Чужая луна

Игорь Болгарин
Чужая луна

Часть первая

Глава первая

А в крымские горы уже пришла ранняя зима. Внизу, в долине, куда партизаны во главе с Красильниковым спускались с гор на операции, еще была теплая и нарядная разноцветная осень, а здесь, в горах, свистели и уныло завывали сквозняки, они задували в землянки мелкую снежную крупку и, несмотря на круглосуточный огонь, пронзительные ветры выдували из землянок тепло.

Да и само название «землянка» было условным, поскольку эти ни на что не похожие жилища были сооружены не в земле и не на земле, а между скал, и основным строительным материалом были камни и принесенные с долины дерево, хворост и глина. И не только. В дело шло все, что с трудом можно было назвать строительными материалами: толстый брезент, куски фанеры и жести, остатки мебели, словом, все, что можно было достать, не привлекая к себе внимания, на каких-то свалках или на старых пожарищах.

Юру в таком жилище не слишком спасал от холода даже подаренный Красильниковым овчинный полушубок, поскольку был он изрядно изношенный и во многих местах зиял прожженными дырами.

На операции Юру не брали, и он либо дежурил в землянке у костра, поддерживая в нем слабый из-за нехватки дров огонь, либо, когда дули южные ветры и в горах становилось теплее, он, сидя возле землянки, молча наблюдал за жизнью партизанского лагеря. Мысль о побеге не покидала его, на душе было сумеречно оттого, что здесь он находится, словно в заточении и не может послать весть дяде Константину Яновичу, тете Ольге Павловне и кузине Лизе о том, что он не погиб при аварии и надеется скоро вернуться к ним.

Однажды, чтобы осмотреться вокруг, он вышел за пределы лагеря, и перед ним тут же вырос пожилой лагерный часовой:

– Куда, извиняюсь, настроились? – мрачно спросил он.

– Хотел все вокруг посмотреть, – дружелюбно ответил Юра.

– Шо, сверху не нагляделись? – несколько помягчев, спросил часовой и, помолчав, с тоской в голосе добавил: – Ничего туточки нема интересного, одни каменюки, едять их мухи. Так шо вы, извиняюсь, вертайтесь до своей землянки, там вам спокойнее будет.

Последнее время партизаны возвращались с операций злые, иногда приносили на самодельных носилках раненых товарищей. Иные умирали уже в лагере и хоронили их неподалеку. Могилу в горах не выкопать, и хоронили умерших товарищей на скальной площадке, слегка притрусив их принесенной с долины землей и обложив тела камнями.

Дни для Юры тянулись медленно, тягуче. Но онажды все изменилось. При почти ясной погоде он отчетливо услышал далекие громы.

– Что это? – спросил Юра у Красильникова. – Гроза?

– Хуже, парень. Это война. Наши уже в Крыму. Сюда подтягиваются.

Юру это известие нисколько не обрадовало, он опять подумал о Константине Яновиче, Ольге Павловне и Лизе. Если Крым займут красные, они, вероятнее всего, вынуждены будут его покинуть вместе с белой армией. Красные, впрочем, как и белые, были для них не совсем «наши». Но Константин Янович служит в белой армии и будет вынужден с нею уйти, а Ольга Павловна и Лиза, конечно же, последуют за ним. Где их потом искать? Куда они подадутся? И опять он останется на всем белом свете совсем один. Красильников не в счет. Кончится война, он отправится к своей семье, к своим детям. Зачем он ему, барчук, мальчишка из чужого лагеря? Иное дело – Кольцов. Но где он теперь? Исчез, растворился в этом жестоком воюющем мире. Если и не сложит где-то свою голову, то где и как его найти?

– Чего нахмурился? – пристально посмотрел Красильников на Юру. – Или тебе наши – «не наши»?

– Тетю Олю жалко. Она мне как мама. И Константина Яновича…

– Твой дядька? Который летун? – спросил Красильников и, немного помолчав, жестко добавил: – Если умный, у нас останется. Ну а нет, так чего тебе его жалеть?

– И Лизу жалко, – вместо ответа невпопад сказал Юра.

– Да никуда они не денутся. Которы богатые, те, конечно. А твоим что искать там, на чужбине. Чужбина – не родина, там и куска хлеба за так не дадут. Так что не горюй. Рикуда не денется твоя родня.

Юра же с досадой подумал, что прямолинейный и прямо мыслящий Красильников не учитывает сотни разных обстоятельств, которые могут толкнуть дядю на бегство из России даже вопреки его желанию остаться. Но спорить не стал.

А громы с каждым днем становились все ближе, все явственнее, и доносились с той стороны, где находился Симферополь. Карту Крыма Юра, по настоянию дяди, хорошо изучил, даже умел определять на местности направление. «Это – азбука летчика», – любил часто повторять Константин Янович. Планшетку с картой, которая была с ним во время аварии, партизаны у него забрали. Но Юра даже гордился тем, что они разрабатывали свои операции по его летной карте.

Постепенно громы превратились в далекую, хорошо слышимую артиллерийскую канонаду.

И однажды Юра решился.

Когда партизаны на рассвете ушли на очередную операцию, Юра взял веревку и топор и пошел к выходу из лагеря.

– Куда? – спросил часовой, тоже еще почти мальчишка, но немногим старше Юры.

– Не видишь, что ли? – Юра указал на веревку и топор. – Вернутся с задания, а и чаю не на чем согреть, не то что кулеш сварить.

– Ну и где ты их найдешь, дрова?

– Вчера мне Красильников бинокль давал, я вон в той рощице кое-какой сухостой высмотрел.

– Ну-ну! Сходи! Только сушняк там весь уже вырубили. А сырые на костер не пойдут: дыму много.

– Ничего, что-нибудь да найду.

– Сходи, если обувку не жалко, – лениво повторил часовой.

Юра торопливо пошел вниз. Но едва он сделал несколько шагов, как часовой его окликнул:

– Эй, малый! Как тебя? Долго там не задерживайся. И по сторонам в оба смотри. Тут татарва шастает. Могут украсть, а то и убьют.

– Не убьют, я с оружием! – Юра взмахнул топором и продолжил спускаться вниз. Про себя он отметил, что у часового нет бинокля, и издалека он не сможет заметить, в какую сторону пойдет Юра. В рощу ему не нужно, он свернет у хорошо заметной даже издали, из лагеря, скалы и, если, когда шел с Красильниковым, он правильно запомнил дорогу, то часа через два должен бы выйти к истокам почти высохшей здесь Качи, туда, где он так удачно сумел посадить «Ньюпор».

Тогда, пока у него еще не отобрали планшет, он успел заглянуть в карту и убедился, что это была именно Кача, правда, здесь она была совсем не похожая ну ту, что протекает возле Александро-Михайловки. В той Каче летом можно хорошо наплаваться, а здесь она напоминала поросшее травой высыхающее болотце.

Если от места его аварии пойти строго на юг, можно выйти к быстрой и говорливой речушке Бельбек. А еще дальше, если придерживаться все того же южного направления, обязательно выйдешь к морю. А там дорога, которая ведет к Севастополю и дальше – к Качинской авиашколе и Александро-Михайловке, где живут его дядя, тетя и Лиза.

Юра не однажды вспоминал тот путь, которым Красильников вел его к партизанскому лагерю, и всячески силился его запомнить. Он уже тогда решил, что обязательно убежит от партизан, вернется к своему «Ньюпору», снимет с него какую-то важную, но не до конца сгоревшую деталь, что свидетельствовало бы, что он поступил так, как должно: сжег аэроплан, чтобы он никому не достался. Он надеялся, что это поможет дяде избежать трибунала.

Но потом понял, что за ним установлено строгое наблюдение и убежать отсюда не так-то просто. И на какое-то время смирился. Лишь сейчас, когда война докатилась и сюда, к крымскому побережью, и шансов у белой армии задержаться в Крыму уже не оставалось, он решился бежать к своим родным, чтобы вместе с ними разделить общую участь. К этому времени партизаны к нему уже порядком привыкли. Они знали, что он какой-то родственник их командира Красильникова, и перестал вызывать у них подозрение.

Дойдя до рощи, Юра в нее не вошел, а возле знакомой скалы свернул круто на юг. Вспомнил, здесь они шли тогда с Красильниковым. Но уже вскоре засомневался, а потом и вовсе растерялся, когда впереди за поворотом увидел совсем незнакомую гряду скал.

Немного поразмыслив, он решил больше не пытаться найти тот их прежний путь, поскольку это была даже не дорога, а узкая извилистая тропа, которая часто прерывалась. Красильников ее хорошо знал, ходил здесь едва ли не каждый день, и то иногда в задумчивости останавливался, потом немного возвращался назад и выходил на новую, лишь ему одному известную тропинку.

Юра шел строго на юг. Иногда обходил встающие на его пути скалы. Ориентировался на низко висящее слева от него полуденное солнце и время от времени совсем недалеко за его спиной громыхающую артиллерийскую канонаду.

Часа через три, с исцарапанными в кровь руками и разбитыми коленками он спустился к петляющему между скал, почти высохшему тощему ручейку. Похоже, это и была она, Кача. Постояв немного, Юра огляделся. С того дня, когда он здесь вынужденно оказался, ему запомнилась высящаяся неподалеку причудливой формы скала со словно отпиленной верхушкой, на которой лежал круглый валун, который по всем законам физики должен был давно оттуда свалиться. Но ни этой скалы, ни другой, напоминавшей фигуру сидящей женщины, он здесь не увидел. И русло Качи, не в пример тому, где он посадил «Ньюпор», было здесь более мокрое, вода тихо журчала, цепляясь за чахлые кусты.

И Юра понял, что, плутая, он вышел к Каче несколько ниже истока. Там русло было хоть и мокрое, но воды в нем он не заметил, и еще ему запомнилось, что дно там было усеяно галечником, и при посадке галька похрустывала под колесами и «мандолиной» его «Ньюпора».

«Вернуться туда? Посмотреть, что осталось от сожженного “Ньюпора”? А зачем? Что изменится, если даже я принесу доказательства, что аэроплан сжег? Поможет ли сейчас это доказательство моему дяде? Прошло с тех пор немало времени, и что случилось, то уже случилось».

Еще довольно долго проплутав в этом каменном лабиринте, Юра вышел к говорливой речке Бельбек. Здесь, в низине, было все еще по-осеннему тепло, и он даже снял подаренный ему Красильниковым полушубок.

 

Перепрыгивая с валуна на валун, он перебрался на другую сторону речки. Постоял, огляделся по сторонам. Если пойти влево, там далеко должна быть Ялта. Но лучше всего идти прямо на юг, где-то там море, а вдоль его берега тянется дорога. Она почти никогда не бывает пустынной. И если посчастливится, может, кто-то подвезет его до Балаклавы, а то и до Севастополя. А там и дом близко, можно пешком дойти.

Но спустя еще какое-то время Юра понял, что ни до моря, ни до дороги он сегодня вряд ли дойдет: солнце вот-вот скроется за горами и наступит ночь. Здесь, в Крыму, она наступает как-то сразу, почти минуя сумерки.

Идти ночью Юра не решался, в темени по бездорожью легко окончательно заблудиться. Да и не безопасно: хорошие люди по ночам в горах не бродят. Оставалось одно: найти где-нибудь среди валунов уютное местечко и пересидеть там до утра. А может, увидит в темноте огонек чьего-то жилища и попросится на ночлег.

Но пока все еще было светло, Юра продолжал идти.

Когда солнце совсем склонилось к дальним горам, он стал поглядывать вокруг, искать место для ночлега. В коротких сумерках он вышел к небольшой поляне, на которой темнели невысокие остроконечные холмики. Когда подошел поближе, холмики оказались увенчанными вершалами стожками кем-то заготовленного на зиму сена.

«Повезло», – подумал Юра и стал ворошить подножие стожка, выстилая себе постель. Укутался в полушубок, привалился к стожку. Где-то совсем близко хохотнул филин, ему отозвались несколько неизвестных Юре ночных птиц. И от этого птичьего грая страх, который с наступлением сумерек охватил Юру, вдруг улетучился, отступил.

Он стал смотреть на небо, которое как-то сразу усеяли неправдоподобно большие и яркие звезды. Казалось, что они опустились поближе к земле. Потом с моря стал наплывать легкий туман, и от этой прозрачной дымки они стали какими-то мохнатыми и мигающими, словно оттуда, с небесной выси, кто-то хотел сообщить что-то важное нам, землянам.

Никогда прежде, ни в детстве, ни позже Юра не видел таких небесных чудес. Быть может, и в Александро-Михайловке оно такое же, как и здесь, но ему там никогда не доводилось видеть ночного неба. По давно заведенному порядку, едва наступали сумерки, Ольга Павловна загоняла его и Лизу в дом, все вместе они разжигали самовар и накрывали к ужину стол, ожидая с работы Константина Яновича. Потом начиналось вечернее чаепитие с тихими семейными разговорами, которые иногда затягивались до глубокой ночи. И, наконец, мягкая постель…

От этих воспоминаний Юре стало совсем спокойно, он глубже зарылся в пахнущее летом сено. Мысли в голове начали путаться, и он задремал.

Но долго поспать ему не довелось. Спал он чутко и проснулся от каких-то звуков: похоже, скрипели плохо смазанные колеса. Скрип приближался. Юра стал вглядываться в темноту и увидел остановившуюся возле соседнего стожка высокую двухколесную арбу с впряженным в нее осликом. При этом двое – юноша и девушка – о чем-то разговаривали на непонятном ему языке.

«Татары», – догадался Юра и на всякий случай решил спрятаться на невидимой им обратной стороне стожка. Стал осторожно привставать, чтобы туда переползти, но пересохшее сено предательски зашуршало.

Двое на какое-то время застыли у своего стожка, потом стали тихо о чем-то между собой переговариваться. И наконец раздался решительный мальчишеский голос. Говорил парнишка по-татарски.

Юра не ответил, он лихорадочно соображал: надо бы бежать. Но тут же засомневался: в этой кромешней темноте он едва ли добежит до ближайшей каменной гряды. Не исключено, что сразу же по пути налетит на пару булыжников и легко сломает ноги. И уж как самое легкое в кровь собьет ноги и весь исцарапается. Да и мальчишеский голос не внушал ему серьезных опасений. Странным Юре показалось лишь то, что за сеном они приехали ночью. Воруют? Но тогда не он их, а они его должны были бы бояться.

Юра встал возле своего стожка и, готовый бежать, все же решил немного выждать последующих шагов татарчат. Но мальчишка, бросив ему еще пару фраз, стал вместе с напарницей загружать сеном телегу. И делали они это так спокойно и неторопливо, что Юра засомневался, что они воруют. Так ведут себя только хозяева. А почему ночью? Может, оттого, что день стал намного короче и они не успевают сделать всю работу засветло?

Закончив загружать арбу, они о чем-то посовещались, и потом парнишка снова что-то выкрикнул и, чуть выждав, двинулся к его стожку. Страх у Юры совсем прошел. К тому же голос у парнишки был не угрожающий, а скорее даже миролюбивый.

Совсем худенький татарин, под стать Юре по возрасту, может, чуть постарше, в легкой рабочей поддевке и в тюбетейке безбоязненно совсем близко подошел к Юре и, внимательно его рассмотрев, спросил:

– Ты русский? Почему не отзываешься?

– Я тебя не понял. Я не знаю татарского.

– Ты от кого-то прячешься? Не бойся, я никому ничего не скажу.

– Просто я иду домой. Только немного заблудился.

– Понятно: ты не хочшь говорить правду, – разочарованно сказал парнишка-татарин. – Ну что ж. Это твое дело.

– Почему ты думаешь, что я вру? – спросил Юра.

– Потому что и там и там, – он указал рукой в обе стороны вдоль довольно близкого здесь моря, – повсюду поселки и живут люди. Тебя бы кто-нибудь пустил на ночь. Но ты спускался с гор. На тебе полушубок, потому что в горах уже холодно. Скорее всего, ты был у партизан, потому что часто грелся у костра и не берег свою шубу. Но ты не бойся. Я тебя не выдам. И мой отец и я, мы часто помогали партизанам.

Юра молчал. Рассказывать все, что с ним случилось, он не хотел. Да и поймет ли татарин все, что так круто замесилось в его совсем еще юной жизни? Идет от партизан, но не партизан. Добирается в Качу, к белым, но не белый.

– Ладно. Не хочешь – не отвечай. Скажи только: где твой дом. Если правда, что ты идешь домой.

– Мой дом – в Севастополе. Чуть-чуть дальше.

– Это совсем неблизко.

– Мне бы к морю. Там дорога. Кто-нибудь подвезет.

– Дорогу тоже ночью не отыщешь. Да и не ездят сейчас по дороге ночью. Боятся, – сказал татарчонок и поднял на него глаза. – Ну так что, здесь останешься? Или, может, идем к нам. В тепле переночуешь. А утром что-нибудь придумаем.

Парнишка говорил неторопливо и обстоятельно, хозяйственая жилка уже с малых лет жила в нем. Поэтому и за сеном приехал потемну, за световой день не успел управиться.

Юре понравилось это предложение, но выказывать радость он не торопился.

– Тут совсем близко, – добавил парнишка и, не оглядываясь, направился к арбе.

Юра какое то время постоял в раздумье и пошел следом. Возле арбы он увидел ожидающую их девочку-татарку лет тринадцати. Она была в чужой, не по росту длинной вязаной женской кофте и в таких же больших чужих сапогах и походила на гномика из какой-то чужеземной сказки.

– Сестра, – указал парнишка на девочку. – Зовут Наиля. По-русски не говорит.

– А тебя как? – спросил Юра и добавил: – Меня Юрием. Ну, Юрой.

– Меня – Наиль.

– Ты – Наиль, а сестра Наиля? – удивился Юра.

– Так захотел отец, – ответил мальчишка. – Нам нравится.

Наиля шла впереди и тянула за повод ослика, Юра и Наиль шли сзади арбы.

Покинув поляну, они оказались на узкой каменной тропе. Большие, отполированные дождями и ветрами валуны обступали с двух сторон тропу, тянувшуюся круто на гору. Вскоре они въехали в просторный двор с высоким каменным домом, с открытым балконом во всю длину постройки и с плоской крышей. Напротив дома стояли приземистые, тоже каменные хозяйственные строения. Услышав звуки въехавшей в двор арбы, заволновались куры и индюки, фыркнула лошадь.

Из дома во двор вышли мужчина средних лет и старик с жидкой белой бородкой, видимо, отец и дед Наиля и Наили. Отец о чем-то коротко переговорил с Наилем, после чего подошел к Юре:

– Салам алейкум! Проходи в дом, гостем будешь.

На рассвете Наиль разбудил Юру:

– Вставай! До моря не так близко. А до Севастополя… Если не подвезут, то к ночи и не успеешь.

Позавтракали лепешками с молоком, две лепешки Наиль сунул в карманы Юриного полушубка. Взрослые и Наиля еще спали, когда они, не попрощавшись, покинули этот гостеприимный дом.

Шли прямиком, по бездорожью. По равнине идти было легко. Лишь иногда на их пути вставали каменные гряды из тяжелых, вросших в землю валунов. Отполированные дождями и ветрами, они под еще низким утреннм солнцем лоснились, как новенькие офицерские сапоги и, мокрые от утренней росы, были очень скользкие. Их приходилось обходить, что удлиняло путь.

Часа через два солнце уже успело высоко подняться над дальними горами – они вышли к обрыву, за которым во всю ширь раскинулась морская гладь. А вдоль обрыва налево и направо протянулась дорога: глубокая колея в земле, в пыль разбитая колесами телег и конскими копытами. Автомобили ездили здесь редко, многие предпочитали более длинную, но ухоженную дорогу через Алушту вдоль Салгира – в Симферополь. Иные даже в Севастополь добирались на автомобилях тоже тем же кружным путем.

– Ну что? До свиданья, – сказал Наиль и протянул Юре руку.

– Точнее: прощай. Вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся, – с грустью произнес Юра и пожал Наилю руку. И затем, вспоминая карту, вдруг спросил: – Там Ялта?

– Ялта у тебя за спиной. Впереди Алупка, Форос. Ты только не очень спеши. Я тут рядом к дядьке зайду. Он часто в Севастополь по делам ездит. Вдруг ты везучий? Тогда мы с тобой еще сегодня встретимся.

Наиль ловко и быстро, по-обезьяньи, взобрался на каменный вал, тянущийся вдоль дороги, обернулся, взмахнул Юре рукой и тут же исчез. Какое-то время Юра еще слышал шорох осыпающихся под ногами Наиля камней, а потом и он стих. И лишь шум ленивого прибоя и резкие гортанные крики драчливых чаек, снующих вдоль морского обреза, подчеркивали наступившую тишину.

Юра остался один. Он неторопливо и задумчиво вышагивал по пустынной пока дороге. Где-то там, далеко-далеко, были Александро-Михайловка и Кача и, конечно же, добрейший Константин Янович. Если его не коснулся жестокий приговор военного трибунала, о чем Юра даже боялся думать, но если он, к счастью, жив, то, конечно же, казнит себя за то, что слишком уверовал в Юрин талант летчика или за то, что безоглядно полюбил его. Наверное, он пытался отыскать потерпевший аварию «Ньюпор». И если нашел и увидел его сгоревший остов, решил, что Юра погиб.

Юра представил себе траур в доме Лоренцов: заплаканная тетя Оля сидит за обеденным столом, с головой, перевязанной мокрым полотенцем, а Лиза молча ходит из комнаты в комнату, словно что-то сосредоточенно ищет и никак не может найти. В доме стоит густой запах валерьянки…

Впрочем, к чему он бередит свою душу? Может, кто-то из тех мальчишек-татарчат, которые видели его после посадки «Ньюпора», сообщили дяде, что он не только не разбился, но даже совсем не пострадал, и Лоренцы теперь его с нетерпением ждут.

Вышагивая по дороге, Юра иногда оборачивался в надежде разглядеть вдали приближающуюся к нему тачанку или бричку на резиновом ходу – он недавно видел такую в Каче. Они легкие и по любой дороге несутся очень быстро. На такой бричке он бы до Качи еще задолго до захода солнца добрался. Но было все еще очень рано, и дорога оставалась пустынной.

Увлеченный своими фантазиями, Юра не сразу услышал, как за его спиной раздались какой-то скрип и топот. Обернувшись, он увидел совсем близко от себя телегу с запряженной в нее тощей лошадкой и двух седоков. В одном из них он узнал Наиля, он широко улыбался. На облучке с вожжами в руках восседал пожилой татарин. Возле Юры они остановились.

– Тебе повезло, Юрка, – спрыгнув с телеги, весело сказал Наиль. – Это мой дядя. Его зовут Ахмет. Он как раз собирался ехать в Севастополь, я его чуть-чуть поторопил.

После чего Наиль стал о чем-то долго и настойчиво говорить с дядей. Дядя хмурился, ему не очень нравились слова Наиля. Во время всего этого разговора он время от времени оценивающе поглядывал на Юру.

– Дядя не говорит по-русски? – спросил Юра у Наиля.

– Плохо. Но он хороший, – ответил Наиль.

– Я так понял, ему что-то не нравися в вашем разговоре. А говорили вы обо мне.

– Все правильно, – согласился Наиль. – Дядя спрашивает, ты кого-то боишься? Почему ты ушел от партизан?

– Почему он так подумал?

– Он говорит, у тебя полушубок много раз горел, и сам ты пахнешь дымом. Ты жил у партизан? Почему ты убежал от них? Ты – за белых?

– Нет.

– Дядя слышал: партизаны взяли в плен мальчишку, который прилетел туда на аэроплане белых.

– Скажи дяде, это долго объяснять, – попросил Юра. – Скажи, мне неохота ни с кем всречаться. Мне просто надо попасть в Александро-Михайловку. Там мой дом, и меня там очень ждут.

 

– Я мало-мало понимай, – сказал вдруг Ахмет и стал вновь что-то говорить Наилю.

– Он говорит, что ни ему, ни тебе не нужны неприятности, и поэтому он просит тебя переодеться. Иначе вас остановят уже в Форосе. Теперь везде в Крыму военный режим.

– Во что я переоденусь? Он же видит, у меня с собой ничего нет! – с легким раздражением выпалил Юра.

– Оденешь все мое, а может, и у него что-то найдется.

– А как же ты?

– Мне проще, я дома, – беспечно сказал Наиль и вновь вернулся к прежнему разговору: – Ахмет говорит, если ты сумеешь ему заплатить, он привезет тебя в Александро-Михайловку. Он мог бы и даром, но он взял у знакомых рыбаков рыбу и ему надо ее перепродать. Она свежая и не может лежать долго. А у него четверо детей, и они почему-то каждый день просят есть.

– Понимаю. Думаю, дядя даст ему деньги.

– А мою одежку ты тоже вернешь с дядей.

– Договорились.

– Слушай, – вдруг осенило Наиля. – А может, твой дядя купит рыбу?

– Во всяком случае, если не дядя, то и в Каче, и в Александро-Михайловке купят. Я знаю, там ее охотно покупают. Обещаю, Ахмет останется доволен.

– Ну что ж, переговоры закончены! – улыбнулся Наиль и коротко и деловито приказал: – Переодевайся!

Ахмет порылся в своей телеге и откуда-то из ее глубин извлек цветной ватный халат. Юра снял свой партизанский полушубок, протянул Наилю:

– Возьми. Надеюсь, он мне больше не понадобится.

Ахмет жестами показал, чтобы Юра снял и свою голубую летную форму. Юра отрицательно покачал головой:

– Нет-нет, это не могу. Это же…

– Не горячись. Дядя все понимает. Но из-за этой твоей одежки может возникнуть много вопросов. И будешь долго доказывать какому-нибудь казаку, что ты – не верблюд, – затем Наиль обернулся к дяде, и они коротко о чем-то переговорили.

– Сними хоть куртку. Халат длинный, штаны не так бросятся в глаза.

Юра снял свою голубую куртку с золочеными металлическими крылышками на груди (тоже изобретение Константина Яновича), Ахмет бережно ее сложил и сунул куда-то в глубины своей телеги, после чего протянул Юре халат. Он был безразмерный, Юра утонул в нем едва ли не с головой. Укутавшись, он высунул голову и был похож на птенца, только проклюнувшегося и высовывающего голову из скорлупы, чтобы поскорее увидеть этот новый для него мир.

Ахмет с легкой улыбкой одобрительно поцокал языком. Летный шлем, который Юра не носил, но и не расставался с ним, Ахмет отобрал у Юры и сунул под ящики с рыбой.

Телега тронулась.

Наиль долго смотрел им вслед, затем бросился их догонять.

– Совсем забыл, – запыхавшись, сказал он. – Дядя просил, чтобы ты ни с кем не разговаривал. Дядя скажет, что ты глухонемой.

– Но зачем? – насупился Юра.

– Так будет лучше. Ты слушайся дядю. И не сердись. Дядя знает что говорит, – и Наиль снова остановился. И когда они отъехали уже довольно далеко, он помахал им рукой и затем быстро взобрался на почти отвесную каменную гряду, тянущуюся вдоль дороги. И уже стоя наверху, еще раз взмахнул им рукой и исчез.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и дорога стала постепенно оживать. Вскоре их обогнали несколько вооруженных всадников. Чуть позже мимо них промчалась скрипучая тачанка. Потом им навстречу без строя пробрели усталые запыленные солдаты. Похоже, они всю ночь шли без отдыха. Следом за ними еще одна такая группа. И еще…

Ахмет иногда лениво помахивал кнутом, отгоняя от лошади отогревшихся на солнце злых осенних слепней, и что-то тихо пел себе под нос.

Где-то около полудня возле Балаклавы из переулка выехал конный казачий патруль. Один из всадников остановил своего коня на пути их телеги.

– Куда путь держим? – коротко спросил он.

– Базар, – ответил Ахмет.

– Поздновато, дядя. Добрые люди уже с базару вертаются, – усмехнулся он и задержал взгляд на Юре. Спросил: – Сын?

– Син, син! – закивал Ахмет.

Юра вобрал голову в плечи и стал почти невидимым в своем пестром гнезде.

Казак объехал вокруг телеги, пристально вглядываясь то в Ахмета, то в Юрия. Но все больше направлял взгляд в телегу, там был его основной интерес.

Ахмет понял казака, сдернул с деревянных ящиков стеганое одеяло, под которым заблестела рыба, чешуей переливаясь на солнце.

– Сирой рыба, – объяснил Ахмет.

– Вижу, шо не пряники! – казак пренебрежительно сплюнул. Еще раз неторопливо объехав вокруг телеги, он снова остановился возле Юры и опять изучающе уставился в него взглядом.

– Ваш благородь! Погляди сюды, пацан вроде як на татарчонка не похожий!

– Тебе, Лемех, шо? Больше делать нечого? – сердито отозвался темнолицый усатый казак с серьгой в одном ухе, видимо, командир. Он глазами вцепился в одну беспорядочно бредущую группу солдат, и это занимало его сейчас больше всего. – Выясни, шо за стадо? Куда оны пруть? З Ялты парахода уже отчалилы, там большевыки. Развертай их на Севастополь! Построй! И – с песней!

– Слухаюсь! – освобождая путь телеге, казак переехал на другую сторону дороги и перегородил конем путь бредущим солдатам. Разворачивая их в обратную сторону, стал что-то им кричать. А Ахмет стегнул кнутом лошадку, и она вновь резво побежала по дороге. Теперь им стали все чаще попадаться группы солдат и одиночки, которые устало брели в сторону Севастополя.

Недалеко от Качи Юра стащил с себя ватный цветной халат, в котором, как в гнезде, просидел всю дорогу, и переоделся в свою голубую куртку и брюки.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23 
Рейтинг@Mail.ru