Полная версия:
Игорь Александрович Щепёткин Секреты Виктории
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
После лекций я обычно шёл в библиотеку, читал Мечникова и Опарина, штудировал труды Пригожина по синергетике. Потом до ночи пропадал в институте, где мой наставник, профессор Богданов, работал над культивированием стволовых клеток человека. Но клетки не развивались без факторов роста, которых много в тканях эмбрионов и их крови. И тогда профессор предложил ученикам собрать кровь из пуповины новорождённых. Мы с однокурсницей Электрой вызвались пойти на очередное ночное дежурство.
Поздним вечером мы облачились в халаты и прошли в одну из родильных палат акушерской клиники. В ожидании роженицы присели на свободную кушетку, огляделись. Напротив стояла кровать для родовспоможения. Холодный свет люминесцентных ламп отражался в голубом кафеле стен. Время шло. Я держал на коленях штатив с пробирками для крови. Чтобы развлечь Электру, рассказал притчу про старого диггера, который, спустившись под землю, искал кристаллические друзы молодых отростков нарождающейся жизни. Друзы содержали факторы роста и поэтому обладали большим жизненным потенциалом, сравнимым лишь с силой живой и мёртвой воды.
После полуночи в палату привезли роженицу. Воды отошли, и женщина кричала от схваток. Внезапно раздался другой, новый голос только что родившегося младенца. Для меня это было откровением: «В один миг появился новый человек!» Я шагнул к роженице, но акушер движением руки остановил меня, перехватил мои пробирки и принялся наполнять их кровью из перерезанной пуповины. Я стоял покачиваясь, на лбу выступила испарина. На секунду обернулся к Электре. Она неподвижно сидела на кушетке, её бледный, как на греческом барельефе, профиль запечатлелся в моей памяти.
Близился рассвет, когда мы вышли из ворот клиники. Для получения сыворотки нужно было на центрифуге осадить сгустки крови, и мы направились в лабораторию кратчайшим путём – через безлюдный городской парк. Мягкое сияние полной луны озаряло тропинку и молодую листву на деревьях. Ветви отбрасывали причудливые ажурные тени, словно это было невероятно долгое солнечное затмение. Вдалеке над лакированными кронами тополей нелепо прорисовывался силуэт чёртова колеса. Я был в смятении. Какой из двух миров реальный? Там, в клинике, где мы только что были свидетелями рождения нового человека, или здесь, в парке?
Неожиданно Электра спросила:
– А ты читал новеллу Мопассана «Лунный свет»?
– Нет, не читал, – сконфуженно пролепетал я. – А что?
– Да так… – хмыкнула Электра.
Мы пересекли парк и вышли на улицу. Мрачные дома с тёмными окнами нависали над нами. Мы шли молча в полной тени этого огромного коридора. Незаметно над нашими головами начало серебриться небо…
Вскоре испарения из нашатырных фумаролов вернули меня к действительности. Мы подошли к лавовому потоку, кое-где в его трещинах виднелось ярко-красное свечение. Рядом с потоком грелась стайка птиц. Чуть дальше, в нескольких метрах, булькала в мелких углублениях сизая глина.
Настали сумерки, и мы, уставшие, наконец добрались до палатки. Развели костёр. Вианор накинул на плечи Электры лиловый плед. Они присели у огня, устремив на него взор. Я притулился поодаль, и вновь нахлынули воспоминания.
После учёбы в университете я устроился в институт морфогенеза. Как-то раз коллеги из Н-ска задумали проверить противораковые свойства эмбриональной ткани и предложили мне сотрудничество. Начали с куриных эмбрионов. Я поехал на птицефабрику, купил в инкубаторе сотню оплодотворённых яиц, привёз в лабораторию. Электра быстро вскрывала скорлупу, пинцетом ловко извлекала эмбрионы. Я же делал работу медленно, размышляя, почему из яйца выходит птица, которая снова откладывает яйца.
За полученный препарат нам хорошо заплатили.
Позже я случайно узнал, что коллеги из Н-ска продавали его больным раком. Осерчав, мы решили больше не подвергать себя искушениям. Электра перевелась на химический факультет. Я упал духом и крепко напился…
Меня поддержал Вианор из соседней лаборатории, когда я почти совсем прекратил исследования.
Мой товарищ разрабатывал энергетические конусы. Он создавал их из разных материалов, содержащих, кроме прочего, вулканическую пемзу.
– Жизнь когда-то зародилась в вулканах, – объяснил Вианор.
– Да ты романтик, – кратко прокомментировал я, хотя мысленно уже выстроил логическую цепочку: романтик – роман – выдумка – лженаука… Но последнее слово произнести не осмелился – побоялся обидеть или оказаться неправым.
Вианор улыбнулся и убеждённо промолвил:
– Уверен, что жизнь начинается с иррационального пространства. – И после паузы добавил: – Во всяком случае, мои конусы улучшают обмен веществ. Потом он почесал затылок и разразился обстоятельным повествованием про немецкого учёного Римана, жившего в девятнадцатом веке. Оказывается, этот математик предположил, что геометрия в микромире отличается от трёхмерной евклидовой геометрии. В конце монолога Вианор поделился своими сокровенными идеями:
– Так вот, я думаю, геометрия в живом организме тоже является неевклидовой! А мои конусы эффективны, потому что под ними формируется эллиптическое пространство Римана!
Огромный конус висел у него над кроватью.
«Вот такие бы да на совхозные поля», – шутили коллеги.
Мы начали работать вместе и как-то раз поместили стволовые клетки с эмбриональным экстрактом под один из конусов. В эксперименте обнаружили, что в чашке Петри образуются зародыши новой жизни, но их рост останавливался после первых же делений.
Вианор собрался на вулкан искать природный материал для улучшения своих конусов.
Я же подумал: «Почему каждый раз для продолжения жизни нужно брать факторы роста у других? Неужели нет иного способа?» В научной литературе я нашёл, что жизнь на Земле могла зародиться в фуллереновых кристаллических трубках, и упросил Вианора взять меня в экспедицию. К нам присоединилась Электра. Так мы все вместе и оказались здесь…
На следующий день вулкан притих, и мы поднялись к кратеру. На вершине дул сильный ветер. Я осторожно приблизился к краю и заглянул вниз. Голова немного закружилась – с детства боялся высоты. Дно было завалено глыбами застывшей лавы, от стен кратера поднимались струйки желтоватого газа. Расстояние от края до дна – как с балкона третьего этажа. Вспомнил, как в нашем дворе, в доме напротив, родители заперли в квартире провинившуюся дочь и ушли на работу. Девочка училась в параллельном восьмом классе. Цепляясь за перила балконов, она бесстрашно спускалась с этажа на этаж…
Я надел маску и термозащитный комбинезон; прикрепив страховочный трос, начал медленно погружаться в жерло, в это темное пекло. Инстинктивно поднял взор и увидел большую птицу, кружащую над кратером. Солнце в зените светило слепо. Было жарко, но жар исходил не от него. Он шел из глубин Земли, из ее чрева.
Я продолжал спускаться всё ниже. Наконец достиг почти самого дна, где в расщелинах ещё клокотала лава, и с трудом взял несколько образцов.
Вечером мы вновь собрались в лагере у костра.
После ужина ребята исчезли в палатке. Я посматривал в сторону нового вулкана – не проснётся ли вновь, ведь к то-то же должен бодрствовать, быть на страже.
Взошла луна. Заснеженный купол вулкана-прародителя искрился бирюзой. Длинное облако из вулканических испарений мерцало в долине. Я был взволнован и потрясён увиденным. Потом улыбнулся от простой мысли, что в поисках научной истины оказался на месте того аббата из новеллы Мопассана.
Я открыл рабочий блокнот и сделал записи наблюдений. В конце добавил памятку: «Хочу назвать новый кратер именем Римана».
Тёмная комната, рыжий чемодан
Было раннее июльское утро. В это время на третьем этаже ещё царил полумрак. В дальнем углу комнаты под лёгкой простынёй спал Глеб, мужчина средних лет. Он открыл глаза, потянулся, почесал пятку о подлокотник дивана. Правая рука уткнулась в табурет – зашуршала газета, на которой лежали огрызки сала и стояла пустая стопка…
Глеб лениво наблюдал, как комната наполнялась светом, обретала облик. «Будто на фотобумаге в ванночке с проявителем… А где тогда негатив?» – подумал он и, словно намереваясь проверить, спешно поднялся и в одних трусах подошёл к открытому окну.
Солнечные лучи проникали во двор через узкий проход между домами, мерцали в кроне тополя над балконом.
Почти полвека назад, когда родители Глеба заселились в только что построенную пятиэтажку, кто-то воткнул перед домом свежесломанный прутик. Молодая веточка пошла в рост, с годами превратилась в дерево. «Лучше бы яблоньку посадили», – как-то сказала мать Глеба. Соседи, чьи окна выходили во двор, иногда сетовали, что тополь заслоняет свет. Но срубить его никто не решался…
На широком подоконнике лежал фотоаппарат «Зоркий» – подарок отца. Глеб погладил кожаную, потёртую по краям кобуру. Бережно расстегнул на ней две кнопки, плавным движением до упора вытянул из недр камеры объектив. «Индустар» был установлен на «бесконечность». «То что нужно», – прикинул Глеб и взвёл затвор. Перешагнув порог балконной двери, нацелил видоискатель в даль – на пустую лавочку у подъезда. Раздался короткий щелчок.
– На память, – сказал Глеб, хотя рядом никого не было.
Он вернулся в комнату, где повсюду громоздились коробки с книгами, стал у двери. На косяке под слоем белой краски с трудом разглядел свои годовые засечки. Примерил – самая нижняя на уровне пояса.
Стены в спальне были голые, и только в углу фиолетовым глянцем отсвечивал портрет Достоевского. У окна когда-то стоял письменный стол, за которым в школьные годы Глеб проводил по несколько часов в день – учил уроки или выпиливал что-нибудь лобзиком. Родители не позволяли полностью закрывать дверь, иногда подсматривали в щель: «Глебушка занимается…». Он старался этого не замечать, но чувствовал унижение, будто его ловили на тайном пороке.
Кровать с панцирной сеткой была давно вынесена, и только рыжий чемодан и ящик с фотоувеличителем стояли у входа в кладовку, которую в семье обычно называли тёмной комнатой.
Глеб вспомнил, как однажды отец пригласил его туда, плотно прикрыл за собой дверь и включил красный фонарь. Потом шаг за шагом показал весь процесс фотопечати. Всё было легко и просто, но за этой простотой Глеб почувствовал гениальность изобретателя. Отец прокручивал плёнку, и в красном квадрате мелькала череда силуэтов, распознать которые неопытному глазу было трудно. Наконец выбирал нужный кадр, клал под увеличитель светочувствительную бумагу и правой рукой быстро отводил шторку.
«Раз, два, три, четыре…» – шептал отец, а кистью левой руки, будто ворожа, совершал лёгкое движение, затемняя наиболее яркие места снимка. Затем засвеченный лист оказывался в ванночке, и через несколько секунд сквозь алую рябь проявителя проступали знакомые мамины черты…
«Отдам завтра фотоувеличитель Петру, он коллекционирует такие вещи, – подумал Глеб и наклонился над рыжим чемоданом. – Почему отец никогда не закрывал его на ключ? Ведь могло быть всё иначе!»
Глеб отыскал ключ внутри чемодана, проверил замки.
Много лет назад, будучи подростком, Глеб забрался по полкам чулана и снял этот чемодан с самого верха. Родителей дома не было, и Глеб приступил к изучению содержимого. Откинув крышку чемодана, он обнаружил армейские фотографии отца, проявленные негативы, фотобачок, химикаты для печати, несколько свидетельств о рационализаторских предложениях…
Глеб вынул из пожелтевшего конверта пачку снимков, из которой неожиданно выпала небольшая матовая фотография. На ней – отец в молодости. Он полулежал абсолютно голый в тени невысокого дерева, правый локоть утопал в траве. Одна ветвь склонилась над ним, и лучи солнца сквозь листву освещали его лицо. Он смотрел прямо в объектив. Полураскрытые губы замерли в улыбке. На обратной стороне стояла дата – снимок был сделан за год до рождения сына.
Глеб в растерянности держал фотографию, не зная, что делать. Ясный взгляд и насмешка обнажённого отца были ему противны. Неожиданно он понял, что не может просто так положить фото обратно, сделав вид, что ничего не произошло. Глеб согнул снимок пополам и дрожащими руками разорвал по сгибу. Потом – каждую половинку – на мелкие части, пока пальцы могли удержать самый крохотный клочок. Смахнул всё в ведро и, не переобуваясь, вышел на улицу в тапочках. Задержав дыхание, опрокинул ведро в стоящий на углу мусорный бак.
Глеб не раз вспоминал тот роковой день. Это была ошибка, которую он не мог себе простить.
Вскоре Глеб заметил, что отец явно начал сдавать, и не только внешне. Однажды они ехали в полном трамвае, и он учил сына, как не уступать место – смотреть в окно или дремать.
На второй год у отца случился инсульт. Мать Глеба использовала все свои связи, чтобы мужа положили в хорошую клинику. Но спустя неделю лечащий врач от него отказался, и страдальца перевели в психиатрическую больницу далеко за городом.
В приёмные дни Глеб приносил ему еду.
Отец сидел на корточках на больничной кровати, и скомканная простыня не скрывала его наготы.
– Сколько мне лет? – спросил он.
– Пятьдесят шесть, – ответил Глеб и протянул литровую банку с гречневой кашей.
– Пятьдесят шесть? – скривив губы, хмыкнул отец и начал быстро работать ложкой, поглощая содержимое банки.
В палате между соседними кроватями с виноватым видом сновала молодая сестра.
Шли месяцы. Глеб стал замкнутым, уклонялся от встречи с друзьями.
И вот из больницы сообщили, что отец скончался…
Четверо мужчин снесли по лестничным пролётам гроб, поставили на два обшарпанных табурета под бетонный козырёк подъезда. Прошла церемония прощания. Гроб подняли на скорбные плечи и под музыку траурного марша пронесли мимо серых домов через двор, где одинокий тополь безнадёжно ронял последние листья. В духовом оркестре на большой трубе хорошо играл одноклассник Пётр.
«А вдруг то фото – как портрет Дориана Грея? Ну-с, вот вам, батенька, самый низкий мой поступок! Я убил отца!» – не раз корил себя Глеб.
После похорон друг покойного попросил Глеба сходить по одному адресу, сообщить о смерти.
Поднимаясь по деревянным ступенькам на первый этаж к Марьяне – так её звали, – он думал, почему для странных поручений всегда выбирают его.
Дверь открыла красивая пожилая женщина с печальными глазами. Глебу даже показалось, что она уже всё знает. Переступив порог, он очутился на вязаном коврике, точь-в-точь как у бабушки в деревне. В коридоре висело большое зеркало и увеличивало пространство.
Глеб не решился пройти – прислонился к косяку у входа в комнату. На комоде приметил фотографию хозяйки – молодая женщина в летнем платье у кромки реки, над водой – лёгкое облако тумана. Этот снимок он уже видел раньше – дома, в рыжем чемодане.
Глеб в двух словах сообщил о смерти отца. Марьяна закрыла лицо ладонями и отвернулась к окну. Послышались глухие всхлипы. Потом сквозь слёзы: «Она довела его, довела…»
Глеб постоял с минуту, пробормотал «Извините, я пошёл» и торопливо прикрыл за собой дверь.
Марьяна долго стояла у окна, смотрела на покрытый первым снегом садик перед домом. Прямо напротив росла ранетка. Листья уже опали, но мелкие красные яблочки всё ещё украшали крону.
Марьяна вспомнила то утро, когда Платон пригласил её за город. От конечной остановки автобуса они шли по краю леса. С соседнего поля доносился пряный запах свежескошенной травы. Тропинка спускалась к заливному лугу. У реки, рядом с тальником, они обнаружили старую лодку. Марьяна сняла лёгкие туфли, поставила на мостки и, придерживая подол платья, ступила в воду. Туман стелился над рекой.
«Отличный может быть кадр!» – просиял Платон и извлёк из кобуры свой «Зоркий», с которым почти не расставался. Последовал щелчок затвора. Платон присел на правое колено и снял Марьяну с нового ракурса.
В это время по стремнине проплыла коряга, завертелась в водовороте, задела затопленный смородиновый куст. Одна ветвь куста вмиг распрямилась, а коряга поплыла дальше.
– Гляди-ка! – воскликнула Марьяна удивлённо и задумалась, потом, вздохнув, промолвила: – Вот так и в жизни бывает.
– Да, не всё можно запечатлеть! – сказал Платон невпопад и повесил «Зоркий» на уключину.
Он разделся, сложил одежду на борт лодки и с разбегу, в кувырке нырнул с мостков.
Марьяна влюблёнными глазами наблюдала, как он уверенно плыл к заводи. Повинуясь желанию, сняла одежду в зарослях тальника и вошла в реку.
Уже на берегу поинтересовалась, намного ли Платон выше ростом. Они прислонились спинами, потом повернулись друг к другу лицами.
– Пойдём ко мне, – сказал он.
Она согласилась…
Марьяна зажгла свечу.
Со стороны садика, где в два ряда росли деревья, до глубокой ночи можно было видеть силуэт женщины в полумраке окна.
Глеб в задумчивости вышел из дома Марьяны и направился к остановке. Снег идти перестал. Поблёскивали звёзды. Он прыгнул на подножку трамвая, машинально купил билет и, обхватив холодные стальные поручни, упёрся лбом в широкое окно вагона на задней площадке.
Под равномерный стук колёс в голову пришла мысль, что если бы тогда Марьяна забеременела от Платона, его будущего отца, то он не родился бы вообще. Это вообще терзало его, не давало покоя. «События развивались бы иначе. Родился бы другой человек, но это был бы не я. Не Я! Получается, своим рождением я должен быть благодарен ей в той же мере, что и матери». Голова разрывалась.
Глеб не доехал несколько остановок, выскочил из трамвая и пошёл по тихой, запорошенной снегом улице. «Но такие мысли не возникли бы у меня, проживи я эти годы иначе, – думал он. – И если я люблю себя (а я люблю!), значит, всё хорошо. Ошибок не было! Зачем я виню себя? Истинная причина болезни отца могла быть в другом. Ведь он тяжело переживал из-за развала страны, партии, завода, на котором работал всю жизнь. И много пил в последние годы…»
Глеб успокоился и сильно втянул в себя воздух наступающей зимы. Мимо с грохотом пронёсся пустой трамвай. Было уже темно, когда Глеб подошёл к своему подъезду.
Дома его встретила мама.
Прошли годы. Глеб окончил математический факультет, защитил кандидатскую и переехал работать в Голландию. Раз в год он приезжал в родной город, навещал мать. Во время этих визитов иногда встречался с соседскими друзьями, вспоминал детство.
Зимой в городе бушевал ковид. Мать Глеба не убереглась. В тяжёлом состоянии её подключили к аппарату ИВЛ, и через неделю она умерла.
Из-за карантинных ограничений Глеб не смог приехать на похороны. А полгода спустя решил продать квартиру. Почти всю мебель вынес на свалку. Книги подарил библиотеке, фотоувеличитель же отдал знакомому коллекционеру в обмен на проявку последней плёнки и печать снимков. Были ещё дела, которые держали его в городе, и он переселился в гостиницу.
Оставался день до отъезда из России. В голове вертелась мысль: «Зайти к Марьяне или нет?» Но всё же откинул этот порыв: «А что я ей скажу? Может быть, она до сих пор ненавидит мою мать. Не буду же я у неё спрашивать, делала ли она тот снимок отца…»
Воскресным вечером Глеб встретился с Максом – другом и соседом по лестничной площадке. Они сидели в уютной кофейне в Заводском районе, где о заводе напоминала лишь кирпичная труба, дымившая в годы их юности. Глеб вытащил из кармана несколько чёрно-белых снимков.
– Глебчик! Ты ещё увлекаешься фотографией? – удивился Макс. Глеб кивнул.
– А помнишь, как ты жался с Наташкой на этой лавочке? – промолвил он и протянул снимок.
– Было дело! По молодости, пока не понял, что она некрасивая, – сказал Макс.
Нож и вилка в руках Глеба на секунду зависли над тарелкой.
«А лавочка… теперь такие – раритет, – продолжил Макс. – В соседнем дворе все срезали».
У Глеба зазвонил мобильник.
– Да, всё в силе! Как договаривались… Подойду! Конечно! – ответил он и обратился к Максу: – Извини, друг, вынужден откланяться.
Глеб снял со спинки стула модный пиджак (на лацкане – флорентийская лилия) и протянул на прощание руку.
Наутро в дверь к Максу позвонил новый владелец квартиры напротив.
– Твой друг забыл. Нашёл это на полке в чулане, – сказал он и сунул Максу портрет Достоевского. – Не знаю, что с ним делать.
Смахнув с портрета пыль, Макс повесил его в кухне на вакантный гвоздь – будет с кем чай пить! Потом бросил вслух, хотя в комнате никого не было:
– Будем жить по совести. Да-с!
Он был растроган и настолько вошёл в роль, что чуть не перекрестился, словно перед иконой.
А в это время Глеб уже прилетел в Амстердам и успешно миновал фэйсконтроль.
По ленте багажного транспортёра медленно плыл допотопный рыжий чемодан.
Секреты Виктории
От автомобильной парковки до детского дома было метров сто, и посетителям нужно было пройти это расстояние через сосновый бор. Держа под мышкой большую плоскую коробку, Роман неторопливо шагал по устланной рыжеватой хвоей тропинке, то и дело щурясь в пятнах солнечного света. Его лицо, вначале довольно унылое, вскоре расплылось в благостной улыбке. Каждое посещение детского дома было событием. В такой день он чувствовал, что жизнь наполняется тем смыслом, который уже не могут дать ни собственный дом, ни работа.
Два года назад с женой Марией случилась беда. Она серьёзно заболела, и понадобилась операция, чтобы остановить внутреннее кровотечение и сохранить жизнь. К несчастью, хирургическое вмешательство привело к бесплодию. Выписавшись из больницы, Мария подолгу лежала на кровати, молча уставившись в потолок. «Я пустая, совсем пустая», – сказала она однажды и, закрыв лицо руками, отвернулась к стене. После операции прошло несколько месяцев, Мария окрепла, но всё ещё не подпускала к себе мужа. А однажды даже обмолвилась, что будет не против, если муж ей изменит. «Ну что ты! Я тебя люблю! Всё наладится, возьмём на воспитание ребёнка из детского дома», – подбадривал Роман, но Мария отказывалась наотрез, не веря, что таким образом можно создать полноценную семью.
«Ради чего жить дальше, если нет детей, нет и не будет будущего?» – думал Роман. Жена пребывала в постоянной депрессии, и находиться дома становилось порой невмоготу. Мария была женщиной красивой, младше мужа почти на десять лет, но после операции сразу как-то потускнела, черты лица заострились, и разница в годах стала незаметной. В конце концов Роман понял, что не может уже доставлять жене радость – одну только боль.
Теперь он рано уходил из дома и поздно возвращался. Вечера часто проводил в обществе старых приятелей, с которыми семь лет назад пил за «наш Крым». Сидели в ресторанах с чужими жёнами, болтали о том о сём. Но в конце февраля началась новая эпоха. Друзья говорили: «Надо было делать это тогда». Роман равнодушно кивал головой, не желая нарушать дружеского единодушия, необходимого, как ему казалось, для простого человеческого общения.
Роман часто бродил в глубокой задумчивости, как сомнамбула, по родному Городу-на-Реке, думая: «Ведь надобно же что-то оставить после себя, запечатлеть…» И вот как-то раз тёплым майским вечером в одной из витрин на центральном проспекте увидел наборы для рисования – карандаши, краски, мелки. Мужчина вспомнил, что в юности неплохо рисовал, даже посещал художественную школу, которую, правда, так и не окончил. «Почему бы снова не попробовать?!» – подумал Роман и, зайдя в магазин, тут же купил набор пастели и бумагу. На следующий день рано утром, когда жена ещё спала, он уехал за город на пленэр.
С тех пор каждые выходные Роман проводил на природе: ходил по лесным опушкам, созерцая ландшафты, рисовал. В один из тёплых летних дней он шёл вдоль берега реки, наслаждаясь красотой пейзажа, и на вершине покатого холма, почти сплошь поросшего лесом, вдруг увидел дом. Вернее, только высокая крыша, украшенная причудливыми резными драконами, полностью открывалась взору случайного путника, сам же двухэтажный деревянный особняк лишь угадывался меж деревьев. Выбрав подходящий ракурс, Роман разложил стульчик, достал мелки… Этюд тогда не получился, но Роман решил прийти сюда ещё.
Дом заинтересовал его. Наведя справки, Роман выяснил, что дом, построенный более ста лет назад в стиле позднего модерна, в середине двадцатого века был дачей высокопоставленного члена горкома партии. Во времена перестройки после жарких дебатов новые городские власти передали особняк под детский дом «Алые паруса».
