Илья Игнатов Назад в 2001. Второй старт

Глава 1. Мама

— Максим, если ты ещё раз уснёшь с включённой лампой, я её унесу. Будешь читать на кухне.

Я открыл глаза.

Над головой висела полка. На полке стоял жёлтый автобус с отбитым бампером. Я хорошо помнил, куда делся этот бампер: сунул игрушку под шкаф, а отец доставал её металлической линейкой. Зацепил спереди, дёрнул — пластмасса не выдержала. Мне было семь. Потом автобус много лет стоял именно здесь, пока я не решил, что взрослому человеку в комнате не нужны детские игрушки.

Я лежал под тяжёлым одеялом. У правого локтя упирался в бок скомканный носок. За стеной звякнула ложка о стакан.

— Ты меня слышишь?

Голос был маминым.

Не запись, которую я иногда находил в старой видеокамере. Не то, что мозг воспроизводил спросонья, когда весь день разбираешь семейные фотографии. Она говорила из кухни и была недовольна.

Я сел так быстро, что стукнулся затылком о полку.

— Вот, — сказала мама. — Проснулся. Я же говорю, эту полку надо перевесить.

В комнате пахло пылью от книг, мокрой шерстью и краской. За окном стояла голая рябина. На подоконнике лежал строительный карандаш, которым отец отмечал крепления, когда последний раз пытался переставить мою мебель.

Я смотрел на дверь и не мог заставить себя встать.

Последнее, что я помнил, было совсем другим. Папка с квитанциями на пассажирском сиденье. Белый свет встречной машины на мокром асфальте. Телефон, завалившийся куда-то под ноги. Перед этим я собирался позвонить отцу, но решил: сначала доеду, потом спокойно поговорим.

Потом — удар.

Теперь из кухни пахло жареным луком.

Я поднял руку. Кожа на костяшках была гладкой. На запястье исчез шрам от разбитого стекла, оставшийся после ремонта склада. Я согнул пальцы, разжал, провёл ладонью по лицу.

Подбородок кололся. Но лицо было узким, чужим на ощупь и одновременно слишком знакомым.

У кровати стояли мои старые тапки. Один выцвел сильнее другого, потому что я любил оставлять его на солнце. Я сунул ноги, поднялся и на секунду приготовился к привычному тянущему ощущению в пояснице.

Ничего не потянуло.

Колени тоже молчали. Я сделал шаг и едва не ударил дверь лбом: тело двинулось охотнее, чем я ожидал.

Мама стояла у плиты в голубом халате. Зажим для волос держал причёску кое-как, и она локтем откидывала прядь со лба, потому что обе руки были заняты. На сковороде лежали вчерашние макароны. Она подцепила их деревянной лопаткой, перевернула, выключила газ.

Я остановился на пороге.

— Мам.

— Ага. И тебе доброе утро. На часы посмотри.

На стене висели часы с нарисованными кофейными чашками. Часы, которые однажды упали с гвоздя и с тех пор опаздывали. Я смотрел мимо них, на маму.

Ей было сорок. Ни седой полосы у виска, ни осторожных движений, ни той усталости, которую я привык находить в последних фотографиях. Она сердито открыла шкафчик, вытащила тарелку и поставила на стол.

— Что с тобой?

Я шагнул к ней и обнял.

Она замерла. Потом прижала лопатку мне к плечу и сказала:

— Максим. Горячая же.

Я отступил, не сразу разжав руки.

— Ты чего? — уже тише спросила она.

— Сон приснился.

Это была единственная фраза, которую я сумел произнести без объяснений. Её оказалось достаточно, чтобы мама потрогала мой лоб.

— Температуры вроде нет. Садись. Сейчас чай налью.

Я сел на свой табурет. На нём по-прежнему не хватало одного круглого гвоздика. Маленькая ямка впилась в ладонь, когда я ухватился за край.

Мама подвинула сахарницу.

— Только не две ложки. Ты сначала попробуй. Я уже положила.

Я хорошо помнил эту сахарницу. В две тысячи четырнадцатом я завернул её в газетную бумагу, отнёс в кладовку и написал на коробке «кухня». Словно это слово могло объяснить, почему мне жалко выбросить старый пластмассовый предмет с обломанной ручкой.

Сейчас сахарница была целой. На крышке блестели две капли воды.

— Ты вчера поздно лёг? — спросила мама.

— Не помню.

— Очень содержательный ответ. Учиться когда-нибудь начнёшь?

Я отпил чай. Он обжёг язык.

Странно: именно это помогло. Не рассуждение о времени, не попытка проверить реальность, а совершенно обычный ожог. Я выдохнул, поставил стакан и посмотрел на календарь возле холодильника.

Март. Две тысячи первый год. Пятый день был обведён карандашом: «Вернуть книгу Н. А.». Под шестым мама написала время какой-то встречи, а восьмое обвела красной ручкой.

Двадцать пять лет назад.

Я потёр шею.

— Сегодня понедельник?

— Пока да. А у тебя как?

— Тоже.

Мама присела напротив и внимательно посмотрела на меня. Я видел, как она решает, идти ли сегодня в библиотеку или оставить дома странного сына. Мне очень хотелось, чтобы она осталась. У меня даже появилось сразу несколько разумных причин: недомогание, давление, скользкие улицы, ещё что-нибудь.

— Я нормально, — сказал я прежде, чем начал придумывать ей болезнь. — Правда. Просто очень неприятный сон.

— Тогда ешь. Неприятный сон сытнее не делает.

Она вернулась к плите.

Я с трудом проглотил первый кусок. Второй пошёл легче. После третьего выяснилось, что я страшно голоден. Восемнадцатилетний организм, видимо, не собирался ждать, пока сорокатрёхлетний человек разберётся в происшествии.

На холодильнике магнитом держался листок с моим расписанием. Экономический факультет. Первый курс. Сегодня — высшая математика, затем история и иностранный язык. Сбоку моим почерком было написано: «Сдать реферат!!!».

Три восклицательных знака. Будущий специалист по закупкам начинал с тех же методов управления, что и многие директора: повышал важность задачи пунктуацией.

— А отец где?

— На работе, где ему ещё быть? У него ранняя. Вечером обещал хлеб принести. Если забудет, ты зайди.

Отец на работе. Мама наливает чай. Я опаздываю на математику.

Это был мой обычный день, который однажды закончился и больше не повторялся. Только в тот день я не знал, что он стоит чего-нибудь особенного.

Я поднял взгляд.

— Ты сегодня во сколько вернёшься?

— Часов в шесть. Почему?

— Хочу… поговорить.

— Так мы разговариваем.

— Я имею в виду, вечером. Нормально.

Она улыбнулась краем рта.

— Хорошо. Вечером поговорим. Только сначала свою тарелку помой, нормальный собеседник.

Я взял тарелку.

В зеркале над умывальником стоял худой парень с помятой щекой. Волосы сзади торчали. Между бровями не было складки, к которой я привык. Я провёл пальцем там, где она должна была находиться.

Молодой человек в зеркале сделал то же самое.

Мы друг другу не понравились. Он выглядел слишком растерянным. Я, судя по его лицу, тоже не был украшением утренней кухни.

В комнате я нашёл паспорт в нижнем ящике стола. Обложка была почти новая, углы ещё не успели потемнеть. Корнеев Максим Викторович. Двадцать второе ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

Восемнадцать.

Я сел за стол, положил перед собой паспорт и решил вспомнить вчерашний день. Получилась бесполезная смесь. Отчёт о поставке, который я отправлял перед аварией. Телефонный разговор с начальником склада. И одновременно ощущение, что в этой комнате я недавно писал что-то в клетчатой тетради.

Тетрадь лежала под учебником. Там были формулы, две недописанные задачи и рисунок человечка, который держал виселицу вместо зонта.

Никакой инструкции по возвращению во времени.

Я закрыл тетрадь.

Теоретически следовало лечь, не вставать и дождаться врача. Но врача пришлось бы вызывать маме. Потом объяснять, почему её здоровый на вид сын утверждает, что ему сорок три и она умерла двенадцать лет назад.

Я не собирался говорить ей такое.

Сначала — понять, что происходит. До этого — вести себя так, чтобы никого не напугать.

В бумажнике обнаружились сто восемьдесят рублей, студенческий билет и автобусный талон. По сравнению с некоторыми моими балансами в первой жизни сумма выглядела скромно. По сравнению с тем, что было на исходе собственного бизнеса, — даже внушительно: никаких кредиторов, никаких писем «мы оплатим на следующей неделе» и никаких чужих денег, которые я по ошибке считал своими.

Я убрал бумажник в карман.

На столе стоял выключенный компьютер. Большой бежевый корпус, пыльная щель дисковода, выпуклый экран. Я нажал кнопку, прислушался к гулу и почти сразу отпустил желание искать ответы в интернете.

Даже если наш телефон уже был подключён к модему — а я этого не помнил, — поисковик не мог сообщить, почему Максим Корнеев оказался в собственной комнате за четверть века до аварии.

Зато мог занять линию, по которой маме собирались звонить из библиотеки.

Я выключил компьютер, не дождавшись загрузки.

Из прихожей донёсся звонок. Два коротких, один длинный. Мама сказала:

— Валентина Петровна. Открой, у меня руки мокрые.

Соседка с четвёртого этажа стояла с папкой под мышкой. Полная, в шапке, хотя в подъезде было тепло. От её пальто тянуло холодом.

— Леночка дома? Мне бы на минутку.

— Заходите.

Она посмотрела на меня с обычной соседской оценкой: вырос, худой, опять без носков.

— Максим, а ты в этих… в компьютерах разбираешься?

Я открыл рот и вовремя закрыл.

В двадцать шестом году я умел работать с десятком программ, быстро строил таблицы, ориентировался в закупочных системах и ругался на программистов убедительнее, чем они этого заслуживали. Однажды даже самостоятельно переставил систему на домашнем компьютере.

Умение делать всё это не означало, что я могу починить её машину.

— Смотря что случилось.

— Ничего не печатает. Совсем. Сегодня надо сдать план по методической работе, до четырёх, а оно вчера работало. Я уже в магазин позвонила. Мне сказали, раньше среды никак.

— Какой магазин?

— «Микрон». Там покупали. Молодой человек по телефону что-то говорил про обслуживание. Будто мне сейчас до обслуживания!

Мама вышла из кухни, вытирая руки.

— У них ещё срок не вышел?

— Да кто его знает. Племянник всё оформлял. Год назад или полтора. Лен, можно у вас напечатать? Мне только четыре страницы.

Я посмотрел на папку. В прозрачном кармане торчал лист, исписанный вручную. Вместо аккуратного плана там были стрелки, исправления и приписка поперёк страницы.

— Четыре страницы уже в компьютере? — спросил я.

— Конечно. Я вчера весь вечер набирала. И там у меня получилось семь, хотя должно быть четыре. Но это не главное. Оно вообще не печатает.

— Документ открывается?

— Открывается. Я его вижу.

— Тогда сначала попробуем сохранить его отдельно. А принтер включается?

Валентина Петровна с облегчением кивнула: наконец прозвучал вопрос, на который у неё был точный ответ.

— Зелёная лампочка горит.

— Сходить посмотреть я могу. Починить сейчас — не обещаю.

Она сразу напряглась.

— Мне некогда весь день ходить смотреть, Максим. Я бы просто деньги отдала, лишь бы сегодня.

— Сколько у вас времени до выхода?

— До трёх. Часа в три уже надо идти.

До трёх. Это меняло дело. У меня был институт, у неё — срок, у магазина — очередь. Если найти человека, который умеет разбираться в старых компьютерах, не требовалось чудо. Требовалось успеть.

Имя всплыло сразу: Дима Серов.

Мы учились вместе. В первой жизни я знал его как тихого парня, который таскал в сумке отвёртки и мог целую перемену обсуждать какую-то материнскую плату. Позже видел пару раз. На встрече курса он говорил с другими людьми, а я прервал его, потому что срочно нужно было заказать такси. Через несколько лет кто-то сказал, что Дима хорошо устроился и занимается техникой.

Я понятия не имел, насколько хорошо он разбирался в ней сейчас.

Но он хотя бы любил то, что делал. И у него была отвёртка.

— У меня есть знакомый, — сказал я. — Сегодня в институте увижу. Если согласится, придём вдвоём. Позвоню вам до двенадцати и скажу точно.

— А денег сколько?

— Сначала выясним, что нужно сделать. Если получится подготовить и напечатать ваш план сегодня — триста рублей за всю работу. Если выяснится, что принтер сломан и без детали не обойтись, ничего покупать без вас не будем.

Валентина Петровна перевела взгляд на маму.

Мама приподняла брови. Похоже, моё деловое предложение удивило её больше утреннего объятия.

— Ну, смотри, — сказала соседка. — Только не забудь позвонить. Я тогда больше никого искать не буду.

— До звонка ищите. Я ведь ещё не договорился с мастером.

Она недовольно пожала плечами, но номер квартиры всё-таки написала на обороте рекламного листка. Потом сама вспомнила, что я и так знаю, где она живёт, и добавила телефон.

Когда дверь закрылась, мама посмотрела на меня.

— Ты точно не ударился вчера?

— Почему?

— Обычно ты говоришь «не знаю», когда тебя спрашивают про принтер.

— Я и сейчас не знаю.

— Но триста рублей уже знаешь.

— Она платит за готовый план, мам. Не за мой умный вид.

Мама покачала головой. Потом вдруг засмеялась.

— Ладно. Только ей действительно надо сегодня. Валентина паникёрша, но у них проверка. Не подведи.

Я взял куртку.

Ещё полчаса назад мне хотелось сидеть на кухне до вечера и смотреть, как мама переставляет чашки. Теперь я сам выбрал уйти. От этого стало неуютно: разве я уже не делал так однажды? Разве не говорил себе, что работа — причина уважительная?

— Вечером вернусь, — сказал я.

— Куда ж ты денешься. Ключи взял?

Я показал ключи. Мама потянулась поправить мне воротник, и я не отшатнулся, как делал в восемнадцать.

Она заметила. Ничего не сказала.

Во дворе старый дворник сбивал лёд с края дорожки. Снег лежал серыми кучами, воздух пах углём и талой водой. Бережск выглядел ровно так, как должен был выглядеть в начале марта: город ещё не решил, закончилась ли зима.

Я сделал несколько шагов, потом остановился и вдохнул поглубже. Грудь раскрылась без привычного сопротивления. Никакой одышки. Ноги были лёгкими, голова — совершенно нет.

На остановке висело объявление об утерянном кошельке. Хозяин предлагал вознаграждение за документы. Снизу кто-то аккуратно оторвал половину телефонных полосок.

Я похлопал по карману. Паспорт был со мной. Сто восемьдесят рублей тоже.

Мир оставался большим и непонятным. В нём происходило всё, что я однажды прожил, и я помнил гораздо меньше, чем казалось из будущего.

Но ближайшая задача была ясна.

Найти Диму. Убедить его приехать к Валентине Петровне. И успеть напечатать четыре страницы до трёх часов.

Глава 2. Триста рублей

Диму я нашёл не в аудитории.

Сначала пришлось вспомнить, где она вообще находится. Институт в памяти был одним длинным коридором, хотя на деле коридоров оказалось три, и каждый старательно изображал соседний. Я прошёл мимо деканата, узнал стенд с объявлениями, повернул не туда и вышел к кабинету, в котором нам когда-то выдавали справки.

За стеклом сидела женщина с длинной деревянной линейкой. Этой линейкой она придвигала к себе бумаги, не вставая со стула.

Я посмотрел на неё с каким-то нездоровым восхищением. Механизация ручного труда существовала задолго до моих умных таблиц.

— Корнеев, потерялся?

Возле окна стоял Рыжий. Андрей Панов, хотя Андрей ему не особенно подходил. Рыжий подходил целиком: волосам, веснушкам и тому, как он занимал собой свободное место.

Он держал стаканчик с чаем, который пролился на пальцы, но не мешал разговору.

— Ты куда? У нас математика на втором.

— Серова ищу.

— Так он внизу. Опять железо принёс. Сейчас завхозу что-то объясняет.

— Завхозу?

— У них компьютер не включается. Они его Серову показали, он сказал, что всё плохо. Завхоз сказал, что Серов сам плохой. Иди слушай, интересно.

Дима стоял у открытой двери хозяйственной комнаты. На полу лежал системный блок без крышки, и пожилой мужчина в тёмном свитере пытался заглянуть внутрь, не снимая очков.

— Там сзади не просто провод, — говорил Дима. — Вы его отсоедините от розетки. Совсем.

— Да я понимаю!

— А потом крышку трогайте.

— Молодой человек, я ещё до твоего рождения…

— Тогда тем более отсоедините.

В этом ответе не было ни вызова, ни желания понравиться. Дима сказал ровно то, что считал нужным.

Я дождался, пока мужчина выдернет вилку, и позвал:

— Серов. На минуту.

Дима выпрямился. Худой, в вытянутом свитере, с короткими тёмными волосами. На пальце тонкая полоска пластыря. Я вдруг вспомнил, что в институте он постоянно то резался, то обжигался чем-нибудь, а мы считали это естественным состоянием человека с отвёрткой.

— Что?

— Есть работа. Сегодня после занятий. Компьютер, принтер и документ, который нужно сдать к четырём. Сможешь посмотреть?

Он перевёл взгляд с меня на раскрытый корпус.

— Что сломалось?

— Пока не знаю. Документ открывается, принтер включается, печати нет.

— Модель?

— Не спросил.

— Как подключён?

— Тоже.

Дима помолчал.

— Очень подробная работа.

— Поэтому я пришёл к тебе. За законченный результат клиентка готова отдать триста. Тебе сто двадцать за выезд и диагностику. Если исправим — столько же, без доплаты за каждое нажатие. Если выяснится, что нужна деталь, согласуем отдельно.

— А если не исправим?

— Твои сто двадцать заплачу я. Клиентке обещал результат, не присутствие.

Теперь он посмотрел внимательнее.

— У тебя есть сто двадцать?

— Есть.

— А принтер может вообще не работать.

— Может. Тогда ищем, где напечатать документ. Мне нужен специалист, который сначала сохранит файл, а не начнёт переустанавливать всё подряд.

Дима чуть прищурился.

— А почему ты решил, что я начну переустанавливать?

— Не решил. Уточняю, чего обещал клиентке.

В хозяйственной комнате завхоз снова взялся за отвёртку. Дима оглянулся, вздохнул и сказал:

— После второй пары. Раньше я не уйду. У меня по математике и так вопрос висит.

— У меня, кажется, тоже.

— У тебя целое сочинение висит.

Мы поднялись на второй этаж.

Я собирался пережить институт как неприятную формальность. Взрослый человек, десятки переговоров, годы работы — чему меня тут могли удивить?

На десятой минуте занятия выяснилось, что производная не интересуется, насколько убедительно я разговаривал с руководителем отдела снабжения.

Преподавательница вызвала меня к доске. Я написал выражение, остановился и долго смотрел на него, надеясь, что мозг найдёт старый архив.

Архив содержал телефон хорошего перевозчика, правила оформления претензий и смутное воспоминание о том, что минус на минус — это иногда полезно. Производной там не было.

— Корнеев, — сказала преподавательница, — вы вчера решали домашнее задание?

— Начал.

— Я заметила. Продолжение где?

По аудитории прошёл смешок. В первом ряду кто-то показал мне два пальца: то ли номер задания, то ли прогноз оценки.

— Принесу на следующую пару, — сказал я.

— Вы и на прошлой так говорили.

Я кивнул.

— Значит, сейчас обещание дороже.

Она посмотрела поверх очков.

— Мне ваши обещания не нужны. Мне нужны решённые задачи. Садитесь.

По дороге к месту я встретился взглядом с Димой. Он молча подвинул тетрадь, показывая начало решения.

Я успел увидеть, где именно ошибся. И где надо было начать.

Взрослый опыт был хорошей вещью. Иногда он позволял раньше признать, что ничего не понимаешь.

На перемене я позвонил Валентине Петровне из автомата у входа. Телефон принимал монеты неохотно, как будто лично считал это обращение невыгодным.

— Мы придём около часа, — сказал я. — Купите пока запас бумаги. И не выключайте компьютер через кнопку, если документ открыт. Сохраните его обычным способом.

— Я сохраняла!

— Ещё раз. И если можете, найдите диски, которые были с принтером.

— Племянник их в коробку сложил. А вы точно придёте?

— Да. В час.

До второй пары осталось пять минут. Я нашёл Диму у лестницы. Он расстёгивал сумку, проверял, что лежит внутри, и не обращал внимания на двух девушек, которым мешал пройти.

— Подвинься, — сказал я.

— А?

Он отступил к стене. Девушки проскочили мимо.

— Что брать? — спросил я.

— Отвёртка у меня есть. Дискеты нужны. У тебя есть чистая?

— Дома, наверное.

— «Наверное» лучше не брать. Купим. И если у неё документ совсем развалился, ты будешь править. Я не собираюсь два часа расставлять запятые.

— Договорились.

Он закрыл сумку. Я подумал, что до вчерашнего дня не удосужился бы даже спросить, как он хочет работать. Позвал бы, поставил проблему перед ним и потом удивился бы, почему этот тихий парень сердится.

После второй пары мы вышли через боковой вход. Мелкий снег сменился дождём. Дима поднял воротник, а я на ходу купил дискету в киоске у остановки. Вместе с несколькими листами бумаги и мелкими затратами на звонок расход получился тридцать рублей.

Я сложил чек в бумажник. Такие чеки в первой жизни обычно терял, а к концу месяца не мог понять, куда делись деньги.

Валентина Петровна открыла сразу. На кухне у неё остывала кастрюля супа, в прихожей стояла сумка с папками. Всё было готово к выходу, кроме главного.

— Вот, — сказала она и провела нас в маленькую комнату. — Я ничего больше не трогала.

Монитор занимал полстола. Принтер стоял на старой тумбочке у окна. Дима присел, посмотрел кабель, потом спросил:

— Вы его вчера отключали?

— Нет.

— А компьютер двигали?

— Нет. Только стол протирала.

— Под тумбочкой тоже?

Валентина Петровна посмотрела на него с уважением к человеку, который догадался о её хозяйственной добросовестности.

— Конечно. Там пыли сколько. Я всё вытащила.

Дима молча полез к задней стенке.

Я подвинул себе стул, но не сел к компьютеру. Сначала взял её рукописный план.

— Что именно должны принять?

— План занятий. Вот названия. Сроки. Ответственные. Все четыре страницы, как в прошлом году.

— В прошлом году образец был?

— Да. Сейчас принесу.

Она принесла скреплённые листы. На обложке был заголовок, дальше — таблица. Я сравнил их с тем, что показывал экран.

В новом документе она сделала отступы пробелами. На своей машине текст выглядел почти ровно, зато каждый перенос сдвигал соседний столбец. В конце некоторых строк стояло по пять нажатий Enter. Четыре страницы превратились в семь ещё до того, как принтер решил уйти в отпуск.

— Вы программу меняли? — спросил Дима из-под стола.

— Не знаю. Племянник что-то ставил. Сказал, так удобнее.

Он вылез, уселся у клавиатуры, открыл настройки и показал ей список.

— У вас выбран факс. Этот документ он пытается отправить туда. А сам принтер после отключения остался в автономном режиме. Кабель тоже сидел неплотно.

— Так это всё? — спросила соседка.

Вопрос был нехорошим. Я знал его по тысячам сделок. Человек только что получил объяснение и сразу подумал, что объяснённая проблема не стоила усилий.

Дима выпрямился.

— Надо проверить.

Он поправил кабель, убрал автономный режим и отправил пробную страницу. Принтер зашуршал. Валентина Петровна приложила ладони к щекам.

— Господи, ну надо же.

Я дождался, пока лист выйдет полностью.

— Теперь сделаем ваш план, — сказал я. — Он пока не помещается в нужный объём.

— Только ничего не потеряйте.

— Сначала копию.

Дима вставил купленную дискету, сохранил на неё документ и проверил, что файл открывается. Затем уступил мне место.

Я сел и на несколько секунд завис. Всё было знакомым, но знакомым издалека. Панели, кнопки, меню. Руки хотели найти привычную команду, которую через двадцать пять лет перенесут в другой угол окна.

— Через таблицу, — сказал Дима.

— Вижу.

— Тогда чего сидишь?

— Наслаждаюсь простотой интерфейса.

— Не похож.

Мы начали править. Я переносил пункты в клетки таблицы, соседка сверяла фамилии, а Дима раз в несколько минут наклонялся и говорил, почему моя попытка сократить страницу сейчас закончится неприятно.

Валентина Петровна хотела впихнуть один длинный пункт в одну строку. Я предложил сократить название. Она возмутилась: именно это название требовало районное управление. Я вернул его и уменьшил только пустое место сверху.

Работа получилась удивительно похожей на подготовку коммерческого предложения. Только здесь нельзя было скрыть невнятность красивой шапкой: соседка знала каждого ответственного лично и сразу замечала потерянное слово.

В половине третьего я отправил документ на печать.