Родителей я помню плохо. Скорее не помню совсем. Они погибли в ДТП, когда я был совсем маленьким. Отец сел за руль пьяным и вылетел с дороги. Год после их гибели, как раз год перед школой, прошел для меня в какой-то густой тьме.
На воспитание меня отдали бабушке. Так я оказался в глухом черниговском селе Вересочь. Кроме красивого названия в селе больше ничего хорошего не было. Может быть, я отношусь к нему предвзято, все-таки у нас была замусоренная степь и заброшенные поля, зимой снег по колено, а летом – узенькая речка, заросшая камышом и дискотека в школе. Но для меня вся деревенская романтика была затуманена щемящим чувством одиночества.
Однажды зимой я катался на санках. Ну как катался… Шел вдоль реки с санками на веревочке пока не дошел до леса километрах в пяти от дома. Лес был не таким уж большим, но увязая в снегу по колено я шел вдаль от дома, смотрел в темнеющее небо с высыпавшими звездами и вдруг отчетливо понял, кем я хочу быть и чем хочу заниматься. Хочу путешествовать. Не столько от того, что хочу увидеть другие страны, сколько потому, что мне доставляет наслаждение процесс движения, состояние странствия. В пути я чувствовал уверенность в себе, чувствовал себя на своем месте. Мне было хорошо, легко и просто – просто идти. И еще, путешествуя, я мог уйти из дома в селе Вересочь.
Двери в бабушкином доме солидно скрипели, а на пружинных кроватях подушки лежали такими высокими пирамидами, что нечего было и думать сесть на кровать. Родительскую квартиру забрали, так как это было служебное жилье. Осиротевшему сыну украинского офицера досталось только дурацкое русское имя – Иван. Меня угнетало все. Бабушкины заботы покушал я или не покушал. Ее слезы при виде пенсии завернутой в платочек. Входя в калитку, я внутренне сжимался в комок несчастий.
В младших классах я открыл для себя существование библиотеки. Сначала школьной, а потом сельской. Сельская библиотека находилась в длинном пакгаузе вместе с сельпо и почтой. На рассохшемся деревянном столе в помещении почты стояла чернильница-непроливайка и перьевая ручка. Фиолетовые чернила впитывались в клетчатые странички тетради. Так я открыл для себя таинство письменного слова. Макать перо в чернила, сушить страничку после написанного. В этом было настоящее искусство создания слов. Этим мое образование, в сущности, и завершилось. Слова «косинус» или «параллелограмм» значили для меня не больше, чем инопланетный язык.
Десять лет в школе прошли для меня каким-то неясным мороком, но родительская смерть неожиданно принесла пользу. На журфак Шевченковского университета меня приняли по сиротской квоте. Экзамены я нипочем бы не сдал.
Бабушка умерла, когда я учился на первом курсе. Смерть ее прошла для меня незаметно. На похоронах я не был и дом видел с тех пор только раз. Крыша начала проваливаться и поросла мхом.
Желание путешествовать тоже сжалось во мне в комок вместе с остальными желаниями. Я не знал, как мне начать что-то делать. Мне просто хотелось. Наверное, еще и поэтому я решил стать журналистом. Я хотел стать журналистом, чтобы рассказать всем… обо всем. Чтобы каждая обида, нанесенная властью, не осталась безымянной, чтобы старушки, у которых отняли последнее, не плакали в одиночестве. Ну и кроме того, журналисты везде ездят и много видят всякого разного, считай путешествуют.
Один из студентов филфака КНУ, по имени Егор, выпускал газету «Универ». Ее четыре странички верстали в пейджмейкере и распечатывали на принтере тиражом не менее 10 экземпляров. К массовому читателю газета попадала, когда Егор вывешивал ее на университетской доске объявлений. В первых номерах газеты была исключительно полезная информация – путеводитель по университету. Где находится буфет и где искать туалет, и где какая кафедра. Но это было сделано здорово и очень понятно. Я даже некоторое время хранил эту газету, стыренную мною с доски объявлений. Но даже из-за этого с Егором провели разъяснительную беседу в деканате о том, что нельзя выпускать газету, если она не зарегистрирована в министерстве юстиции. Наши профессора, на парах воспевавшие независимость, демократичность и свободолюбие украинского народа, были настолько испуганы одной только возможностью вмешательства всемогущей руки прокуратуры, что считали опасным даже выпуск путеводителя по университету в 10 экземплярах.
Егор свою деятельность не прекратил. Напротив, мы с ним вместе написали статью о том, что в столовой продают булочки из непропеченного теста, а в гардеробе не хватает крючков для одежды. Если бы мы забросали ректора тухлыми яйцами, думаю, шума было бы меньше. Седовласый проректор с большой головой и красными глазками пьющего человека, в ультимативной форме потребовал закрытия газеты под угрозой отчисления. Мы не знали, как отстоять свою свободу слова. «Универу» пришлось закрыться. Универ потерял в моих глазах половину своей привлекательности. За каждой фразой о гражданском долге и необходимости идти на выборы сквозила ложь и трусость маленького человека, которого могут лишить кафедры.
Спустя пять дней Егор принес мне газету «А5», которая выпускалась в Одесском университете, в которой было напечатано объявление о проводимой в Одессе школе журналистики «А5». Дождавшись лета, мы поехали в Одессу, учиться отстаивать свои права.
Дачный пригород Одессы Каролино-Бугас встретил нас синим морем и радушными объятиями. Администратор школы девушка Настя так нежно и чувственно обняла меня, что я растерялся, почувствовав ее груди на своей груди. На первой же лекции, которая проходила в летнем кинотеатре под шелест листвы и книжных страниц, политолог Алексей Андреевич Тихомиров, характеризуя оппозицию современной Украины, сказал фразу, которая перевернула мой мир. Он сказал: «Это вирус, который способен только воспроизводить сам себя». Ему тут же возразили из аудитории, что существующая власть – еще хуже, на что он ответил так, как никогда не отважился бы никто из наших преподавателей.
– Власть «бело-голубых» на Украине – власть феодальная, заинтересованная в сборе дани путем правового произвола, а власть «оранжевых» – власть живодеров, стремящихся сорвать шкуру с лошади, несмотря на то, что она после этого погибнет.
После лекции я попытался подойти к Насте, но она так же сиятельно улыбнулась мне и упорхнула к Тихомирову. Мне было неприятно смотреть, как она влюблено смотрит на него снизу-вверх, так что вот-вот сарафан сам свалится с нее. Вскоре я познакомился с главным редактором одесского журнала Андреем Ермаковым. Он показался мне очень непосредственным и не таким заумным, как Тихомиров. С Ермаковым мы сошлись накоротке, я набрался храбрости и спросил, опубликует ли он серию статей, в которой будет сформулировано видение государственного устройства Украины молодежью? Даже не знаю, чего мне больше хотелось, донести это до других или понять самому.
Поздним вечером, прогуливаясь в попытке познакомиться с кем-нибудь, я увидел, как Ермаков в палисаднике отрабатывает борцовские приемы на дереве. Он держался за ствол дерева и перехватывая руками и переступая, подходил и подворачивался то справа, то слева, выполнял подножки и подсечки. Я спросил его, чем он занимается и зачем ему эта борьба, а он доброжелательно улыбнулся и ответил, что это джиу-джитсу и что свобода слова нуждается в защите делом. По-моему, Ермаков ощущал какую-то неудовлетворенность собой, потому что всегда был готов поделиться тем, что знал и умел.
– А может нам поставить физическое насилие не только на защиту свободы слова, но и на защиту украинского народа? – прямо спросил я тогда, опьяненный свободомыслием студенческих газет.
– Сейчас мы говорим уже о государственном перевороте. Мысль неплохая, но для этого нужно быть готовым возглавить отряды шпаны, пройтись по домам чиновников, избивать их детей и размазывать кошек по стенам. Я бы этого не хотел. А ты?
Вскоре после Одессы мы поехали в Карпаты. Я хотел прикоснуться к настоящему, к украинскому. Егору просто было нечего делать. На хребте над озером Синевир, мы попали в грозу. Палатки разбили так, чтобы они стояли по кругу, входами друг к другу, а над центром натянули тент, так что войти и выйти из палатки можно было относительно сухим. Выходить под ливень никому не хотелось, все сидели по домикам под разрывающимися над головами молниями. В соседних палатках возились и целовались. Но мне были нужны не сухость, сытость и уют. Я хотел видеть грозу. Я одолжил у Андрея его кинжал – длинный, черный с эластроновой рукояткой. Таким не рубят дрова и не открывают консервы, таким только убивают людей. Сказал, что нужно отрубить мешающую ветку и вышел под дождь. Я стоял на хребте над ущельем, под ногами разливались черные тучи, электрическая сетка молний не прекращалась ни на минуту, буквально окутывая воздух вокруг меня. Я поднял руку с кинжалом вверх, я хотел, чтобы в меня ударила молния, мне была нужна гроза.
Вернувшись и отжимая куртку, я сказал Егору: «Они там в городах слишком много болтают. Нам нужно вернуться к истокам украинства, сюда в Карпаты. Собрать повстанческий отряд, уйти в горы, как делали Шухевич и Бандера и отсюда диктовать волю украинского народа этим продажным тварям».
Когда зимой 2013 года Украина вышла на Майдан, я был в числе первых. Мы шли диктовать свою волю этим продажным тварям. Когда на Майдане стали набирать добровольцев для отражения российской агрессии на востоке, я не колебался. Мы уже знали, на каком языке нужно разговаривать с бандитами.
В разгар боев на Майдане я встретил там Ермакова, Тихомирова и еще одного с ними, которого не знал. Самооборона Майдана чуть было не приняла их за ментов, но я-то знал, кто они такие. К слову сказать, они действительно смахивали на зондеркоманду. Все в черном, в бронежилетах, в берцах и перчатках, в масках, в черных омоновских касках, из подсумков разгрузок торчат рукоятки травматических пистолетов. Признаться, у меня всколыхнулось радостное чувство, что они с нами. Но эти трое потоптались какое-то время, повернулись и ушли. Конечно, нас было много и без них, но ощущение предательства не покидало меня еще долго. Такую обиду мне нанес отец, когда сел за руль пьяным.
Так что я не был особенно удивлен, когда, очнувшись после ранения на полу УАЗа, увидел над собой Ермакова, стоявшего за пулеметом. На погоне у него развевалась Георгиевская ленточка. Так я попал в плен.
Киев. Начало сентября 2014 г.
– Я предлагаю больше, чем давать репортажи с линии фронта. Я предлагаю давать их из логова сепаратистов, из самого Донецка.
– Такие уже есть. «Плюсы» снимали на фоне аэропорта.
– Да, но они снимали не для тебя и не для «Украины сегодня».
– Не могу обещать, что материалы не будут строго редактироваться. Тем более, учитывая твои взгляды.
– Дружище, когда мы ездили с Ющенко на Говерлу, я что тебя подвел? Или в американском посольстве кидался ботинками? Какими бы ни были мои взгляды, как журналист я остаюсь объективным.
– Сейчас не до объективности, идет война.
– Да ладно, с момента создания газеты было понятно, что «УС» – солдаты информационной войны.
– Все, что ты напишешь, будет строго отредактировано.
– Саш, скажи уже прямо, что в редакции введена жесткая самоцензура военного времени. Давай так – я поеду, а ты уже по факту посмотришь на состоятельность моих материалов. Я же не прошу меня финансировать. Поеду фрилансером.
– Ну, поедешь ты по любому за счет газеты.
Такой диалог состоялся между бывшим главным редактором местечкового малозначительного журнала «Южнорусский вестник» Андреем Ермаковым и действующим выпускающим редактором всеукраинской газеты «Украина сегодня» Александром Топчиенко. Ермакову кровь из носу нужно был обеспечить легальное прикрытие своей поездки на сепаратистский Донбасс. Понимая, что всей его агентурной работе пришел конец, он все же цеплялся за последнюю ниточку надежды, что может быть еще удастся эту работу продолжить и хотел обеспечить себе алиби и возможность вернуться. Кроме того, он обоснованно опасался, что уже провален и на границе или по дороге к границе его примут. Редакционное задание совершенно не спасало в таком случае, но давало шанс, возможность маневра, сбить с толку, запутать, внести секундную растерянность в работу группы задержания, а потом открыть огонь, вывернуться, забросать гранатами и окончательно уйти на нелегальное положение, но уйти живым и, что немаловажно, свободным.
«Украина сегодня» искренне гордилась тем, что была ровесницей Майдана. Газета, как истинная революционерка, появилась из ниоткуда и те, кто был ничем, вдруг стали всем. Владелец небольшой типографии, много лет боровшийся за место под солнцем на полиграфическом рынке независимой Украины, в одночасье стал учредителем толстой полноцветной всеукраинской газеты с миллионным бюджетом. До сих пор он соревновался с другими типографиями за качество печати и доступность цены, давал откаты начальникам отделов, заведовавших вопросами печати в государственных учреждениях, чтобы буклеты и отчеты печатались в его типографии, заносил конверты в правильные кабинеты, чтобы его не беспокоили пожарные и санэпидемстанция, но ему казалось этого мало. Вячеслав хотел управлять страной. Он считал, что достоин этого и сможет справиться лучше других.
Начав с торговли болгарским кетчупом в 90-х, Слава быстро переориентировался на растущий рынок полиграфических услуг. Тогда умопомрачительное впечатление на совершенно диких граждан бывшего СССР произвели копировальные машины «Ксерокс». Оказалось, что скопировать любой документ или даже книгу проще простого и не нужно вечером под настольной лампой второпях переписывать от руки взятую до утра книжечку «Белая магия». Такой умный оказался не он один и копировальные пункты вскоре стояли на каждом углу. Слава кооперировался со своими конкурентами, чтобы выжить на этом рынке. В течение следующих пяти лет все мелкие частные предприниматели, имевшие один-два копира, либо разорились, либо нашли более доходное дело. Кто-то занялся ремонтом, а кто-то торговлей этими самыми копирами. Слава тоже не задержался в этом бизнесе, но ушел из него по своей воле. Он видел бурно развивающиеся средства массовой информации и решил влиться в их ряды, но не газетчиком, а издателем. Сначала приобретенная им типография печатала чуть ли не все оппозиционные издания, но очень скоро каждое из них залезало в долги, переставало платить и разорялось. А правительственные издания не хотели иметь дело с «оппозиционной» типографией. Тогда Слава сделал ставку на качество и полноцвет. Вскоре он печатал все фотоальбомы с выставок художников, рекламные проспекты и несколько успешных цветных журналов. Жизнь налаживалась, но Вячеславу Сергеевичу уже хотелось большего. Он понял, что в средства массовой информации зашел не с той стороны. Он привык оперировать формулой товар – деньги – товар и не сразу понял, что в СМИ торгуют воздухом и деньги появляются не в обмен на материальные продукты, а как плата за электрические импульсы мозга, за мысли, облеченные в слова. Ему очень понравилась возможность получать деньги из ничего. Кроме того, Слава пока еще убеждал себя, что его интересуют только деньги, но в глубине души уже вскипала новая тайная страсть – власть. Ему хотелось править, управлять этой страной, в которой было так много гнусностей, которые он хотел исправить.
Однажды, после совместных посиделок с тружениками пера и фотоаппарата – обмывали успешную печать номера делового журнала, Слава взял и поддался импульсу – подал документы на регистрацию газеты «Украина сегодня». Получив печать, он первым делом напечатал себе редакционное удостоверение, визитки и блокнот с логотипом – перо в обрамлении венка с лентами и надписью: «Украина сегодня». Экипированный таким образом, он подал заявку на семинар для СМИ по предвыборным технологиям, проходивший в Варшаве. Дорогу и проживание участникам оплачивали организаторы Национальное агентство Польши Erasmus, Министерство национального образования Республики Польша, Ресурсный центр SALTO и агентство США по международному развитию.
На семинаре Слава почувствовал себя неловко. Он был существенно старше всех остальных, у него не было ни журналистского образования, ни опыта журналистской работы. Более того, он представлял газету, не напечатавшую ни одной статьи, а существующую исключительно в виде регистрационных документов и удостоверения. Но он был состоятельным человеком, владельцем типографии, представителем среднего класса, который считал себя основным ресурсом Украины, солью ее земли и в Варшаве ему сделали предложение, от которого он не мог отказаться.
Вернувшись домой, на Украину, Вячеслав Сергеевич арендовал дополнительно пять комнат в том же бизнес-центре, где находилась его типография, напечатал и оплатил размещение на биллбродах рекламных плакатов «Украина сегодня» – только проверенные факты» и объявил конкурс на замещение вакантных должностей главного и выпускающего редакторов, корректора, секретаря, редакторов отделов, корреспондентов и фотокорреспондентов, бильдредактора, а также верстальщиков, дизайнеров и менеджеров по рекламе. Народу набежало немеряно. И практически все выбежали обратно, потому что основным требованием к кандидатам было никогда ранее не работать в СМИ. Абсолютным приоритетом пользовались молодые специалисты – выпускники профильных вузов с дипломами журналистов. И тут такое началось…
Журналисты понятия не имели, что происходит в стране. На планерке никто не мог предложить сколько-нибудь актуальной темы. Интервью брали друг у друга, потому что не знали, где искать интервьюируемых и о чем с ними говорить. Предлагаемые материалы были испещрены не только фактологическими, но и грамматическими ошибками, которые не заметила корректор. Время шло, процесс не двигался, деньги на содержание газеты утекали. Вячеслав Сергеевич понял, что снова совершил ошибку, став тем, кто платит деньги за воздух, а не тем, кто их получает. Но он не собирался отступать и обратился за помощью к тем самым «профессионалам Януковича», которых собирался подвергнуть остракизму. Так в редакции появились директор Светлана Николаевна, муж которой был полковником и главой пресс-центра МВД и Александр Витальевич, который год назад перешел из пресс-центра Одесской облгосадминистрации на Национальный правительственный канал УТ-1. «Враги» более-менее навели порядок в редакции. Редакционные задания теперь спускались сверху, от журналистов требовалось их выполнять качественно и в срок, каждому корреспонденту выдали цифровой фотоаппарат и мопед, а именовать их стали мультижурналисты. Мультижурналисты разъезжали по городу, снимали видео и выкладывали на сайт газеты, а для бумажной версии клепали какую-то жалкую пародию на новость об аварии, обрушении, столкновении или незаконной торговле.
Над газетой все еще открыто смеялись, но бесплатное распространение, большой тираж и большой рекламный отдел делали свое дело – у «Украины сегодня» появились первые крупные рекламодатели. Газета еще не вышла в ноль, но уже приносила не такие большие убытки. И тут грохнул Майдан, материала оказалось вволюшку, проверять факты больше никто не собирался, лишь бы факты были против власти, на грамматику тоже плюнули, тем более, что «Украина сегодня» выходила исключительно на национальном, государственном, украинском языке.
Когда Александр Витальевич сообщил, что необходимо прибыть на редакционный курултай, Андрей Ермаков отнесся к этому, как к неприятной, но неизбежной необходимости. Он много раз замечал, как трудно остаться новому человеку незамеченным в незнакомом коллективе. Это только ты думаешь, что никому не интересен и тихонько сидишь в уголке, а окружающие оказывается уже полчаса, как о тебе языки чешут. С одной стороны, Андрею не хотелось, чтобы его видело такое количество людей. С другой стороны, поездка в Новороссию дело уже решенное и объясняться еще раз, еще раз, еще много-много раз с директором, главным редактором, выпускающим редактором, администратором, менеджером, и Бог знает с кем еще, которым на самом деле все это как зайцу стоп-сигнал, ему совершенно не улыбалось. И, наконец, что самое существенное, на заседаловках у Ермакова срабатывал рефлекс – он засыпал. Это был его основной приобретенный в СМИ навык. Открыл Устав – заснул, пришел на заседаловку – заснул.
На психологических тренингах в спецназе МВД, инструктор учил, входя в незнакомую аудиторию, уделять мгновенное внимание не всем, а каждому. Так хороший лектор устанавливает контакт не со всеми в аудитории, а с несколькими, к которым он и обращается по очереди в ходе рассказа. Причем это будут те студенты, с которыми сразу произошел взаимный зрительный контакт.
Вот и легкость вхождения в новый коллектив зависит от зрительного контакта – взгляд должен быть в глаза каждому. Мужчинам – спокойный и уверенный, женщинам – приветливый, можно заинтересованный, с намеком на улыбку. Взгляд должен длиться одно мгновение – ровно столько, чтобы тот, кто что-то скрывает, понял, что он под подозрением, кто склонен конфликтовать – что получит отпор, а девушки – обязательную порцию внимания.
Правда, тот же инструктор потом делал замечание: «Не надо смотреть так, словно ты сейчас всех мужиков убьешь, а баб изнасилуешь». Так что легкость вхождения в новый коллектив не была сильной стороной Ермакова.
Как и положено стартапу, в большом зале стояло множество столов, за которыми, на которых и рядом с которыми сидели, стояли, болтали о своем, смеялись и пили свой бесконечный кофе профессиональные бездельники, в рамках всемирного заговора получившие название журналистов, пиарщиков, копирайтеров и мультижурналистов. Все они были столь заняты своей ролью в управлении мировым порядком, что теория зрительного контакта тут же полетела к чертям собачьим.
Лавируя между кучками героев современности, Александр Витальевич представил Ермакова поношенной блондинке-директору, которая замахала на них головой: «Хорошо-хорошо». Потом она попыталась привлечь внимание аудитории, захлопав в ладоши характерным жестом учителя начальных классов, хотя за спиной у нее и висел диплом управленца Ягелонского университета.
Лучшее, что способна журналистика дать человеку, это умение четко формулировать и связно излагать мысли, как свои, так и чужие. Как только этому научишься, нужно бросать, так как денег там нет, а паскудства много. Другое дело, что, проработав несколько лет в этой сфере, ты начинаешь понимать, что ничего другого не умеешь, да и не хочешь делать. Это же здорово – не иметь жесткого графика, шарашиться по всяким веселым мероприятиям, а на скучных заседаловках ржать вместе с друзьями. Можно пить на работе. Можно встать и посреди рабочего дня уйти из кабинета, сказав: «Мне нужно развеяться». Опаздывать со сдачей материала – это абсолютная норма, тебя за это будут ругать, но это не является поводом для увольнения.
Но пьянки на работе – удел средних умов. Соблазн журналистики в другом. Это ощущение себя стоящим над миром третейским судьей, который прозрел все хитросплетения человеческих ухищрений, все понял и вынес решение – осудить или оправдать. И хотя в глубине души журналист понимает, что вынесенное им решение ровным счетом ничего не значит, никто не может знать, где наше слово отзовется.
И еще, журналисты лишены способности серьезно относиться к происходящему. Поскольку они лишены возможности реально на что-то влиять, весь мир выглядит для них, как квест, в котором ничто не имеет настоящего значения. Тем не менее, потасканная блондинка Света, оказавшаяся в кресле директора за неимением лучшего, сумела удивить даже циника Ермакова. Планерку она окончила громким криком: «Кто хочет поехать в Донецк?!» тем самым поставив крест на секретности всей операции. Руки подняли двое, видимо попутавшие поездку через линию фронта в тыл к террористам-сепаратистам с походом в кино. Молодой полнеющий сноб с выражением снисходительного презрения к окружающим опустил руку после директорского окрика: «Сережа, ты своими машинами занимайся!» А рыженькая девочка продолжала тянуть ладошку и даже левую руку под локоть подставила – неизживаемая школьная привычка.
Второй участник миссии в мятежном Донецке в планы Ермакова совершенно не входил. Но, ни директор, ни редактор «Украины сегодня» не подумали, что такого рода поездку нужно планировать. Они вообще не подумали ни о чем. Это нормально. Для украинской журналистики – нормально.
Каждый из этих молодых людей имеет два-три высших образования полученных параллельно в одном или нескольких вузах. Однако это не мешает им думать, что «патриотизм – это национализм», что «не спрашивай, что Украина дала тебе, подумай, что ты дал Украине» и что «Украина для украинцев». Ненависть столь естественная составляющая часть их образа мышления, что над этим не задумываются, как над необходимостью чистить зубы. Не ненавидишь русских? Да ты не просто не патриот, ты вообще не украинец!
Даже в середине 90-х быть украинцем было не более чем политической забавкой. На них смотрели, как на деревенских дурачков – пусть себе тешатся, они ж никому не мешают? Политическая составляющая всегда была главным пунктиком украинствующих.
Время повального обнищания вкупе с низвержением авторитетов и оккультной революцией вообще способствовало отречению от себя. В том, чтобы быть русским ничего привлекательного не было. Русская культура – унылый соцреализм, русская религия – дремучее мракобесие, бабульки со свечками. Скучища… То ли дело открывать чакры или следовать бусидо! И каждый интеллигентный человек, имеющий высокую культуру чтения, привитую ему тупыми совками, начинал изыскивать в себе тайное или явное сходство с древними ариями, викингами, а то и японцами. Или внезапно ощущал себя украинцем. Но если новообращенный «индус» углублялся в йогу и эзотерический туризм, а «японец» изучал боевые искусства, то «украинец» начинал заниматься политикой.
Поколение, выросшее под неумолкающие завывания об отсутствии «национального самосознания» наличиствующего у любой другой «политической нации», уже оказалось неспособно воспринимать существование мира с иной системой ценностей. А Русский мир не хотел видеть смысл жизни в обеспечении прозрачных выборов. Он страдал от того, что мы больше не летаем в космос и нет всемирной справедливости.
Украинствующие встроили все основополагающие ценности в канву национализма. Даже собственная церковь возникла под чисто политическим лозунгом «Независимому государству – независимую церковь!» Делая свой свободный выбор в свободной стране, взрослый сознательный украинец крестился в церкви Киевского патриархата, потому что это украинская церковь. Какой там Христос, какое спасение души, какой молитвенный опыт…
С упорством подростка, написавшего в соцсетях «Мне безразлично мнение окружающих», украинцы собирали атрибуты собственной независимости, хотя уважающей себя стране для этого достаточно герба, гимна и флага. Доступность высшего образования сыграла здесь самую существенную роль – ведь о политичности украинства твердили именно в университетах. Возможность получить за один курс обучения два, а то и три диплома, преподносили исключительно как достижение, как знак принадлежности к высшим достижениям евроатлантической цивилизации. На сколько сил хватит, столько образований можешь и получить. На практике увеличение количества дипломов, вполне предсказуемо обернулось уменьшением качества знаний.
Сон разума поистине рождал чудовищ. Идеологические штампы, сменившие в высшей школе науку рассуждать, критически мыслить и анализировать, не оставляли пламенным украинцам ни единого шанса на их осмысление. На первом курсе политологии профессор объяснял, что демократия – это когда реализуется воля большинства, но уважаются права меньшинства. На втором курсе тот же профессор громогласно заявлял, что только украинский язык имеет право на существование, так как украинцы обязаны говорить по-украински. Заявлял он это на хорошем русском языке, а аудитория соглашалась с ним, тоже на русском. Ни у кого не возникало когнитивного диссонанса, ничье чело не омрачила тень сомнения. Европейски образованные молодые люди оказались неспособны к простым логическим умозаключениям.