Илья Шуличенко Печать зверя

Глава 1

Глава 1

г. Альтенштайн, восточная Германия

Время 04:32

Монотонное жужжание дворников нарушало тишину в салоне. Старый седан свернул с основной полосы и плавно остановился у тротуара многоквартирного дома.

Двигатель смолк вместе с поворотом ключа, но фары ещё горели, выхватывая из темноты серую морось.

Итан не спешил выходить. Он чуть сильнее сжал руль и глубоко вздохнул. Дотронулся пальцем до прикуривателя и утопил его внутрь панели. Через пятнадцать секунд раздался щелчок — прикуриватель вернулся в исходное положение. — Маленький ритуал, который помогал собраться с мыслями.

По стеклу бежали тонкие струйки воды, размывая силуэты людей снаружи. Итан выключил фары, и свет уличных фонарей мгновенно стал ярче. Он потянулся к ручке двери. Замер. Закрыл глаза. Сделал ещё один вдох — глубокий.

Оказавшись на улице, он поднял воротник куртки и направился к зданию. Лента оцепления болталась между фонарным столбом и деревом — мокрая, обвисшая. Ветер, которого не было слышно из машины, здесь, снаружи, оказался на редкость холодным для июня. Он заставлял желтую полоску вздрагивать, хлопать по металлу столба, натягиваться и снова опадать. Капли скатывались с пластика, падали в лужу, и та расходилась кругами, размывая блики ночных огней.

У подъезда уже стояли патрульные «Фольксвагены» в зеленой полицейской ливрее, с шашечками на бортах. Проблесковые маячки бесшумно мигали, отсвечивая от мокрых поверхностей, ослепляя яркими и частыми пульсациями.

У периметра ограждения дежурил полицейский. Из-под капюшона торчал край козырька фуражки. Он посмотрел на Итана, а затем затянулся сигаретой. Кончик вспыхнул ярче, осветил подбородок и край губы. Потом дым вырвался из ноздрей, смешался с дождевой взвесью, и его тут же разорвало ветром.

В глубине двора монотонно гудел трансформатор. Далеко, за домами лаяли собаки. Где-то проехала машина — шелест от покрышек быстро рассеялся и исчез среди улиц чужого города.

Итан сделал еще несколько шагов и увидел распростертое на газоне тело. Мужчина лежал лицом вниз, повернув голову набок, уткнувшись щекой в траву.

Криминалисты работали молча. Молодой парень и женщина — в белых комбинезонах, натянутых поверх одежды. Они двигались медленно, плавно — каждый шаг был выверен и точен, каждое движение неспешно.

Женщина стояла у ног трупа. Фотографировала. Вспышка подсвечивала мокрый газон, шнурки ботинок, край брюк. Парень работал метрах в двух от нее — ставил маркеры. Маленькие желтые таблички с номерами.

Итан молча подошёл к полицейскому, достал из куртки удостоверение, раскрыл. Коп всмотрелся в фото, кивнул:

— Проходите, господин Штерн.

— Кто вызвал?

— Соседка сверху. Услышала шум, глянула в окно, увидела мужчину. Мы приехали первыми.

— Тело не переворачивали?

— Нет. Как рану увидел, сразу бригаду вызвал. Заполнили протокол и уехали.

— Хорошо.

Итан прошёл дальше.

Мужчина лежал с открытыми глазами. Стеклянными. Зрачки смотрели в никуда. Губы чуть разомкнуты. Зубов не видно — только темнота, будто он хотел что-то сказать, но не успел.

В нескольких сантиметрах от кончиков пальцев правой руки валялся осколок бутылки. Изогнутый, острый как лезвие. Остальная часть рассыпалась на сотни мелких кусков, усеявших тротуар, словно битое зеркало.

Итан присел на корточки в паре метров от тела. Перевёл взгляд на лужу крови. Смотрел на то, как вода размывала ее края. Как красное становилось розовым, розовое — прозрачным.

Женщина с камерой поднялась, посмотрела на Итана, шагнула назад. Земля под её ногами хлюпала — вода и грязь смешивались в коричневую кашу, которая выступала от каждого шага, омывая подошву ботинок, а затем снова бесследно исчезала в траве.

Чьи-то тяжелые шаги приближались не спеша, шаркая по мокрому асфальту.

— Новенький? — раздался хриплый прокуренный голос.

Итан не поднял головы:

— Да, Итан Штерн.

— Давно не видел новых лиц.

Итан поднялся. Перед ним стоял пожилой усталый мужчина в мокрых перчатках. Его морщинистое лицо застыло без тени эмоций. Он смотрел на Итана холодным, пронзительным взглядом, изучающим каждое движение.

— Эрих Тальман. Судмедэксперт.

Итан кивнул на тело:

— Самоубийство?

Взгляд Тальмана скользнул по ране:

— Предварительно — да. Смерть от потери крови. Время — около четырёх, плюс-минус полчаса. Следов борьбы нет. Точнее скажу после вскрытия.

— Я не про то. — Итан поднял глаза. — Обычно человек не режет себе горло, если хочет умереть.

Тальман выдержал паузу:

— Вы правы. Даже с наркотиками... такое редкость.

— Что тогда?

Тальман пожал плечами:

— Не знаю. Дождёмся заключения лаборатории.

Итан кивнул и направился к подъезду. Полицейский у двери выпрямился, завидев его:

— Свидетели?

— Второй этаж, квартира пятнадцать, опрашивают.

Дверь подъезда была тяжелой, металлической, с матовыми стеклами в стальной оплетке и кнопкой домофона, тускло светящейся алым глазком.

Внутри подъезда пахло сыростью, мелом, окурками и дешёвым средством для мытья полов. Запах, который въедается в бетон на десятилетия.

Тамбура не было — Итан сразу оказался у лестничной клетки. Единственная лампа под потолком на первом этаже горела вполнакала, отбрасывая грязные жёлтые блики на растрескавшуюся штукатурку. Металлические перила, покрытые слоем коричневой краски, кое-где облупившейся до ржавчины, холодили руку. На площадке второго этажа стоял детский трёхколёсный велосипед, пристёгнутый цепью к батарее.

Дверь квартиры с мелкими царапинами вокруг замка выдавала свой возраст. Итан потянул ручку. На пороге его встретил сотрудник с планшетом.

— Что известно? — спросил Итан.

— Эмма Кох. Говорит: услышала звук, посмотрела в окно, увидела соседа, позвонила в полицию.

Итан прошёл в комнату. Осмотрелся. Ламинат был потёрт до матовости, местами вздут, особенно у балконной двери. Обои в мелкий цветочек. Холодильник тихо гудел из кухни. Мебель не новая, но целая — ни вырванных ручек, ни прогнувшихся полок. На тумбочке телевизор — шла какая-то передача без звука. У стены стоял простой деревянный стул. Итан взял его за спинку, поставил напротив женщины. Сел.

Секунду помолчал. Женщина не поднимала глаз.

— Фрау Кох, меня зовут Итан Штерн. Я детектив. Понимаю, вам сейчас тяжело, но расскажите, пожалуйста, что случилось.

— Я... телевизор смотрела. — Она сглотнула. Пальцы сильнее сжали край халата. — Картинка рябила, и тут — тишина. С полминуты ничего не слышала. А потом — глухой удар с улицы. Как будто... мешок упал.

Итан не перебивал. Смотрел на её пальцы, комкающие край сиреневого халата.

— Выглянула в окно. — Женщина подняла глаза впервые за весь разговор. — Увидела Томаса. Сразу позвонила в полицию.

Итан выждал несколько секунд — дал ей понять, что не торопится, что никуда не уйдёт, пока не услышит всё.

— Фрау Кох, вы знали этого человека? — спросил он почти шёпотом.

Она кивнула:

— Томас... Из шестнадцатой. Он через стенку жил. Мы не то чтобы дружили, но... Он хороший был. — Всхлипнула, сжалась. — Тихий.

— Вы видели кого-нибудь ещё? Может, во дворе, под окнами?

Она покачала головой — движение слабое, почти незаметное, будто даже на это у неё уже не осталось сил:

— Нет. Темно было. Я только на него и смотрела. Больше никого.

Женщина снова уставилась в пол, в свои руки, в складки халата.

Итан медленно поднялся. Стул скрипнул — женщина вздрогнула, но головы не подняла.

— Спасибо, фрау Кох. Мы закончили. Если что-то ещё вспомните, дайте знать офицеру.

Итан шагнул к выходу, остановился возле полицейского с планшетом:

— Других жильцов опросили?

— Да, но никто ничего не слышал.

Итан вышел в коридор. Остановился. Посмотрел на дверь с табличкой «16», перевёл взгляд на лестничный пролёт — вниз, вверх. Ничего. Ни телевизора за дверями, ни голосов, ни шагов.

— Шесть квартир на этаже, — тихо сказал он. — И никто ничего не слышал.

Коп пожал плечами:

— Ночь, господин Штерн. Все спали.

Двор встретил Итана всё тем же дождём — мелким, холодным.

Криминалисты ещё работали. Женщина в белом комбинезоне стояла на коленях у того места, где лежала голова, держа в руках пластиковый угольник и что-то измеряла.

Тальман стоял в стороне, у тротуара, под фонарём. Отдельно от всех.

Только когда Итан остановился в двух шагах, старый судмедэксперт перевёл на него взгляд.

— Что-то не так?

Тальман посмотрел на тело, потом снова на Итана.

— Идите сюда, — сказал он тихо.

Сплюнул в сторону, шагнул к трупу. Итан — за ним. Старик опустился на корточки, взял руку трупа:

— Смотри. — Ткнул пальцем в шею. — Человек после такого живёт секунд двадцать. Когда горло режут — хватается за рану. Вот так. — Он сжал пальцы. — А этот... — Тальман усмехнулся. — Даже не дёрнулся. Руки чистые. Будто ему мозг выключили. Я такое видел разве что у крыс, когда их током по башке бьют.

Итан посмотрел на чистые пальцы трупа, на шею. Линия разреза шла почти идеально по ходу сонной артерии, будто рука не дрогнула ни на миллиметр.

— Такое вообще бывает?

— Нет. — Тальман покачал головой. — Чисто психологически — невозможно. А твой парень взял стекло и полоснул себя. С первого раза. Аккуратно. Точно.

Итан ничего не ответил. Посмотрел на тело, кивнул криминалистам:

— Хорошо, заканчивайте здесь.

Он направился к машине, не ускоряя шаг.

Дверь открылась с привычным щелчком. Итан сел за руль, вставил ключ в зажигание, повернул. Двигатель ожил. Дворники смахнули с лобового стекла плёнку воды. Он сидел неподвижно, глядя на двор, на ленту оцепления, на маячки, продолжающие свой бесконечный хоровод. Потом переключил передачу и выехал на дорогу.

Участок находился в десяти километрах — дорога знакомая, он проезжал её уже дважды за эту неделю, но сейчас она казалась длиннее.

Фонари проплывали за окном через равные интервалы, их свет сменялся темнотой, на мгновение погружая салон во мрак. Город спал. Пустые улицы, редкие светофоры, тишина.

Здание участка встретило дежурным светом над крыльцом и запахом кофе, греющегося на плите с вечера. Итан прошёл через турникет, мимо ночного дежурного, даже не поднявшего головы от монитора.

Его кабинет располагался на втором этаже в конце коридора. Он вошел, включил свет, бросил ключи на стул, снял куртку.

Комната была маленькая, на одного. Стол, стул, компьютер, шкаф для бумаг. На стенах — карта города, календарь и несколько официальных бланков.

Он сел за стол, тронул клавиатуру. Вентиляторы загудели, монитор засветился. Итан ждал, глядя на чёрный экран, где медленно появлялись буквы. Система загрузилась. Открыл стандартную форму для рапортов. Курсор замигал в первой строке.

Но он не мог себя заставить писать. Вместо этого откинулся на спинку стула, потёр лицо ладонями. Закрыл глаза на секунду. Открыл.

Взгляд упал на коробку, стоявшую на углу стола — картонная, невысокая, с надписью «Штерн» на боку. Вещи из старого участка, которые после перевода он так и не разобрал.

Итан подтянул коробку к себе. Сверху — папки, канцелярия, компакт-диски, старый блокнот. Открытка. Он узнал её мгновенно. Отец. Молодой, в рясе. Стоит на фоне церкви. Рядом с ним — другой человек. Моложе. С улыбкой, которая казалась слишком беззаботной для этого места.

Итан перевернул снимок. На обороте — надпись, сделанная отцовским почерком: «Маркус, 1985».

Пальцы наткнулись на пластиковую рамку. Итан замер. Вытащил. Стекло чуть запылилось. В рамке — фотография дочери.

Виктории на фото было двенадцать. Волосы собраны в хвост, на лице — улыбка, которую умела делать только она. Такая, что начинается в глазах, а потом переходит на губы. Он помнил этот день. Парк. Солнце. Мороженое, упавшее на футболку.

Штерн смотрел на фотографию. Всё, что было до этого — тело, рана, осколок, Тальман, дорога в участок — отодвинулось куда-то назад, стало дальним планом. На первом осталась только она.

Итан провёл пальцем по стеклу — там, где было лицо. Что-то внутри сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Воспоминания вырвались сами.

Парк в Розенфельде. Скамейка. В руке — холодная бутылка воды. В десяти метрах — детская площадка. Виктория крутилась на карусели. Её смех — звонкий, высокий — он бы отдал всё, чтобы снова его услышать. Итан смотрел на неё, улыбался.

А потом — нарастающий звук. Рёв мотора. Слишком громкий для этого места. Слишком быстрый. Итан повернул голову.

Удар колёс о бордюр — резкий, металлический. Что-то пронеслось сбоку быстрее, чем он успел понять.

Итан сорвался со скамейки, побежал. Но поздно.

Детей разбросало в стороны, как тряпичные куклы. Крики ударили в уши оглушительной, невыносимой волной.

Итан упал на колени перед телом Виктории.

Она не двигалась. Глаза открыты. В них — небо. Он взял её за руку — ещё тёплую. Слёзы побежали сами.

Он прижал её к себе, умолял остаться...

Как выяснилось позже, водителю стало плохо — сердечный приступ. Он не справился с управлением.

Потом были похороны. Чёрные зонты. Дождь — настоящий, холодный, не такой, как сегодня.

Что-то внутри надломилось, заледенело, закрылось на замок. Итан смотрел на гроб, на землю, на лица людей — и ничего не чувствовал. Только тяжёлую, давящую пустоту.

Дома Ханна пыталась до него достучаться, но он не знал, что должен сказать.

— Ты вообще что-нибудь чувствуешь? — спросила она однажды. В голосе не было злости — только бесконечная усталость.

Он поднял на неё глаза. Хотел сказать «да». Хотел закричать. Хотел разбить что-нибудь, разрыдаться, упасть на колени. Ничего не вышло. Просто кивнул.

Ханна ждала. День, неделю, месяц.

Работа стала наркотиком. Он брал все вызовы подряд — ночные, выездные, те, от которых другие отмахивались. В этом месиве чужих смертей его собственная боль становилась просто цифрой в статистике. Перестал есть нормально — перекусывал на ходу в машине. Спал урывками, прямо в кабинете на старом диване. Похудел. Домой возвращался к ужину — молча, ложился спать. Иногда, уже в глубоком сне, он судорожно прижимал её к себе, словно боялся отпустить.

Однажды она сказала:

— Я так больше не могу, Итан. Ты ходишь, ешь, спишь — но тебя нет. Делаешь вид, словно ничего не случилось.

— Я не знаю, что мне делать...

— Просто скажи, что я тебе ещё хоть капельку нужна! Что ты не хочешь, чтобы я ушла. — Голос дрогнул, сорвался на шёпот. — Дай мне повод остаться...

Итан молчал. Смотрел в стену.

— Я ухожу не потому, что не люблю тебя. Я ухожу, потому что ты превратился в призрака. И я больше не вижу человека, за которого выходила замуж.

Итан открыл рот. Закрыл.

Что он мог сказать? Что внутри всё сгорело? Что каждое утро он просыпается и первые полсекунды не помнит, а потом помнит — и хочет умереть? Что он не плачет, потому что если начнёт — уже не остановится?

Она ушла на следующий день. Дверь хлопнула — звук, который он помнил до сих пор, словно тот застыл в его ушах навечно.

Квартира опустела. Исчезли её вещи, игрушки Виктории, запах духов. Остались только стены, тишина и пистолет.

Итан сидел на краю кровати дочери. Свет не был включён. Только луна — бледная, равнодушная — пробивалась сквозь щель в шторах. Пистолет лежал в руке.

Не служебный. Итан купил его в оружейном магазине на Ам-Платц. Теперь это было не важно.

Вытащил барабан. Проверил. Вставил обратно. Щелчок металла показался оглушительным в пустой квартире. Палец лёг на спусковой крючок. Он закрыл глаза.

В темноте возникло лицо Виктории. Живое. Она смеялась. Хвостик вечно выбивался и лез в глаза. Мороженое на футболке.

А потом — как Ханна найдёт его. Откроет дверь. Увидит.

Он не мог этого допустить.

Палец замер. Не нажал.

Тишина в квартире стала громче.

Итан открыл глаза. Опустил пистолет. Смотрел на оружие — на свой палец на спусковом крючке — минуту, две. Потом разрядил.

Патроны высыпались на покрывало — один за другим. Тяжёлые, холодные.

Он остался сидеть на краю кровати. В темноте. В тишине.

Курсор мигал на экране монитора.

Итан моргнул.

Рука лежала на мышке. Фотография Виктории — в рамке, стояла на столе, рядом с клавиатурой. Он не помнил, когда поставил ее туда.

Перевел взгляд на пустой рапорт. Вздохнул и принялся печатать.

Глава 2

Глава 2

Итана разбудил громкий стук — кто-то долбил по двери кабинета.

— Штерн, ты там? — раздался грубый мужской голос.

Ручку надавили снаружи, но дверь была заперта.

Он открыл глаза. Кабинет заливал утренний свет — он всё ещё сидел за столом, упершись лбом в ладонь.

Резко поднял голову, посмотрел на дверь:

— Да. Иду.

Отодвинул стул, встал, подошел к двери, щелкнул замком. На пороге стоял Франк Хофман, начальник отдела К-1.

— Ты здесь ночевал? — Хофман окинул его взглядом. — Выглядишь как труп.

Итан моргнул, потер заспанное лицо, промолчал.

— Чего закрываешься? — начальник заглянул внутрь, принюхался. Заметил на столе коробку, фотографию дочери, снова посмотрел на Итана. — Жду с докладом, через пять минут.

Итан постоял, глядя в пустой коридор, потом вернулся за стол, плюхнулся в кресло. Ткнул пальцем в клавиатуру — монитор засветился. Вчерашний рапорт так и остался недоделанным.

Через пять минут он постучал в дверь Хофмана.

— Войдите.

Итан перешагнул порог. Хофман стоял у стола, опираясь на край, и читал свежую газету. Мебель — вся в потертостях и царапинах. В углу деревянная вешалка, покрытая матовым лаком, на ней полицейский китель с нашивками. Окно выходило во внутренний двор — серый бетон, мусорные баки. Света ровно столько, чтобы не включать лампу. Ни ковра, ни дипломов на стенах.

— Закрой дверь. — Хофман отложил газету. — Что по Винтеру?

Итан положил перед ним распечатку, кратко пересказал все, что узнал сам.

Хофман пробежал глазами по бумаге.

«Томас Винтер, сорок четыре года. Не женат. Жил один. Работал бухгалтером в маленькой фирме. Ни судимостей, ни приводов».

— И это всё? — он опустил рапорт, посмотрел в упор. Выдержал паузу. — Ты спал в кабинете, Штерн.

Итан молчал.

— Я изучил твоё личное дело. Перевод из Розенфельда. Рекомендации отличные. Но ты выглядишь как…

Хофман не договорил. Бросил дело Винтера себе на стол.

— Ты ходишь к психологу?

— Нет.

— В Розенфельде сказали, ты отказался от всех трёх. Сослался на загруженность.

Итан сжал челюсть:

— Я прошёл комиссию перед переводом. В справке «годен». Подпись есть. Пока бумага действует — я могу работать.

Хофман усмехнулся:

— Обхитрил систему. Молодец. Но работа — не терапия.

— Я в порядке.

— Ты спишь в кабинете. Под глазами круги. По-твоему, это порядок? Когда последний раз в зеркало смотрелся? Я знал парней и покрепче тебя — где они теперь?

Итан перевёл взгляд на стену за начальником. Там висела старая фотография военного отряда, приколотая к пробковой доске.

— Я не буду тебя заставлять, — сказал Хофман. — Но если замечу, что всё становится хуже — позвоню в комиссию и добьюсь принудительного отстранения. Понял?

— Понял.

Франк выдержал паузу, достал из кармана мятую пачку сигарет, но не закурил — только покрутил в пальцах.

— Я не хочу, чтобы в мой отдел приехала комиссия из-за того, что у детектива поехала крыша. Разберись со своими тараканами.

Итан кивнул.

— Вот ещё. — Хофман шагнул к столу, открыл ящик, достал три папки, бросил на стол перед Итаном. — Это не первое самоубийство за полгода. Разные жертвы, разный пол, возраст. Все в нашем районе. Мы как белое пятно на заднице прокурора. Дела закрыты. Улик нет. Убийца — если это убийца — на свободе.

Итан взял верхнюю папку. Открыл. Фото. Тело девушки на спине, в руке кухонный нож.

— Анели, — пробормотал Хофман. — Перерезала вены. Ни улик, ни свидетелей. Нашли родители.

Итан взял другую: «Пенсионер. Утонул в собственной ванной».

— Тальман смотрел эти дела?

— Да. Говорит, всё сомнительно, медицинской логике противоречит. Но доказательств принуждения — ноль. Все закрыли как суициды. Недостаточно улик, свидетелей, всего.

— Хотите, чтобы я их раскрыл?

— Хочу, чтобы ты нашёл то, чего не нашли другие. Ты ведь из отдела по борьбе с организованной преступностью перевёлся?

— Да.

— Ты новенький. У тебя нет шор на эти дела, предубеждений. Может, увидишь то, что местные пропустили. А мне надоело закрывать трупы, которые пахнут убийством.

Итан пролистал папки — лица, даты, протоколы. Всё разное. Никаких зацепок, кроме одного: смерти произошли в одном районе, в радиусе двенадцати километров, на стыке северного и восточного округов.

Закрыл папки, сложил в стопку:

— Займусь сегодня.

— Не сегодня. — Хофман покачал головой. — Прямо сейчас. Винтер — четвёртый. Если это тот же почерк — убийца всё ещё на свободе.

— Я разберусь.

Хофман вышел из-за стола, направился к двери, на пороге задержался:

— К четырём жду нормальный рапорт, а не тот обрывок, что ты не дописал. И займись Винтером как следует. Если это не суицид — найди убийцу.

***

Первые дни Итан почти не выходил из участка.

Утро вторника начал с обзвона больниц. Трубка нагрелась у уха. Секретарши, медсёстры, регистраторы — их голоса сливались в однотонный гул.

— Томас Винтер? Нет, не обслуживался.

— Такого нет в базе.

— Мы не даём информацию по телефону. Пришлите официальный запрос.

В обед он поехал в офис Винтера — маленькая контора на втором этаже торгового центра. Пахло дешёвым кофе и перегретым принтером. Коллеги — две женщины за сорок и парень с прыщавым лицом, который смотрел на Итана так, будто детективы приходили к ним каждый день.

— Томас? — сказала одна из женщин, поправляя очки. — Хороший был человек. Тихий. Никогда не повышал голос.

— Жаловался на жизнь? Говорил о смерти?

— Нет, что вы. Он смеялся, шутил. Неделю назад принёс торт. Пирог с яблоками. Сам испёк.

— Сам?

— Он любил готовить. Говорил, это его успокаивает.

Парень с прыщами молчал всю беседу. Только когда Итан собрался уходить, буркнул в стол:

— Может, у него женщина была?

— Какая женщина?

— Не знаю. Но последнее время он… ну, улыбался чаще. Будто секрет у него был.

— Имя?

— Не сказал.

— Что-нибудь ещё?

Парень пожал плечами — и уже смотрел в монитор. Разговор был окончен.

Итан записал в блокнот: «возможно, женщина». Других зацепок не было.

***

Дверь квартиры Винтера была опечатана. Процедура — семь подписей, три согласования и участковый отдал ключи на следующий день после смерти.

Итан открыл дверь. Вошёл.

Тишина. Запах закрытого помещения, старая мебель. В воздухе витал запах чего-то неуловимо сладкого.

Однушка, сорок квадратов. Никаких фотографий. Ни женщин, ни детей, ни родителей. Провёл пальцем по полке — пыли почти нет. В холодильнике несколько стаканчиков с йогуртом, яйца, масло. В морозилке — замороженные овощи. Ничего примечательного.

Открыл шкаф: джинсы, рубашки, две пары обуви. Безлико, дёшево.