Игорь Орлав Версия для близких

Андрей. Записка

Я выдернул из стиральной машины рукав Вериной блузки, застрявший между дверцей и резинкой, и только тогда увидел записку. Она была приклеена к коробке с порошком. Сначала я прочёл последнюю строчку: «Белое отдельно, там новая наволочка».

Остальное не помещалось в утро.

«Я уехала в Зареченск. Со мной всё в порядке. Мне предложили работу, я согласилась. В десять позвоню из поезда. Письмо тебе в верхнем ящике. Пожалуйста, пока не звони Лиде и Паше, я напишу сама».

Я посмотрел на часы. Шесть двадцать. В это время Вера обычно ставила чайник, а я притворялся спящим ещё семь минут. Семь, потому что на восьмой минуте она приходила и сообщала, что чайник уже прожил целую жизнь.

На столе лежала половина хлеба. Нож был вымыт. В прихожей не осталось её ботинок на толстой подошве; домашние тапки стояли носами к стене. Всё это я заметил сразу и зачем-то проверил балкон. Как будто женщина могла уехать на работу в другой город и остаться развешивать бельё.

Верхний ящик не открывался. Вера набила его каталогами фурнитуры, и один из них поднялся, упершись в столешницу. Я тянул за ручку, потом перестал. У меня дрожали пальцы. Человек, который оставляет письмо, мог бы убедиться, что его удастся достать.

Я набрал её номер. На втором гудке сбросил. Отправил: «Ты действительно в поезде?»

Ответ пришёл сразу: «Да. Прости. Я позвоню в десять».

Я написал: «Работа на сколько?»

Три точки появлялись и исчезали. Наконец: «Договор на девять месяцев».

В пятницу мы собирались снова ехать к дому. Хозяин обещал включить отопление, чтобы мы увидели, как оно работает. Я помнил, как Вера стояла в его будущей кухне, засунув руки в карманы, и говорила, что здесь поместится большой стол. Вечером я нарисовал на бумаге два варианта. В одном стол мешал проходу, в другом нужно было перенести дверь. Мы смеялись, что ради стола легче перенести сам дом.

Я открыл наш разговор за прошлый вечер. «Купишь молока?» — «Да». «Безлактозное закончилось, взял обычное». — «Подойдёт». Ни одной фразы, с которой можно было начать сегодняшнее утро.

Работу ей предложили в театре. Про Зареченск я уже слышал: там после ремонта открывали старую сцену, собирали новую постановочную часть. Три недели назад Вера показала мне объявление, где требовался человек, умеющий вести костюмерную и работать с одеждой. Я сказал, что она подходит. Она спросила, как мы будем жить, если она подастся туда.

— Давай сначала узнаем условия, — ответил я.

На следующий день она рассказывала про заказ на школьные накидки. Я решил, что условия её не устроили. Это было вполне разумное объяснение, пока я не стоял босиком перед стиральной машиной.

Позвонить Лиде я всё-таки собирался. У неё была мастерская, в которой Вера проводила почти все вечера. Когда я приходил за ней, Лида обычно говорила: «Ещё десять минут», и ставила передо мной чай, словно заключала договор. Иногда я успевал выпить три чашки. Вера шила, не поднимая головы. На предложение уйти отвечала, что там совсем немного.

В прошлый вторник я принёс в мастерскую суп. Вера ела стоя, из контейнера. На щеке у неё отпечаталась дужка очков: она задремала прямо над тканью. Лида в соседней комнате разговаривала с заказчицей и обещала что-то к утру.

— Нельзя же так, — сказал я.

Вера подняла ложку.

— Можно хуже. Можно без супа.

Она улыбнулась, и я тоже. Теперь мне казалось, что улыбка была последней попыткой что-то объяснить. Я уже готов был назначить Лиду виноватой, когда заметил на холодильнике листок с нашим планом выходных. Дом. Строительный магазин. Забрать мои брюки. Между магазином и брюками Вериным почерком было вписано: «Поспать».

Я пошёл в душ, оделся, проверил, что машинка выключена. На работу позвонил и попросил освободить этот день. Причину назвал семейной. Мне было неприятно, что правильное слово подходит к ситуации, о которой я ничего не понимаю.

Потом нашёл длинную линейку, прижал ею поднявшийся каталог и открыл ящик.

Письмо лежало в конверте. На конверте было моё имя. Рядом — квитанция за обмер дома, который мы уже оплатили, и две пуговицы от моего пальто.

Я положил письмо на кухонный стол. До десяти оставалось три часа.

Лида. Четырнадцать

На столе лежали двадцать две синие накидки. Я пересчитала их трижды, хотя после первого раза всё было ясно. Остальные четырнадцать лежали на соседнем столе в виде аккуратных, бесполезных пока полукружий.

Вера всегда хорошо кроила. Даже сердиться на её работу было не за что: края совпадали, детали лежали по размерам, на каждой стопке — листок. Маленькие. Средние. Четыре больших. Я поправила листок на больших и только потом прочла сообщение.

«Лида, я уехала. В Зареченск, в театр. Всё, что успела, на столе. Журнал под машиной. Нина не сможет прийти. Я заплачу за помощь, сколько потребуется. Понимаю, что подвела. Позвоню после десяти».

Нина не сможет прийти.

Вот это я произнесла вслух. Про Зареченск можно было пока не произносить. А Нина была портнихой, которая приходила к нам на большие заказы. В среду Вера сказала, что договорится с ней. Я спросила: «Точно успеваем?» Вера ответила: «Успеваем».

В субботу в десять накидки должны были висеть в школьном зале. Дети собирались изображать реку. Я убеждала учительницу отказаться от длинных завязок: когда тридцать шесть человек изображают реку, они обязательно наступают друг на друга. Накидки придумала Вера — короткие, с широкими застёжками у плеча. По низу каждой шли три серебряные волны. Эти длинные узкие полосы отнимали больше времени, чем всё остальное: чуть потянешь ткань — и край начинал морщить. Учительница сначала огорчилась, что мало торжественности, потом увидела образец и обрадовалась.

Мы с Верой тоже обрадовались. Впервые за долгое время заказ был похож на нашу настоящую работу, а не на бесконечное укорачивание чужих брюк.

Я позвонила Нине. Она ответила из автобуса. Ничего нового: ещё вчера сказала Вере, что уезжает к внучке. Я пожелала им хорошо провести время, положила телефон и достала из-под машины зелёный журнал.

На первой странице было записано, сколько ткани куплено и сколько осталось. Дальше размеры, фамилии, расчёты. На последнем заполненном развороте — «Нина нет», обведённое дважды. Ниже: «Сказать Лиде до обеда». Под этой строчкой Вера нарисовала маленькую ножку стула. Она всегда рисовала мебель, пока ждала ответа по телефону.

Я села на свой настоящий стул. От него хотелось чего-то большего, чем просто не упасть.

В нашей мастерской было два помещения. Первое смотрело на улицу, второе — во двор, прямо на глухую кирпичную стену. Я принимала клиентов у окна, Вера работала во втором. Она сама выбрала заднюю комнату: там её не дёргали. Андрей говорил, что я посадила её в кладовку. Он вообще не любил нашу мастерскую. Считал, что женщина с таким умением должна зарабатывать больше и уходить домой вовремя. Тут он был прав. Но говорил так, будто я прятала её большую зарплату в коробке из-под пуговиц.

Я знала, почему она уехала.

В августе мы ездили смотреть их будущий дом. Андрей возил нас, как хозяин, хотя дом ещё продавался и хозяин ходил следом в шлёпанцах. Он показывал, куда выведет воду, где поставит рабочий стол. Вера молчала. Когда мужчины полезли на чердак, мы остались в кухне.

— Ну? — спросила я.

— Из города сюда два автобуса.

— Андрей же на машине.

Она подняла с пола пустую катушку, неизвестно как туда попавшую.

— А я?

Это были всего два слова. Я хорошо их запомнила.

Позже мы сидели на крыльце и ели яблоки. Андрей смешно изображал риелтора, который продавал бы лужу перед домом: собственный водоём, видовой участок, рыба по договорённости. Вера хохотала, опустив голову. Они умели быть счастливыми у всех на глазах; это всегда немного сбивало меня с толку. Я-то слышала, как она говорила про два автобуса.

После поездки я сказала ей:

— Ты ему прямо объясни. Что не хочешь.

— А если я вчера хотела?

Я ответила, что вчера не считается. Очень удобный совет, особенно когда даёшь его другому.

В половине девятого дверь открылась и вошёл Андрей. Он принёс пакет из булочной и выглядел человеком, который ещё не решил, куда его поставить.

— Она тебе написала?

— Написала.

— Ты знала?

Я отодвинула синий полукруг.

— А ты?

Он поставил пакет на ткань. Я сняла пакет. Мы некоторое время делали это молча: он двигал, я убирала. Потом Андрей посмотрел на накидки.

— Вот из-за этого она и уехала.

Я прижала ладонь к столу, чтобы не показать, как мне хочется вытолкнуть его за дверь вместе с булками.

— Думаешь, — сказала я, — только у тебя дома ей было хорошо?

Павел. До октября

Когда мне позвонил Андрей, я держал на плече шкафную дверь. Он спросил, разговаривал ли я с Верой. Я ответил, что не могу, и он сказал: «Ага» — таким голосом, что я сразу поставил дверь на пол.

Сообщение от сестры было. Я не заметил его среди рабочих фотографий. Она писала, что устроилась в театр, уехала утром, мама уже знает. Отдельно: «С машиной разберись сам, пожалуйста. Не рассчитывай на меня в субботу».

На субботу я записал её в сервис: отвезти мой фургон, пока я монтирую кухню. Сервис за городом, обратно надо ехать маршруткой. Я собирался потом купить сестре пирожные. Сам почему-то считал обмен справедливым.

Андрей сказал, что они в мастерской. Я пообещал зайти после монтажа. Потом попросил напарника закончить без меня и пошёл. Получилось глупо: Верина записка требовала, чтобы я разобрался сам, а я уже бросил своё дело, чтобы обсудить её.

В мастерской пахло хлебом и горячим утюгом. Лида шила. Андрей стоял у стены, точно пришёл получить пальто и ему не нравилась цена. Я отломил кусок булки. Есть хотелось ужасно; никто не предложил, я взял сам.

— Тут всё понятно, — сказал я.

Лида остановила машину.

— Как хорошо. У нас пока нет.

Я не хотел рассказывать про деньги. Но Андрей был белый какой-то, а Лида кусала губу. Они думали о вещах, которые, наверное, хуже денег.

Вера одолжила мне восемьдесят четыре тысячи на фургон. Без них я бы его не купил. Старую машину приходилось заводить с таким трудом, что поездка начиналась с чувства победы и уже не имела значения, куда едешь. На новой я мог возить длинные столешницы. Заказов сразу стало больше, только деньги за них приходили не сразу. Мы договорились, что верну всё к первому октября.

Две недели назад Вера спросила, не получится ли отдать двадцать тысяч раньше. Я сказал, что сейчас нет. Она ответила: «Ладно, ничего». И купила мне в магазине рабочие перчатки — хорошие, тонкие, в которых чувствуешь винт.

Вот почему я решил, что всё понял.

— Ей нужны деньги. Там зарплата. А я её подвёл.

Андрей посмотрел на меня так, будто я впервые стал человеком, с которым можно поговорить.

— Сколько?

— Это мои дела.

— Ты сам начал.

— Восемьдесят четыре.

Лида вытащила нитку из зубцов машины и промолчала. Её молчание мне понравилось больше, чем Андреев взгляд.

Я знал сестру дольше них. Когда мне было восемь, а ей восемнадцать, она забирала меня с занятий по рисованию. По дороге мы придумывали названия магазинам, если бы из вывесок украли по букве. Иногда смеялись так, что стояли у забора и не могли идти. Потом она покупала хлеб и несла сумку, а мне давала ключ, чтобы я открыл квартиру. Я долго думал, что мы оба одинаково помогали маме.

У Веры была манера: сначала сделать, потом сказать, что нетрудно. Я привык понимать это буквально. Она однажды собрала со мной кухонный ящик в воскресенье, когда мне не с кем было. Сидела на полу, придерживала направляющую. Вдруг сказала: «Мне бы тоже когда-нибудь вещь собрать с самого начала». Я ответил, что могу дать ей второй ящик. Она засмеялась. Я решил, что удачно пошутил.

Лида протянула мне длинную полоску синей ткани.

— Раз можешь помочь, отмерь тридцать шесть отрезков. На картонке длина. Только сначала спроси у себя, сколько у тебя времени.

Я сказал, что до вечера. Потом вспомнил напарника и поправился:

— До половины двенадцатого.

— Вот и славно.

Андрей сел за соседний стол. Булки никто больше не ел. В десять у него зазвонил телефон, и все мы подняли головы так быстро, будто Вера вошла в комнату.

Вера. Место у прохода

Я купила верхнее место, хотя могла доплатить за нижнее. Мне хотелось совершить хотя бы одно действие, которое выглядело бы экономией. На вокзале я потратила эту разницу на кофе, сэндвич и ненужную бутылку воды. В сумке уже была вода, но доставать её означало вынуть свёрток с ножницами. Я боялась, что разверну ткань и увижу вещь из дома.

В пять сорок поезд тронулся. Я сидела на чужой нижней полке, ждала, когда попутчица уберёт сумку, и думала о том, что в сорок два года можно уехать из собственной жизни, а потом не знать, куда поставить ноги.

Попутчица оказалась удобной: спросила только, не дует ли мне. Я ответила, что нет. Это был первый за сутки ответ, который не требовал продолжения.

Когда пришло Андреево «на сколько», я уже хотела написать: «Пока не знаю». Потом набрала девять месяцев. Срок был указан в письме театра. Я читала его столько раз, что могла воспроизвести, где стояла запятая.

До вечера среды у меня оставалась возможность не ехать. Утром в среду администратор позвонила и сказала, что комната готова, ключи выдадут в четверг, в пятницу начнётся передача костюмерной. Человек, которого я должна была сменить, мог задержаться всего на два дня. Я спросила, нельзя ли начать с понедельника. Мне ответили, что тогда будут искать другого.

Это было настоящее условие, и я ухватилась за него. Наконец появилась причина, которую можно предъявить: сейчас или никогда. Три недели перед этим выглядели уже не так удобно.

В первый понедельник я отправила резюме. Во вторник мне задали вопросы о работе. В пятницу попросили фотографии костюмов, которые я когда-то шила для любительского театра. Я нашла старую папку. На одном снимке стояла девочка в пальто с огромными карманами. В них по замыслу режиссёра помещался весь реквизит. Девочка была уже, наверное, взрослой женщиной, но я помнила, как она на примерке засунула в карман свой завтрак и очень серьёзно спросила, входит ли он в спектакль.

Мне хотелось снова заниматься такой работой. Не только чинить вещь после другого человека, а придумывать, как она будет жить на сцене. Заведующая костюмерной не становилась от этого художником, и в письме не обещали никаких чудес. Там обещали зарплату каждый месяц, место в мастерской, работу с постановщиками. Я должна была учитывать костюмы, готовить их к репетициям, организовывать починку и сама шить, когда потребуется. Я умела большую часть этого. Остальному хотела научиться.

В нашем городе такой вакансии не было. В Лидиной мастерской за последние полгода дважды не хватало денег на полную выплату. Я соглашалась подождать: аренду никто не откладывал. Андрей покрывал больше домашних расходов, и я была ему благодарна. Благодарность постепенно поселилась во всех моих покупках. Новые ножницы я объясняла дольше, чем выбирала. Андрей не требовал отчёта. Часто даже не слушал объяснение, и от этого мне становилось ещё досаднее.

За неделю до отъезда я начала писать письма. В телефон не получалось. Стоило увидеть своё имя над сообщением, и я представляла, как его прочтут. На бумаге можно было оставить строчку, к которой ещё не готова.

«Андрей, я не могу больше…»

Неправда. Могла. До конца недели, до октября, до покупки дома. Я и сейчас могла выйти на ближайшей станции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.