Я сжал кулаки в карманах, нащупал шершавые купюры. Деньги — пропуск. Еда — топливо. Нужно войти.
Вошел. Магазин
Звонок над дверью — колокольчик. Механический, дешёвый. Он звякнул, когда я переступил порог. Звякнул — и у меня дёрнулась рука. Колокольчик Павлова. Еды пока нет, а рефлекс уже включился. Я замер у входа, пропуская других людей. Они обходили меня, не обращая внимания. Я был частью интерьера — столб, тумба, инородное тело.
Запахи. Хлеб, кофе, сыр, дезодорант, чистящее средство, чужая духота. Всё сразу. Я задышал ртом, чтобы фильтровать. Не помогало. Голова закружилась. Я нащупал стену — холодная плитка, гладкая, почти как в камере. Прижался спиной. Теперь вижу весь зал. Два выхода — главный и запасной. Кассы — три. Людей — человек двадцать. Движение — хаотичное, но не сталкиваются. Есть невидимые правила. Я не знаю их.
Хлеб. Нужен хлеб. И вода. И яблоки — как в камере, на завтрак. Я пошёл вдоль стены, держась за неё рукой. Плитка сменилась пластиком, потом деревом. Миновал стеллажи с крупами, консервами, сладостями. Всё это мелькало перед глазами цветными пятнами — красное, жёлтое, зелёное. Слишком ярко. Слишком. Нашёл хлеб. Взял упаковку — пластик зашуршал, как шепот. Положил в корзину, которую взял автоматически, даже не заметив, как.
Вода. Стеллаж с бутылками — прозрачный пластик, этикетки, синее, зелёное. Взял две полторашки. Тяжёлые. Яблоки — ящик с фруктами, красные, жёлтые, с пятнышками. Понюхал — запах сладкий, живой. В камере яблоки пахли бумагой. Здесь — землёй, солнцем, садом. Я взял три. Положил в корзину.
Касса. Очередь. Три человека передо мной. Я смотрел на их спины, на затылки. Они переговаривались, бросали мелочь, улыбались кассиру. Кассир — девушка, лет двадцать, с яркими розовыми волосами. Не та, что вчера. Она пробивала товар быстро, пальцы летали. Моя очередь. Я подошёл, поставил корзину, выложил покупки. Девушка посмотрела на меня, улыбнулась — дежурно, механически. Тоже рефлекс.
— Пакет нужен?
Я не понял вопроса. Пакет? Зачем? В камере еду приносили на подносе. Я отрицательно покачал головой. Она назвала сумму. Я достал купюры, протянул. Она взяла, дала сдачу — монеты зазвенели, покатились по ленте. Я собрал их дрожащими пальцами. Схватил хлеб, воду, яблоки. Повернулся. Пошёл к выходу. Колокольчик звякнул снова. Я вышел.
Стоял на улице, прижимая покупки к груди, как спасательный круг. Дышал часто, поверхностно. Мир шумел, гудел, жил своей жизнью, в которой мне не было места. Но у меня был хлеб. И вода. И яблоки. Значит, следующий приём пищи состоится. Не по расписанию, но состоится.
Квартира
Обратный путь — быстрее. Я почти бежал, пересёк дорогу, взлетел по ступенькам — один, два, три… сбился со счёта, неважно. Дверь, ключ, замок щёлкнул — другой щелчок, не как люк, но тоже щёлканье. Я закрыл дверь изнутри, задвинул засов (в камере не было засова — засов означал, что можно запереться, но в камере запирали меня). Теперь запирался я сам.
Сполз по двери на пол. Пакет с хлебом упал рядом. Я открыл бутылку воды — крышка с хрустом отломилась, брызги на лицо. Пил большими глотками, вода текла по подбородку, по шее, холодная, живая. Отдышался. Потом разорвал упаковку хлеба, откусил — сухой, пресный, безвкусный. Но это была еда. Самостоятельно добытая. Не из люка. Не по щелчку. Мой первый самостоятельный приём пищи.
Яблоко. Я откусил — хруст, сок, кисло-сладкий взрыв. Закрыл глаза. Текстура, вкус, звук — всё это было там, в камере, но там фрукты были частью расписания. Здесь — частью моего решения. Я съел яблоко до огрызка, потом ещё одно. Воду допил. Хлеб убрал в пакет.
И тогда я понял, что сделал. Я вышел. Купил еду. Заплатил. Вернулся. Никто не схватил меня, не запер, не сказал, что я нарушил протокол. Социум принял мою аномалию — не заметил её. Я прошёл. Как нормальный.
Но нормальный ли я? Сижу на полу в прихожей, обнимаю пакет с хлебом, и внутри, где-то под рёбрами, пульсирует мысль: «Они смотрели. Те, в магазине. Девушка с розовыми волосами. Она улыбнулась слишком широко. Может быть, она одна из них? Агент, внедрённый в систему? Проверяет, как я реагирую на стандартный диалог?»
Я достаю дневник. Впервые за этот день беру ручку. Бумага шершавая — та же, что в камере. Я сохранил её в пакете. Теперь пишу:
«День 33. Выход в социум.
Покупка продуктов — успешно. Контакты — минимальны, но зафиксированы. Аномалий поведения (моих) не выявлено. Но: навязчивое подозрение — система наблюдения расширена. Магазин — поле с камерами. Кассир — потенциальный агент. Улыбка — слишком стандартная.
Вывод: не доверять видимой доброжелательности. Продолжать имитацию, но сохранять бдительность. Отчуждение не уменьшилось. Оно трансформировалось в метод выживания. Телефон молчит. Я жду. Но теперь я знаю: еду можно добыть самостоятельно. Это даёт иллюзию контроля. Иллюзия — тоже топливо. Следующий этап — повторить выход. Завтра. Или послезавтра. Когда кончится хлеб. Сейчас — сидеть. Дышать. Ждать звонка.»
Я закрываю дневник. Кладу ручку рядом. Смотрю на телефон. Он чёрный, молчаливый, тяжёлый. На тумбе. В полуметре от меня.
Сколько ещё он будет молчать? День? Неделю? Год? Я не знаю. И это незнание — новая форма мерцания. Оно внутри. Оно не выключается.
За окном темнеет. Свет в комнате я не включаю. Полумрак. Тени. Мои. И телефон. Я ложусь на пол, свернувшись калачиком, подложив пакет с хлебом под голову. Твёрдое, как подушка в камере. Закрываю глаза. Гул холодильника. Щелчок трубы. Шаги сверху — сосед ходит.
Никто не звонит. Никто не придёт.
Я должен сам себя кормить. Сам себя запирать. Сам себя наблюдать.
Это новая фаза. Её название — Одиночество без стен.
Я засыпаю с мыслью, что завтра придётся выйти снова. Но сейчас — спать. Под мерцанием, которого нет. Слыша звонок, которого не было. Будучи человеком, которым я больше не являюсь.
День 33 закончился. Телефон молчит. Я жив. Пока.
— Запись сделана на полу прихожей, при свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь щель в шторах. Ручка почти пустая. Бумага промокла от пота. Но протокол должен быть продолжен. Система требует данных. Даже когда система молчит.
ДЕНЬ 34. РИТУАЛЫ НОВОЙ РУТИНЫ
05:47
Проснулся за тринадцать минут до рассвета. Не от света — его не было, только серая муть за шторами. Проснулся от тишины. Холодильник замолк час назад, трубы не щёлкали, соседи не ходили. Город затихал в этот предутренний час, и тишина стала почти абсолютной. Почти. Не хватало ровного шипения вентиляции. Не хватало белого, безликого света, который заливает комнату в 06:00. Здесь тьма была густой, маслянистой, с запахом собственного дыхания и пыли.
Я лежал на полу в прихожей, свернувшись калачиком. Пакет с хлебом — под головой, как подушка. Бутылка воды — в изголовье, прижатая к стене, чтобы не укатилась. Телефон на тумбе — чёрный силуэт на сером фоне окна. Я смотрел на него сквозь приоткрытые веки. Он не изменился. Не зазвонил. Не мигнул лампочкой — на нём не было лампочек. Просто молчащий чёрный ящик, внутри которого спит электричество.
Тело затекло. Левый бок онемел, рука под головой потеряла чувствительность. Я перевернулся — позвонки хрустнули, сухо, как ломаемые спички. Сесть не смог — пришлось отползти к стене, привалиться спиной к обоям. Тиснение ромбиками впилось в лопатки. Холодно. В камере температура была стабильной — ни жарко, ни холодно. Здесь — сквозняк из-под двери тянул по полу ледяными струйками. Я подтянул колени к подбородку, обхватил их руками. Поза эмбриона. Поза возвращения. Но возвращаться было некуда.
Желудок напомнил о себе — не урчанием, а тупым, ноющим давлением под рёбрами. Вчерашнее яблоко и кусок хлеба уже переварились. Организм требовал следующей порции. Я посмотрел на пакет — там оставалась половина буханки, одно яблоко и полторы литра воды. Запас на день. Может, на два, если экономить. Но экономия — это риск. В камере порции были строго рассчитаны, я никогда не голодал. Здесь — я сам себе распределитель. Сам себе люк. И если я ошибусь — пенять буду только на себя.
Эта мысль принесла странное облегчение. Система не кормит — значит, я не обязан подчиняться её ритму. Но тут же пришла другая — более тревожная: если я сам себя кормлю, значит, система за мной больше не наблюдает? Или наблюдает, но по-другому? Телефон молчит — это не значит, что они отключились. Молчание — тоже форма наблюдения. Тишина — лучший микрофон.
Я встал. Ноги держали лучше, чем вчера. Прошёлся по прихожей — три шага до стены, разворот, три обратно. Добавил ещё три — получилось шесть в одну сторону. Комната позволяла больше, но я боялся расширять периметр. Маленькое пространство — безопасно. Большое — неизвестность. Я остановился на шести. Потом заставил себя зайти в ванную.
06:30
Ванная комната оказалась ловушкой. Маленькое помещение, кафель, зеркало, душевая кабина без двери — только шторка, пластиковая, с затёками. Унитаз, раковина, кран. Всё чужое, пахнущее чужим мылом и сыростью. Я включил свет — лампочка под потолком моргнула дважды и загорелась ровно, без мерцания. Никакого доверия. Моргнула — значит, может и погаснуть. Я стоял на пороге, сжимая дверной косяк.
В камере санузел был таким же тесным, но там стены поглощали звук, и свет был частью системы — надёжной, предсказуемой. Здесь — всё ненадёжно. Кран капал — капля каждые четыре секунды. Я насчитал десять капель, потом сбился. Не ритмично. То три секунды, то пять. Хаос. Я подошёл к раковине, открыл кран полностью — вода хлынула шумно, напор сильный, ударил в стенки раковины белой пеной. Умылся. Вода холодная, обожгла лицо. Хорошо — боль проясняет сознание.
Посмотрел в зеркало. Оттуда смотрел чужой человек. Бледный, с тёмными кругами под глазами. Скулы выступают резче, чем месяц назад. Глаза — без блеска, как у рыбы на прилавке. Я провёл пальцем по лицу — кожа сухая, шершавая, небритая. В камере брился раз в неделю, когда привозили одноразовые станки. Здесь — нет станков. Только моя старая электробритва, которую я нашёл в ящике. Заряжена? Не помню. Включил — зажужжала, ровно, почти как шипение вентиляции. Побрился. Смотрел, как падают волоски в раковину, смешиваются с каплями воды. Мелкие, чёрные, живые. Часть меня, отделившаяся и ушедшая в слив.
Потом заставил себя встать под душ. Разделся. Снял лабораторную рубашку впервые за два дня. Она пахла той комнатой — антисептиком и ничем. Я повесил её на крючок, рядом с чужим халатом. Голый, стоял под струями. Вода тёплая, но не горячая — колонка, наверное, не настроена. Я закрыл глаза. Думал о том, что в душевой кабине камеры я боялся мыться на 11-й день — когда свет мерцал и казалось, что за шторкой кто-то стоит. Здесь страха не было. Было отвращение. К грязи, к поту, к запаху собственного тела, которое жило два дня без гигиены. Я намылился чужим мылом, смыл пену. Вода уносила частицы меня в трубы, в городскую канализацию, в большую систему, о которой я ничего не знал.
Выключил кран. Тишина. Только капли падают с тела на кафель. Я стоял мокрый, смотрел на свои пальцы — морщинистые от воды. Потом вытерся чужим полотенцем, надел лабораторную рубашку обратно. Она была влажной — я не высушился полностью. Влажность прилипла к телу, как вторая кожа. Приемлемо.
08:00
Завтрак. Я достал хлеб, отрезал два ломтя ножом — кухонным, тупым, с зазубринами. В камере хлеб уже был нарезан. Здесь — резал сам. Звук — скрип лезвия по корке, крошки на столе. Я собрал их пальцем и съел. Потом очистил яблоко — кожура длинной спиралью упала на газету, которую я постелил на стол. Газета называлась «Вечерний город». Я прочитал заголовок: «Ремонт теплосетей отложен до осени». Чужая жизнь. Чужие проблемы. Я даже не знал, какой сейчас месяц.
Ел медленно. Хлеб — без масла, без ничего. Яблоко — кислое, с плотной мякотью. Вода — из бутылки, тёплая, пластиковая на вкус. Всё это было «топливом», но не было частью расписания. Я сам решил, когда есть. Сам выбрал — хлеб и яблоко, а не овсянку и не кашу. Свобода выбора. Раньше я мечтал о ней. Теперь она казалась лишней. Слишком много переменных. Слишком много решений, которые нужно принимать без системы.
После еды — уборка. Я вымыл посуду — одну тарелку, один стакан, один нож. Пальцы помнили, как мыть поднос в камере — быстро, без мыла, просто сполоснуть. Здесь я использовал моющее средство — жёлтую жидкость с резким лимонным запахом. Пена скользила по тарелке, смывала крошки. Я полоскал долго, пока вода не стала прозрачной. Потом вытер всё полотенцем и поставил на сушку. Порядок. Ритуал.
В камере ритуалы были навязаны. Здесь — я создавал их сам. Это давало иллюзию контроля. Иллюзию, за которой, как за стеной из пенопласта, скрывалась та же пустота.
10:00
Телефон не зазвонил. Я проверил — снял трубку, приложил к уху. Тишина. Не гудок, не шорох, не щелчок. Абсолютная электрическая тишина. Я подул в микрофон — слабый ветер, никакого отклика. Положил трубку на место. Чёрный ящик продолжал свою игру.
Я сел на пол в прихожей — место стало постоянным. Спиной к двум стенам, лицом к двери. Телефон — в поле зрения. Дневник — на коленях. Ручка — в руке. Я открыл чистый лист. Бумага была той же, что в камере — плотная, слегка шероховатая, с лёгким желтоватым оттенком. Я провёл пальцем по пустой странице. Она ждала. Ждала слов, цифр, признаний, протокола.
Я начал писать. Не отчёт — скорее, перечисление:
«День 34. Утро. Гигиена выполнена. Завтрак: хлеб (2 ломтя), яблоко (1 шт.), вода (250 мл). Расписание: ещё не установлено. Сон: 5—6 часов, прерывистый. Телефон: молчит. Выводы: система не даёт о себе знать. Возможно, это — проверка автономности. Возможно, они ждут, когда я позвоню сам. Но я не знаю номера. Никто не оставил номера. Ни одной цифры. Только „мы вам перезвоним“. Значит, звонок — их prerogative. Моя задача — ждать. И фиксировать.»
Я перечитал написанное. Сухо. Слишком сухо. Как протокол вскрытия. Но внутри кипело. Где-то под диафрагмой, между желудком и сердцем, пульсировал комок тревоги. Он не имел формы, но имел вес. Каждые полчаса он напоминал о себе — коротким спазмом, как будто внутренний орган сокращался, проверяя, на месте ли я.
Я записал:
«Физические ощущения: давление под ложечкой, периодические спазмы. Тремор пальцев — слабый, но постоянный. Влажность ладоней. Сухость во рту, несмотря на воду. Слух: обострён до паранойи — слышу, как в соседней квартире скрипит половица, как за стеной капает вода, как в подъезде хлопает дверь лифта. Восприятие: мир слишком громкий, слишком резкий, слишком цветной. Мои фильтры сломаны. После месяца стерильной тишины каждый звук — как удар.»
Я отложил ручку. Дневник закрыл. Смотреть на пустые страницы было тяжело — они отражали мою внутреннюю пустоту. Зато пол в прихожей был честным. Он был холодным, твёрдым, шершавым. Я лёг на него щекой, чувствуя каждую пылинку. Закрыл глаза. Внутри — мерцание фосфенов. Зелёные, красные, жёлтые пятна. Как та лампа. Я считал их до ста, потом сбился.
13:00
Обеденное время. В камере сейчас открылся бы люк с супом и котлетой. Я даже вспомнил вкус — чечевица, паровая индейка, пресный хлеб. Съедобно. Функционально. Здесь — я достал последнее яблоко. Откусил половину. Сок потёк по пальцам. Я слизал его — кислый, живой. Вторая половина — на вечер. Экономлю.
Хлеб кончится завтра. Значит, завтра нужно снова идти в магазин. Мысль о повторном выходе вызвала не страх, а тупую, тягучую усталость. Снова одеваться. Снова считать шаги. Снова стоять в очереди, смотреть на чужие лица, слушать звонок колокольчика. Снова притворяться нормальным. Я не хотел. Но есть хотелось сильнее.
Я поел. Убрал крошки. Потом лёг на пол и пролежал час без движения, глядя в потолок. На потолке была трещина — тонкая, извилистая, похожая на молнию. Я проследил её взглядом от стены до люстры. Люстра — трёхрожковая, с плафонами в виде цветов. Чужой вкус. Чужая жизнь. Я представил, как прежний хозяин квартиры — тот, кто жил здесь до меня — выбирал эту люстру, вешал её, включал, выключал. Он был нормальным. Он ходил на работу, общался с друзьями, смеялся. Потом он уехал — или умер, или просто сдал квартиру. А теперь здесь лежу я, Образец №9, и считаю трещины на потолке, потому что не могу смотреть в телефон, который молчит.
В 14:00 я сел
Написал в дневнике:
«Психическое состояние: диссоциация. Я наблюдаю за собой со стороны. Кто-то — назовём его „прежний Илья“ — лежит на полу в чужой квартире и ест яблоко. А я — настоящий — сижу внутри его головы и веду протокол. Мы разделены. Мы — не одно и то же. Прежний Илья хочет встать, включить телевизор, услышать человеческий голос. Я, наблюдатель, запрещаю — телевизор это шум, а шум маскирует сигналы системы. Я должен слышать телефон. Всегда. Даже во сне. Особенно во сне.»
Закончив писать, я положил ручку на дневник, а дневник — на пол рядом с собой. Глаза слипались. Тело требовало сна — не того тревожного полусна, что был ночью, а глубокого, животного, выключающего сознание. Я позволил себе закрыть глаза. Внутри — мерцание. Снаружи — тишина. Телефон на тумбе — чёрный силуэт. Я уснул.
16:30
Проснулся от звука. Резкого, громкого, металлического. Сердце подскочило к горлу, я сел, ударившись головой о косяк. Звук повторился — и я узнал. Дверной звонок. Кто-то нажал кнопку на лестничной клетке.
Я замер. Звонок прозвенел третий раз — навязчиво, требовательно. Четыре коротких гудка, как в старых квартирах. Потом тишина. Я смотрел на дверь, не двигаясь. Пальцы впились в линолеум. Кто это? Соседи? Белые халаты? Агенты системы? Доставка? Но я ничего не заказывал. У меня нет телефона, чтобы заказывать. Я даже не знаю адреса — точного, с индексом.
Четвёртый звонок — длинный, почти пять секунд. Потом шаги. Удаляющиеся. Тяжёлые, мужские, с волочением. Я слышал, как они прошли мимо моей двери, остановились у лифта, потом — металлический лязг, двери закрылись, и шаги исчезли.
Я выдохнул. Воздух вырвался с хрипом, как из проколотого шара. Руки тряслись. Я прижал их к груди, сжал в замок. Не звонок телефона. Дверной звонок. Чужая ошибка. Или проверка?
Я подполз к двери, прижался ухом к замочной скважине. В неё дуло холодным воздухом и пахло табачным дымом. Тишина. Никого. Я остался сидеть у двери, слушая. Внутренний голос шептал: «Они проверяют, дома ли ты. Хотят увидеть, как ты реагируешь. Запишут в протокол: „Образец №9 не открыл дверь. Избегает контакта. Стадия — углублённое отчуждение.“»
Я не открыл. И не открою. Никогда. Если они хотят войти — пусть звонят по телефону. Телефон — их канал. Дверь — моя последняя стена.
18:00
В камере сейчас — ужин. Рыба, рис, брокколи. Я представил запах — пар, белое филе, капля лимона. Сглотнул. Желудок сжался. Доел вторую половину яблока — кожуру тоже, мелко пережёвывая, чтобы обмануть голод. Воды выпил стакан. Не насытился, но перестало сосать под ложечкой.
Стемнело. Я не включал свет. Сидел в полумраке, глядя на телефон. За окном зажглись фонари — жёлтые, ровные, без мерцания. Напротив, в доме через дорогу, загорались окна. В одном — женщина поливала цветы на подоконнике. В другом — мужчина смотрел телевизор, синий свет падал на его лицо. Жизни. Там, за стеклом. Но я смотрел на них, как смотрел бы на аквариумных рыбок — с любопытством, смешанным с отстранением. Они не знают, что я здесь. Не знают, что я наблюдаю. Не знают, что их окна — мои люки в чужую реальность.
Я взял дневник, открыл на новой странице, записал итог дня:
«День 34. Итоги.
Физика: сон недостаточный, питание минимальное. Голод — умеренный. Гигиена — восстановлена. Тремор — сохраняется.
Психика: обострённая бдительность. Звонок в дверь — ложная тревога. Реакция — замирание. Избегание контакта — подтверждённый паттерн.
Восприятие: время потеряло структуру. Без люков и света я существую в хаосе. Попытка создать собственное расписание — частично успешна (гигиена, приёмы пищи). Но внутренний хронометр всё ещё привязан к лабораторному циклу. Я просыпаюсь в 06:00, голодаю в 09:00, 13:00, 18:00. Тело помнит. Мозг — тем более.
Телефон: молчит. Тревога: нарастает. Ожидание звонка стало фоновым шумом, более громким, чем уличный гул.
Завтра: повторный выход в магазин. Запас продуктов на исходе. Необходимо составить список — короткий, чёткий. Минимум контактов. Максимум эффективности.
Вывод: Отчуждение не отступает. Оно меняет форму — от стен к телу, от тела к сознанию. Я больше не в камере. Камера во мне. И я её единственный надзиратель и единственный заключённый.»
Я закрыл дневник. Положил ручку сверху. Встал — ноги затекли, прошёлся шесть шагов до кухни, попил воды. Вернулся. Лёг на пол, спиной к стене, лицом к телефону.
Он молчал. Чёрный, тяжёлый, непроницаемый. Но я знал: в нём спит голос. Он проснётся. Не сегодня, не завтра, но проснётся.
И тогда я услышу: «Образец №9. Следующий этап.»
Я закрыл глаза. Под веками мерцали фосфены. Я считал их до ста. До двухсот. Сбился. Уснул с мыслью о том, что завтра придётся выйти.
День 34 закончился. Ничего не произошло. Но ожидание события стало самим событием.
— Запись завершена в 22:15 по внутренним часам. Свет не включал. Телефон молчал. Спать — на полу, подложив под голову пакет с хлебом. Завтра — магазин. Завтра — новый день в эксперименте, который никогда не закончится.
