Илья Тё Украина. Небо

УСЗ 1. Фламинго

Альтернативная реальность.

Январь 2026 года

Анна проснулась в семь утра. Без будильника, как всегда. Рядом посапывал Марк — разметался на простынях. Она коснулась губами его плеча, бесшумно встала, накинула шелковый халат.

Кофе как таинство, как мистический ритуал: мельница работала неторопливо, пахло свежеобжаренными зёрнами, термометр в чайнике замирал у нужной отметки. Никаких капсул, никакой суетливой спешки.

С чашкой в руках девушка вышла на застеклённую лоджию. Столица внизу просыпалась. Бесконечный Петроградский проспект под окном уже гудел — где-то там, за изгибом реки, за высотками гостиниц и бизнес-центров, за лентой набережных, угадывалось тяжёлое дыхание мегаполиса: сотни тысяч машин, миллионы людей, бесконечный поток жизни и пафосной суеты. Но здесь, на пятьдесят втором этаже, царила тишина. Только солнечный свет, заливавший просторную комнату, да ветер, едва слышный за герметичным стеклопакетом.

Анна сделала глоток и улыбнулась, глядя на шумную внизу улицу. Ей было двадцать четыре — и мир валялся у её ног.

Три миллиона подписчиков. Портфолио из четырнадцати брендов. Расписанных по месяцам до конца две тысячи двадцать шестого. Тело — витрина. Жизнь — расписание съёмок. Квартира в пентхаусе небоскрёба. Панорамные окна от пола до потолка. Аренда — полтора миллиона в месяц. Машина — безбашенная Hispano-Suiza, кабриолет, модели 2026-го. Розового цвета. Анна ждала её полгода, переплатила миллион, чтобы та оказалась первой в столице. Розовый цвет стал её фишкой, визитной карточкой, фирменным стилем. Волосы она тоже выкрасила в розовый — под цвет машины, цвет бренда, цвет безупречной жизни. Подписчики — сходили с ума.

— Ты как фламинго, — твердил ей Марк.

— Это фламинго — как я.

Анна вела техноблог. Формат придумала лично.

Обзоры на новейшие гаджеты, разбор архитектуры процессоров, тестирование нейросетей. Но не в сером ангаре, а на фоне закатов в Персиде, в купальнике на Сандвичевых островах. Контраст работал безупречно.

С Марком они встретились на закрытой вечеринке в Алтынке. Анну пригласили как восходящую звезду глобальной сети — организаторам нужен был «свежий контент», пара фотографий в ленту, живое лицо. Ну а Марк пришёл с друзьями-инвесторами. Просто поужинать, посмотреть.

Она заметила его раньше. Высокий, спортивный, с лёгкой щетиной, безумно дорогими часами. Марк стоял в компании трёх мужчин в одинаковых синих пиджаках и слушал их с вежливым интересом — с выражением лица человека, который знает всё, что ему скажут. Потом посмотрел в её сторону.

Анна сидела за баром с бокалом сухого вина — розовые волосы до пояса, длинная лебединая шея, тонкие ключицы, открытое белое платье и ноги, которым позавидовала бы модель. Она чувствовала его взгляд, но не обернулась. Сделала глоток. Поправила выбившуюся прядь.

Он подошёл к ней ровно через десять секунд.

— Знаешь, ты похожа на фламинго, — сказал Марк без предисловий, поставив локоть на барную стойку рядом. — Фламинго, который случайно залетел на антарктический пляж, к жирным дяденькам-пингвинам. Просвети меня, несведущего: что такая восхитительная птица забыла среди унылых монохромных лиц?

Она медленно повернулась. Не торопясь, с ленцой, которая даётся только красивым женщинам. Оглядела его с головы до ног. Оценивающе. Но не враждебно.

— Знаешь, а ты похож на футболиста, — парировала она в ответ, — которого вместо футболки и бутс впихнули в дорогой костюм и туфли от Nariman. — Анна скользнула взглядом по его обуви. — Кстати, хороший выбор. Умеют Челсийцы делать вещи, которые идут даже тем, кто носится по полю с высунутым языком. Просвети и меня, несведущую: что такой накачанный парень забыл среди обрюзгших дяденек-пингвинов?

Он улыбнулся — шире, чем в первый раз.

— Очевидно, тебя. Кто ещё скажет человеку в Nariman, что он носится по полю с высунутым языком?

— Очевидно, я, — согласилась она. — Но это... слишком очевидно. Так зачем ты здесь?

Он чуть приподнял уголки губ, и в складках вокруг глаз проступило что-то мальчишеское, не вяжущееся с дорогим костюмом.

— Мои друзья считают эту встречу важной. А я считаю важным быть с друзьями. Даже когда они ошибаются насчёт «важного»... — он посмотрел на неё в упор. — Я наблюдал за тобой оттуда, из-за колонны. И вдруг понял, что если не подойду к такой красавице сейчас — не прощу себе никогда.

— Лесть, — констатировала она, но в голосе не было сопротивления. — Чистая, незамутнённая лесть.

— Лесть — это «вы сегодня неотразимы». А я сравнил тебя с фламинго среди пингвинов. Это метафора. Разницу чувствуешь?

— Чувствую. — Она чуть наклонила голову. — Ладно, футболист. Раз ты такой проницательный — просвети, чем сегодня фламинго спасается от тоски?

Анна чуть качнула бокалом.

— О, это элементарно., — догадался он и сделал вид, что принюхивается. — Ramstein. Сухой. Скорее всего, Мозель.

Бровь Анны поднялась вверх.

— Неожиданно... И точно. Но только это не Мозель, а Вахау. Но... Рамштайн — да. Продолжишь в том же духе — я начну подозревать, что ты экстрасенс. Или подрабатываешь в местном баре сомелье.

— Дегустатором, — поправил он. — Дегустатором людей. А экстрасенсорика тут ни при чём. Как и подработка на баре. Просто бокал у тебя в руке винный, для белого вина, а не для игристого или коктейля. И держишь ты его так, будто знаешь толк. Значит — вино сортовое, а не купаж. Да и не спрашивала бы иначе... Цвет — бледно-соломенный, почти прозрачный. Значит, лёгкое тело, без долгой выдержки в дубе. Выходит, точно не Шардоне с его золотистой тяжестью и не Гевюрц с его розоватым отливом. Мог бы быть Совиньон или Пино Блан, но... это было бы слишком банально для «угадайки». Остаётся не так уж много.

Мужчина довольно нагло склонил голову ниже, к её бокалу, словно снова вбирая в себя аромат — то ли вина, то ли девушки.

— В букете — персик, цветы, что-то цитрусовое и лёгкая минеральность. Не Мускат — тот слишком слащав. И не Торронтес — в нём аромат тропических фруктов. Возможно, Грюнер — но тот слишком пряный, даже грубый. Возможно, что Шенон Блан — но в нём много айвы и мёда. А значит...

Он выпрямился взглянул на неё с лёгкой усмешкой.

— А значит, в бокале Рамштайн. Он идеально ложиться в эту картину по ароматике и по цвету. Опять же, походит для женщин с сильным характером. Нежность и стальной стержень. Слишком сложен при простоте. Я не прав?

— Господи, — она рассмеялась — легко и открыто, впервые за скучный вечер. — Ты только что сказал «слишком сложен при простоте». И выглядел при этом абсолютно серьёзным. Ты вообще понимаешь, как это нелепо звучит?

— Да, понимаю. — Он улыбнулся в ответ. — Именно поэтому я здесь, а не вон там, — он кивнул в сторону колонны, за которой остались трое в синих пиджаках. — С той троицей я мог бы обсуждать деньги. С тобой — могу обсуждать тевтонское вино. Выбор очевиден, тебе не кажется?

— А если я сейчас встану и уйду?

— Тогда я буду знать, что полчаса наблюдений и пять минут разговора того стоили. И допью твой рамштайн. — Он взял её бокал и сделал глоток. — Вахау, урожай... две тысячи двадцать первого. Я прав?

— О чёрт. — Она смотрела на него с уважением. — 2021-й. Последний мирный год. Ты прав. Но откуда, блин?

— Книжки читаю. Иногда полезно. И много пью. Тоже полезно и тоже — иногда.

Она забрала у него бокал, поставила на стойку. Развернулась к нему уже окончательно — всем телом, со всем вниманием.

— Ну хорошо. Допустим, я согласна на продолжение разговора. Тогда первый вопрос — почему розовый?

— Что?

— Волосы. Ты наверняка заметил. Почему розовый?

Он посмотрел на неё — долго, изучающе.

— Потому что ты хочешь, чтобы тебя запомнили. Не в толпе — это сумеет любая блондинка. А в сознании. Чтобы, когда закрываешь глаза, перед мысленным взором оставалось розовое пятно. Как вспышка. Послеобраз. Ты хочешь, чтобы тебя невозможно было забыть.

— Боже правый. Точно экстрасенс. Мне начинать бояться?

— Не стоит. Я просто внимательный.

— Тогда мой черёд. — Она придвинулась к нему на барном стуле, опёрлась локтем о стойку. — Почему ты не на футбольном поле, а здесь? В этом костюме, с этими людьми, с этим «Ямазаки», который ты даже не пьёшь, а просто держишь в руке для антуража?

Он усмехнулся, поставил олд-фэшн с виски на стойку.

— Потому что на футбольном поле я понял одну простую вещь: бегать за мячом весело, но бегать за смыслами — интереснее. Инвестиции — та же игра. Только ставки выше, а правила сложнее. И результат видно не сразу. А через год, через пять, через десять.

— И часто выигрываешь?

— Достаточно, чтобы не работать на дяденьку-пингвина, а разговаривать с девушкой-фламинго.

— Скромно.

— Честно. — Он помолчал, достал из кармана и протянул ей визитку. — «Albion-QinetiQ». Управляющий партнёр в Федерации Гардарика и СНГ. Если тебе это о чём-нибудь говорит.

— Альбион-Кинетик? — Анна удивлённо вскинула бровь. — Нет, не слышала.

— Альбион-Кинетик, — подтвердил он. — Контора в самом сердце Соединённого Королевства, в Лондиниуме. Инвестируем в defence tech. Беспилотники, ПВО, кибербезопасность, орбитальный интернет... — вот это вот всё. В частности мы управляем «Greenjets» и «QinetiQ Venture» — в его голосе появилась едва заметная гордость, — ведущими производителями дронов, антидроновых систем и самонаводящихся ракетных комплексов в Старом Свете. Последние три года, между прочим, — самый быстро растущий сектор промышленности в Евросоюзе, если ты в курсе.

— А, — она прищурилась. — Так ты из этих. Тех, кто зарабатывает на войне.

— Я из тех, кто зарабатывает на том, чтобы война закончилась побыстрее. Есть разница?

— По мне так нет, но... я слабо в разбираюсь в политике. И, кстати, всегда думала что альбионские инвесторы сидят у себя в Лондиниуме и рулят вселенной оттуда. Ну... как им кажется.

— Да, сидим. — Он небрежно пожал плечами. — Но иногда выбираемся на разведку. И знаешь, что я тебе скажу? Сегодняшняя разведка явно удалась.

Она задержала на нём изучающий взгляд. Дольше, чем позволяли приличия. Дольше, чем позволяла осторожность. Дольше, чем позволял здравый смысл.

— И что же такого ты «наразведал» сегодня, управляющий партнёр? Смыслы? Или, может быть, результаты?

Он посмотрел на неё в ответ.

— Кажется, и то, и другое.

Через месяц они жили вместе.

***

В соцсетях Анна считалась девочкой из ниоткуда. Очередным везунчиком, баловнем взбалмошной идиотки-судьбы. Подписчики думали: родилась в богатой семье, никогда не знала проблем, вовремя влетела в струю. Теперь вот — ловит лаве и лайки. Красивая рожица. Красивое тельце. Пустышка. В комментариях ей писали: «Завидую твоей лёгкости!», «Боже, ты такая воздушная!», и даже про «Испано-Сюизу» — «Чудесный розовый пони!»

Правда, как всегда, была проще.

Анна родилась в Екатеринославе. Правда, тогда он ещё назывался Григоро-Петровском. Ей было тринадцать, когда начался Майдан. Отец, инженер бывшего КБ «Южный», смотрел новости и мрачнел с каждым днём. Мать, учительница оккупантского «гардарийского» в средней школе, смотрела в телевизор немигая, когда на экране показывали горящие шины в Тиеве и мёртвых ментов, которым даже не разрешали стрелять в убивающих их бойцов за гуманизм и европейские ценности. А потом началось вообще жуткое, почти невозможное, полное безумие, бред — Ольвия, Юзовск, Ворошиловград. Кровь. Кровь. Кровь.

— Мы уезжаем, — сказал отец в один вечер. Они принялись собираться.

Это был приговор. Дому, где она училась ходить. Школе, где прошло её детство. Бабушке, которая отказалась ехать. Бабушка умерла примерно через год. Отказало сердце.

Два чемодана. Азов. Съёмная квартира на окраине. Отец пошёл на стройку — сторожем. Мать — устроилась уборщицей в школу.

Анна училась. Изо всех сил. Золотая медаль. Олимпиады по математике. Впитывала всё как губка. Знала: единственный билет в жизнь. Не в лучшую жизнь. Просто — в «жизнь».

Затем было поступление. ВМК. Факультет вычислительной математики и кибернетики. В Китежском Государственном. Имени Ломоносова. Самый престижный в стране. Самый сложный. Самый недостижимый. Она прошла по баллам, хотя приёмная комиссия смотрела на место рождения с подозрением. Екатеринослав — это ведь гардарийский город, почти Гардарика. Только вот под другим флагом и гербом. «Почти» — это и значит «почти».

В Китеж-граде она ночевала в общежитии на Воробьёвых горах, ела доширак, подрабатывала курьером. Первый год в ВМК был адом. Второй — просто запредельно тяжёлым. К третьему она уже знала Китеж лучше, чем Екатеринослав. К четвёртому — снимала квартиру в спальном районе. Маленькую, но собственную. Свою.

Ещё через год — у неё был красный диплом и предложения от трёх IT-компаний. Тема дипломной работы: «Нейросетевые алгоритмы распознавания образов в системах автономного управления». Научный руководитель, академик Фехтель, Отто Владленович, с седой бородкой, предлагал остаться в аспирантуре. Она отказалась. Слишком долго. Слишком безденежно. В соцсетях — можно было зарабатывать больше. Во всяком случае — ей. Или — такой как она.

Нет, не красивой.

Умной.

Началось всё почти случайно. На третьем курсе, когда доширак уже стоял поперёк горла, а стипендия, полученная неделю назад, испарилась за один вечер после посещения ночного клуба с подругами, она уселась в пижаме на койку в общежитии, включила камеру на ноутбуке и записала видео. Про то, как автоматизировать рутину в Notion с помощью Python-скрипта. Без монтажа, без света, без микрофона. Просто включила и показала.

Огромные глаза. Длинные ресницы... Вот кстати — длинные ноги. Широкая, светлая улыбка. Спокойный, уверенный голос, который почему-то располагал к себе. И главное — то, как она говорила. Не снисходительно, не заумно. Просто. Доступно. Мило.

И профессионально.

За ночь видео набрало пять тысяч просмотров. Телефон грелся от потока уведомлений. Подписчики просили ещё.

Она сделала «ещё». Показала, как собирает датасеты для тренировки нейросетей — на коленке, в том же общежитии, с бесплатным железом. Как обходит капчи простым скриптом. Как оптимизирует код, чтобы не покупать дорогие серверы. Подписчики смотрели, разинув рты. Красивая девочка, которая реально шарит? Такого быть не могло. Но, увы, девочка была.

На следующий день Анна сняла свой обычный завтрак — яичницу с авокадо, которую приготовила после утренней пробежки. К удивлению (или закономерности), видео залетело даже лучше «технологических». Так и поехало: утро — тренировка в зале, день — разбор кода, вечер — ужин своими руками. Одни подписчики смотрели одно, другие — другое. Залипали — и оставались ней навсегда. Анна была живой. Не очередной смазливой куклой на сценарии с заученным текстом и глянцевой внешностью. Но профи, на гайдах которого «джуны» и «нубы» могли реально прокачать скилл... Впрочем, если говорить о внешности — тут она не уступила бы никому: высокая, тонкая, с изящной спортивной фигурой. Результатом одной тысячи пятисот двадцати часов в зале. В год. Из года в год — каждый год. И с лицом богини, от которого невозможно было оторвать взгляд: огромные серые глаза, высокие скулы, чуть пухлые губы, алебастровая, идеальная кожа... Но дело, конечно, заключалось не «в идеале». Она реально жила: реально тренила, реально готовила, реально делала, реально уставала. И при этом, чёрт возьми, — она реально шарила. Короче, сочетала несочетаемое — модельную внешность со скоростным интеллектом.

К четвёртому курсу рекламодатели выстроились в очередь.

Спортивные бренды шли первыми: Bodycore позвал снимать видос в легинсах, Prime Kraft — пить в кадре протеиновые коктейли, Roksi shoes — бегать по парку Горького исключительно в их кроссовках. Потом подтянулись «косметика» и «еда» — Librederm платил за уход, Vivienne Sabó — за макияж в фитнес-зал. «ВкусВилл» хотел, чтобы она готовила завтрак из их продуктов, ну а Elari преподнёс часы и попросил носить на пробежках. К четвёртому курсу она зарабатывала четыреста тысяч в месяц. К пятому — миллион в неделю.

***

Подписчики долго не верили, что Анна реально «шарит». Думали, тексты пишут нанятые копирайтеры. Она не спорила. Никогда. Никому ничего не доказывала. Словами. Просто однажды открыла прямой эфир.

Час ночи в Китеже. Город сверкает миллионом огней. На прозрачном стеклянном столике остывает флэт-вайт — разумеется, с двойной дозой эспрессо. За первые пять минут в эфир ворвались пять тысяч зрителей. К десятой минуте — число перевалило за двадцать пять.

— Сегодня покажу кое-что, — звонко сказала Анна. — Прямо в эфире взломаем одно известное приложение для знакомств. Будет интересно, не отключайтесь.

Она не была похожа на хакера. Во всяком случае на «мемного», которого все себе представляют. Не носила капюшон, убогий худи в катышках, не сосала энергетики словно воду, не прятала лицо. Она была блогершей с длинными ногами и дорогой техникой на столе. Но когда её пальцы ложились на клавиатуру, кукольная картинка менялась. Лицо становилось собранным, сосредоточенным. Ледяным и недосягаемым, словно у киборга-убийцы.

«Сара Коннор, я пришёл за тобой из будущего...»

На экране мелькали строки — для обычного зрителя бессмысленный набор символов, для «адептов» чистая магия: Wireshark, перехват трафика в реальном времени.

— Ставлю прокси, — комментировала Анна буднично, не отрывая глаз от экрана. — Поднимаю Burp. Сертификат предустановлен заранее. Погнали!

Она не объясняла, что значит каждое слово. Это было не нужно. Важнее был ритм. То, как плывут по экрану бесконечные строки запросов, как она видит структуру там, где остальные — только клубящийся хаос. Курсор скользнул по экрану, выделил цветом фрагмент — и в мельтешении цифр вдруг проступили форма и смысл.

— Внимательно, — сказала она, замедляясь. — ID пользователя в параметре запроса. Простой GET. Никакой проверки прав доступа. Подставляем другое число — получаем права на чужой аккаунт.

Она стёрла последние цифры в адресной строке. Ввела новые. Вжала Enter.

Экран моргнул.

Перед зрителями открылся — приватный профиль. Фотографии, переписка, геометки, личные данные. Чужой человек. Чужая частная жизнь — в полном, открытом доступе..

В чате началась паника. Кто-то писал «WTF», кто-то — «это вообще легально?», кто-то просто слал огоньки. Но Анна — не думала тормозить.

— Идём дальше, — нежным девичьим голосом пропела она. — Дампнем клиент.

Открыла папку с файлами, пробежалась по ним взглядом, прищурилась.

На экран выплыл файл конфигурации. Анна пролистала вниз, через сотни строк технического текста. Остановилась. Рассмеялась. Выделила строку. Ключи доступа валялись прямо там — мелким шрифтом среди остальных настроек.

— Сейчас откроем бэкап, — пояснила она. — Базы данных. Логи пользователей. Все личные файлы, которые люди загружали в это приложение. Ключи — вот они, рабочие. Любой, кто умеет видеть, отыщет их здесь буквально за пару минут.

Подключилась к хранилищу. На экране поплыли пакеты. Тысячи файлов. Чужие данные. Боль.

— Внимательно, — повторила она негромко. — Вы видите? Я вовсе не хакер. И я не ломаю двери с ноги. Я лишь говорю: эти двери итак — распахнуты настежь!

Свернула окно. Открыла следующий лог.

— Твою же маму...

В коде притаилась строка. Не юзверский код. Админский. Она замерла на секунду. Медленно обвела строку красным — root_token. Дёргать не стала — зрителям было понятно и так.

Усталость накрыла в одно мгновение. Она откинулась в кресле, выгнулась по-кошачьи лениво, потянулась сладко, но так, что хрустнули позвонки. И только потом позволила себе бросить взгляд на часы.

— Двадцать минут с начала эфира, друзья, — произнесла она тихо. — На этом всё. Дальше владельцы пусть разбираются сами. Ну а меня... — она пожала плечами, — возможно завтра забанят. Или засудят. Плевать. Короче... не делайте глупостей, малыши. А если делаете — постите сразу в нэт. Глобальная сеть — она для глупостей, верно?

Приложила ладонь к губам — отправила воздушный поцелуй в космос.

— Всем любви мои дорогие. Целую крепко. Пока!

***

Ночь после этого была странной. Она не спала. Сидела на подоконнике, глядя на пульсирующую огнями столицу. Цыдила остывший флэт. Телефон вибрировал каждые две секунды — уведомления сыпались одно за другим. Она не смотрела. К утру запись эфира разлетелась по соцсетям. Десятками тысяч копий. Скриншоты, гифки, цитаты. Мнения разделились, как и следовало ожидать: все скопом — требовали поставить ей памятник. Вот только различались в деталях. Одни — воздвигнуть памятник как герою. Вторые — тоже. Но над уютной могилкой. Желательно, в тюремном дворе.

Приложение, которое она разбирала, перестало работать к полудню. Серверы замолчали. Разработчики принялись фиксить дыры. На сайте — экстренное заявление: «Устраняем технические неполадки». Никто не верил, конечно. Через два дня вышел патч, но поздно. Репутация скончалась быстрее, чем сервера.

В то же утро пришло письмо из «Рамблера». Сухое, официальное. Между строк читалось: «Хотим тебя». Потом из «Yadro» — чуть бодрее, с намёком на амбициозные проекты. Ближе к вечеру позвонил мужчина. Представился техлидом «ИКС-Холдинга». Голос прокуренный, но живой.

— Зачем ты это сделала? — спросил он без предисловий.

— А вы как думаете?

— Думаю, не ради хайпа. Не только ради хайпа.

— Не только.

Он помолчал.

— Вот что... давай-ка переходи к нам. Зачем такой как ты... заниматься подобной ерундой? Твоё место — у нас, в отделе пентестов. Будешь фиксить дыры. А мы затыкать. Важное дело. Серьёзная работа. Национальная безопасность. Миссия, всё такое... И ты нам подходишь.

— Спасибо, — сказала она.

А через сутки пришло письмо, от которого у нормального человека волосы встали бы дыбом.

На альбионском. От RTX.

Загуглила: Соединённые Штаты Колумбии. Известный оборонный гигант. Системы Patriot. Авионика. Кибероружие.

RTX вежливо интересовался, не хочет ли она пройти стажировку у них, в отделе кибербезопасности. Короткий текст, по делу, без лишних эмоций. Только логотип в подписи и несколько строк о возможных перспективах.

Она прочитала раз двадцать.

И вежливо отказала.

Всем.

Ей было тогда двадцать два. Она уже зарабатывала на блогах больше, чем в любой «конторе». И не собиралась променивать свободу на офисное рабство. Тем более — на оборонку в чужой стране, от которой за версту пахло кровью.

— Почему? — спросил тогда Марк. — Это ведь Штаты, центр вселенной. Невероятная карьера. Огромные деньги. Можно прославиться на весь мир!

— Ты издеваешься? — усмехнулась Анна. — Карьера? Слава? В закрытом оборонном КБ? К тому же смотри — она похлопала свою розовую «Испано-Сюизу» по рулю и закончила фразой из старого мульта, который смотрела в далёком и тёплом екатеринославском детстве. — Нас вроде и здесь неплохо кормят!

«Испано-Сюизу» они с Марком купили буквально за день до знаменитого стрима.

Безумно-розовый, словно вызов консервативному миру. Он стоял в подземном паркинге Китеж-Сити словно инопланетный артефакт — низкий, широкий, припавший к земле в хищной позе. Электромотор никогда не спал. Как пионер, был «всегда готов» — и ждал лишь свою хозяйку. Никакого ключа: Анна просто к нему подходила. Машина узнавала её, фары пронзали бетонную пустоту, зеркала разворачивались словно крылья, салон вспыхивал нежным неоном — будто Сюиза делала глубокий вдох перед тем, как они вместе нырнут в ночную столицу.

Внутри пахло телячьей кожей и пробковым деревом. Кресло обнимало плотно, почти интимно, настраиваясь под её роскошное тело с тихим жужжанием сервоприводов. Руки ложились на руль, и через кожу передавалось нечто неуловимое — будто машина начинала дышать с ней в такт.

Этим зверем она управляла — только сама.

Двигатель вздрагивал от проснувшейся дикой мощи — и мир за окном смазывался в серую акварель. Марк рядом — держался за ручку двери. Улыбался — словно мальчишка. Взъерошенный, со сверкающими глазами. В ракете, пронзающей бездонную ночь.

Машина была ослепительна и прекрасна.

Особенно — с ослепительной девушкой за рулём.

УСЗ 2. Пропасть

Марк был хорошим.

Это слово вмещало в себя всё: не ревновал к подписчикам, не лез в график, не контролировал, с кем она обедает и почему задержалась на съёмках. Конечно, он служил в конторе в Лондиниуме, но, типа, был «гардарийцем» и постоянно проживал в гардарийской столице, в Китеже. У него были даже отличные «местные» родители. Очень приличные, пожилые и респектабельные. Отец держал известную автодилерскую сеть (вот кстати — торговавшую «Испано-Сюизами», «Студебеккерами» и «Кордами»), а мать могла сидеть дома и транжирить мужнины деньги, но вместо этого активно и успешно работала — руководила крупной проектной организацией, строила эксплюзивные загородные дома и создавала интерьеры для тех, кто мог позволить себе не спрашивать цену.