Игорь Лисицын Всё сначала

Глава 1

Игорь Лисицын

Всё сначала

Пролог

Ночь дышала ледяным паром, и каждое дыхание Валерия превращалось в короткое, жёсткое облачко, тут же разрываемое ветром. Где-то за спиной, в тёмной громаде леса, дремали танки — их броня, покрытая инеем, тускло отсвечивала в свете далёких, не своих, пожарищ. А впереди, за мёрзлым полем, лежала та сторона. Там сейчас творилось что-то невообразимое.

Небо над горизонтом не горело, а жило своей, безумной жизнью. Всполохи залповых систем рождались где-то в глубокой тьме, как подземные толчки, и вырывались наверх внезапными, огненно-красными росчерками. Они рассекали темноту, замирали на миг — и тогда с опозданием доходил сухой, раскатистый треск, похожий на ломающиеся гигантские кости. Потом за краем земли, на той стороне, начиналось. Свет становился багровым, пульсирующим, и сквозь свист ветра долетали приглушённые, мягкие звуки разрывов — словно кто-то бил кулаком по сырой земле с неба. Волна, потом ещё одна. Атака была истеричной, долгой, бесконечной. Ночь превратилась в огненный ад для тех, кто там, в этом котле.

Валерий стоял в своём узком окопчике. Отсюда, из лесополосы, было видно только выходы — вспышки далёких орудий, будто кто-то чиркал гигантскими спичками за краем мира. Он смотрел на эту какофонию света и звука не с ужасом, а с холодным, вымученным расчетом.

«Хорошо, — гудели в его голове размеренные, усталые мысли. — Бьют на подавление. Значит, сегодня ночью "баба-яга" со своим звуком газонокосилки не прилетит. Не придётся поднимать пацанов...»

Он представил их, спящих в липкой, пропахшей потом и табаком тесноте блиндажа. Не придётся вышибать их оттуда в декабрьскую стужу, заставляя палить вслепую, тратя патроны на звук в чёрном небе и молиться, чтобы сверху не прилетел снаряд.

В горле скребло сухо. Захотелось курить — не для удовольствия, а чтобы перевести дух. Он полез в карман, нащупал знакомую, сплющенную форму пачки сигарет. Достал. Пачка «Нашей Марки» была легка и пуста. Он потряс её, словно надеясь на чудо, на завалявшийся в уголке одинокий цилиндрик. Тишина. Медленно, он смял пачку в ладони, затем бросил под ноги и придавил грубым берцем, втиснув в мёрзлую грязь.

Поправив на плече автомат, чей приклад отзывался в плече знакомой, уставшей болью, он выбрался из ямы и, сгорбившись, побрёл по траншее. Снег под ногами хрустел, как битое стекло. В соседнем окопе, больше похожем на нору, сидел Серёга, Малой. Его было видно лишь по скупому, дрожащему отсвету окопной свечи — жестяная банка, внутри густая тень, а над краем слабый, жёлтый язычок пламени, неспособный осветить даже склонённое над ним лицо. Он грел над ним ладони, сложенные лодочкой, и тень от его рук плясала на земляной стене, огромная и неуклюжая.

— Малой, — прошептал Валерий, сползая вниз, в тесноту, пахнущую сыростью, металлом и воском. — Есть курить?

Малой молча, не отрывая глаз от огонька, протянул ему пачку. «ВТ». Бумага на уголке была испещрена мелкими, острыми зубками — работа мышей. Валерий скривился. Погрызенная пачка — дело привычное, эти твари были тут полноправными хозяевами. Но вот сами сигареты... Табак внутри был жёсткий, кисловатый, но это был табак. Он выдернул одну, помял фильтр, сунул в губы. От пламени свечи кончик затлел, заполыхал на секунду. Он затянулся глубоко, с силой выдохнул дым, который заклубился над пламенем свечи. И только тогда тело, сжатое в один большой спазматический узел, чуть отпустило. На четыре часа до смены караула должно хватить.

Он не знал тогда, что этот миг, это ощущение пустой пачки и мёрзлой земли, отзовётся в нём через много лет, когда война останется позади, а привычка искать полную пачку станет его единственным ритуалом выживания.

Ночи были длинные, а война — бесконечной. И всё, что будет потом, начнётся именно с этой ночи.

Часть первая. Раньше это было навсегда

Глава 1. Соль и свет

В самом начале всего, в однокомнатной квартире пятиэтажки, где воздух всегда был густ от запаха варёной картошки и ковров, у стены стояла детская кроватка. Обои были бледные, невзрачные, в мелкую вертикальную полосочку, которая в полумраке плясала перед глазами, если долго смотреть.

В кроватке, за высокой деревянной решеткой, плакал маленький Валерий. Плакал не горько, а устало и безнадёжно, потому что в голове у него жила боль. Не просто головная, а сконцентрированная в одном ухе — острая, пульсирующая, раскалённая игла, которая вонзалась в мозг с каждым ударом сердца. Он простудил его, это ухо, накануне на прогулке, и теперь оно мстило ему.

Мама, с лицом, расплывшимся от сна и беспокойства, уже закапала туда из холодной пипетки какие-то маслянистые капли. От них ухо изнутри наполнилось странной, тяжёлой влагой, онемело по краям, но боль в самом центре не сдавалась, лишь стала глуше, как запертый в подвале зверь. Мать смотрела на него сверху, поджав пухлые, усталые губы. В её глазах плавала растерянность и вина. Она поправляла на его голове сложенное в несколько раз полотенце, а в нём, внутри, лежал самодельный мешочек с горячей солью.

Сначала соль была огнём. Она жгла через ткань, обжигала кожу, добавляла новый, ясный и понятный поверхностный ожог к той дикой, внутренней пульсации. Валерий метался, хныкал, пытался сбросить эту пытку. Потом жар начал спадать, превращаясь в ровное, глубокое, всепроникающее тепло. Оно обволакивало костяную крепость черепа, продавливалось внутрь, к самой боли, и та, встретив это упрямое тепло, начала отступать, сжиматься, таять.

Измученное тело наконец дрогнуло. Тяжёлые веки налились свинцом. Сознание, зажатое в тисках между болью и наступающим облегчением, пошатнулось на самой грани. И в этой щели, в этом провале между явью и сном, в его трёхлетней голове возникла чужая, взрослая, отточенная мысль, кристально ясная и не вызывающая удивления:

«Сука, чуть не сдох!»

Мысль пронеслась и растаяла, как тот самый дым над окопом.

— Вроде уснул... — услышал он шёпот матери над кроваткой. Её пальцы, прохладные и нежные, поправили одеяло. И тогда он окончательно провалился в тёмную, бездонную воду забытья, унося с собой в глубину память об огне, который жжёт, и о тепле, которое спасает.

А другое утро начиналось с солнечного квадрата на линолеуме.

Восьмилетний Валерий сидел на кухне, за столом, залитым тёплым светом от окна, и неторопливо пил крепкий, сладкий чай, заедая его бутербродом с варёной колбасой. Над столом висело самое простое радио с одной кнопкой. Из его динамиков лился мощный, торжественный поток музыки и слов — хор исполнял Гимн. Гимн Валерию нравился. Не просто нравился — он ощущал его физически: мурашки бежали по спине, когда нарастали медные, и грудь сама собой расправлялась. Это была музыка из другого, большого мира, мира парадов и космических кораблей, но здесь, на уютной кухне, она звучала как часть домашнего утра, как запах хлеба.

Дожевав последний кусочек, он обул сандалии, надел на плечи пахнущий новым дерматином ранец и, хлопнув дверью, спустился во двор. Во дворе его уже ждал Олег с второго этажа. Он что-то расковыривал палкой в земле, но, увидев друга, тут же оживился. Они дружили с первого класса и каждое утро вместе ходили в школу одной и той же дорогой, выверенной до шага.

Размахивая холщовыми мешками со второй обувью, которые били их по коленкам, мальчишки пошли вдоль длинного, как целый мир, панельного дома, от тени к солнцу.

— Что у тебя сегодня на обед? — спросил Олег, подбрасывая свой мешок и ловя его. Этот ритуал был неотъемлемой частью их пути.

— У меня бутерброды с колбасой, — честно ответил Валерий, придерживая ранец, который норовил соскользнуть.

— А у меня... — Олег сделал театральную паузу, сверкнув глазами, — Пряники!

И они оба рассмеялись, потому что смеялись над этим каждое утро. У Олега в ранце почти всегда были пряники. Его семья была большой, шумной, и каждый день делать бутерброды с колбасой на всех его мама не могла. Олег никогда не хныкал и не заглядывал завистливо в чужой ранец. Он просто взял эту ситуацию и превратил её в ежеутреннюю шутку, в их маленькую, никому не понятную традицию.

— Видел «Вожди Атлантиды»? — спросил Олег, и его лицо сразу стало восторженным и озарённым изнутри воспоминанием.

— Видел! — оживился Валерий, — В субботу в «Сатурн» ходили!

— Я тоже видел! — перебил Олег, захлёбываясь, — Нас папа тоже в «Сатурн» водил! Здоровское кино!

— Очень здоровское! — согласился Валерий, и они на секунду замолчали, переживая заново увиденные чудеса.

— А что ещё видел? — не отставал Олег. Кино было для них окном в невероятное, и каждое новое название было сокровищем.

— «Легенду о динозавре» видел и., и «Гонщик Серебряной Мечты», — с трудом вытащил из памяти названия Валерий.

— О-о-о! Я тоже «Легенду» видел! — Олег подпрыгнул на месте, замахал руками, изображая то ли птеродактиля, то ли просто безудержную радость. — Здоровское кино!

— Только страшное, — кивнул Валерий, — Я в середине, глаза закрывал.

— А я нет! Я смотрел! — гордо заявил Олег. — А «Гонщик Серебряной Мечты» — там про что?

— Про мотоциклиста, — начал с важным видом рассказывать Валерий, сбиваясь и путая сюжет. — У него был особенный мотоцикл, быстрый-быстрый, «Серебряная Мечта» назывался..., и он на нём всех обгонял, а в конце... в конце он, кажется, взорвался.

Друзья уже подошли к зданию школы. У крыльца клубилась знакомая утренняя суета.

— Выйдешь сегодня гулять? — спросил Валерий у друга.

— Меня мамка не пустит, — Олег сделал грустное лицо и развёл руками. — Я двойку получил по матике, потому что задачи не выучил. Теперь наказан.

— Ну я всё равно к тебе зайду — пообещал ему Валерий.

Они подошли к дверям, показали дежурным старшеклассницам свои мешки, переобулись на скамейке в прохладном вестибюле и, крикнув друг другу «Пока!», разбежались по своим классам, навстречу шуму, звонкам, запаху мела — навстречу целому, нерастраченному дню, который лежал перед ними, как чистый лист в альбоме.

Глава 2. Снег

Перед самым Новым, 1983-м, мама послала Валерия в магазин за хлебом. Натянув ушанку и сунув руки в колючие варежки, он выскочил из подъезда с авоськой в руках — и замер.

Двор был погружен в абсолютную, немыслимую тишину. Снег падал густо и торжественно, большими, пушистыми хлопьями, которые медленно кружились в холодном солнечном свете. Он укрыл мир идеальным, нетронутым слоем ваты: газоны, кусты, детские горки, одинокую «Победу» у бордюра — всё стало частью одного белого скульптурного рельефа. Ни одного следа.

Валерий, затаив дыхание, оглядывался. Двор был пуст, как сцена перед спектаклем. Только из приоткрытого окна первого этажа лилась песня, смешиваясь с тишиной:

Снег кружится, летает и тает, и позёмкою клубя, заметает зима, заметает...

Голос был мягким и слова ложились прямо на сердце. «Совсем как в кино», — с восторгом подумал Валерий. И тут же, неожиданно остро, пришла мысль, ясная и звонкая: «Надо запомнить этот миг. Запомнить навсегда. Завтра Новый Год. И всё... всё начинается сначала».

Он стоял под козырьком, не решаясь ступить на девственную гладь и разрушить это совершенство, слушал песню и чувствовал, как внутри него растет огромное, светлое предчувствие счастья. Оно было таким же белым и безграничным, как этот снег.

Каждые зимние выходные отец с матерью выбирались в лес на лыжах. Оба надевали лыжные костюмы, специальные ботинки, шапки с помпонами и надписями «Олимпиада-80». Валерия тоже брали с собой. Ему купили маленькие синие лыжи с рисунком зайца из «Ну, погоди!» и короткие лыжные палки. Валерий не умел кататься, но от него этого и не требовалось — нужно было лишь держать равновесие. Отец просверлил в его лыжах дырки и привязал их к своим бельевой верёвкой, чтобы тащить сына за собой. Когда Валерий научился стоять, то понял, зачем нужны палки. За одну зиму отец научил его кататься. Валерий очень гордился этим перед друзьями, хотя и не рассказывал, откуда на лыжах дырочки.

Вот так они и ходили по лыжне: впереди мама, за ней отец, а позади, усердно работая палками, — Валерий. Он старался не отставать, вдыхал морозный воздух с запахом хвои, смотрел то на снег, то на небо. Этот лес, эти сосны были самыми родными и красивыми. «Берегите лес!» — читал Валерий, проезжая мимо железного щита. И был с этим абсолютно согласен.

Глава 3. Музыка и книги

Отец Валерия играл на баяне. Каждый семейный праздник — день рождения, Новый год, просто суббота — начинался с того, что из чехла, пахнущего чем-то особенным, извлекался тяжёлый, блестящий инструмент. И тогда воздух в комнате начинал вибрировать, наполняясь густыми, медовыми звуками. За накрытым клеёнчатым столом собирались гости: друзья родителей, родственники с их громкими голосами. Пили, говорили длинные, витиеватые тосты, поднимали бокалы, и песня подхватывалась всеми — сначала тихо, вполголоса, а потом уже громко, с чувством, на разрыв.

Сестра Валерия, маленький комочек в белом чепчике, сидела в манеже. Она демонстрировала всем розовые, голые, бубликами пятки, пускала слюнные пузыри и таращила беззубым ртом огромные, карие глаза на это шумное веселье.

— Валера, следи за сестрой! — строго, на бегу, бросала мама, проносясь из кухни с дымящейся миской картошки в мундире и обратно с пустой посудой, звенящей в её руках.

Сестрёнка, словно поняв приказ, радостно агукала и предпринимала дерзкую попытку сбежать, неуклюже переваливаясь на четвереньках. Валерий ловил её аккурат на полпути к свободе, подхватывал под мышки и водворял обратно в центр одеяла. Она теряла в этой спешке свою яркую погремушку, лицо её сразу сморщивалось, готовое взорваться плачем. Отчего такая трагедия — Валерий не понимал.

— Дай ей погремушку! — звучала новая команда с кухни, и он, как послушный механизм, вкладывал прохладную пластмассовую игрушку в пухлую, цепкую ладонь. Сестра мгновенно забывала о горе, хватала её, заливалась торжествующим смехом и начинала трясти под развесёлый перебор баяна, будто дирижируя этим хором взрослых.

Потом, когда стол опустеет, а голоса станут тише и задумчивее, взрослые ставили на проигрыватель новую пластинку, и комната превращалась в танцпол. Они кружились, смеялись, а тени от лампы плясали на стенах. А Валерия с сестрой, уже сонных, уводили в детскую, застилали одеялами. За стеной, приглушённо, продолжала играть музыка, смешиваясь со стуком ног по полу. Завтра будет новый день. Тогда это было навсегда.

Валерий всегда любил читать. Дома, в родительской квартире, книги стояли ровными рядами в застеклённом шкафу — классика, собрания сочинений, подписные издания. Он перечитал всё, что привлекало взгляд и душу, кроме Достоевского и Платонова. Они ждали своего часа, своей возрастной грусти и понимания, придя гораздо позже. Были и советские книги в серых переплётах, чьи авторы и названия не оседали в памяти. Он пробовал — текст казался деревянным, скучным, далёким. Именно тогда к нему пришло первое, детское понимание: не всякая книга — лучший подарок.

Но их домашняя библиотека не шла ни в какое сравнение с той, что была в деревне у бабушки. Имеется в виду не её личная, а именно сельская библиотека. Представьте себе огромную избу с просторными, широкими комнатами, где нет ничего, кроме стеллажей с книгами. И почти никогда нет посетителей. Вокруг библиотеки был простой деревянный забор и калитка с деревянной ручкой. Открыв калитку, Валерий попадал в заброшенный сад, где кусты черёмухи, чёрной смородины и оранжевого шиповника разрослись вперемешку с огромными лопухами. Сквозь эти заросли вела узкая тропинка прямо к широкому крыльцу с большой приоткрытой дверью.

Валерий выходил из зарослей, как из сказочных джунглей, и распахивал дверь — портал в иной мир. Мир встречал его прохладой, полутьмой и тем самым сказочным запахом библиотеки. Сейчас Валерий жалел детей, в жизни которых никогда не будет этого запаха прошлого.

Он заворожённо ходил между стеллажами и думал, откуда в простом селе такое богатство, такое множество редких книг? В городской библиотеке по сравнению с этой и выбрать было нечего.

Он выбирал три книги и выходил с ними, как из сокровищницы, в которой можно взять всё что угодно. Шёл домой, каждый раз останавливаясь, чтобы ещё раз посмотреть на обложку, потрогать рукой страницы, полюбоваться шрифтом.

Дома начинал читать запоем: то садился за стол у окна, то ложился на диван и читал лёжа, то выходил на кухню и, сидя на табуретке со стаканом молока, утыкался в книгу. Выходил с книгой на улицу и читал там, сидя на крыльце. Прерываясь, он с удивлением оглядывался, не осознавая, как попал в этот мир из того. Бабушка, не чаявшая души во внуке, ходила тихо по комнатам, боясь потревожить Валерия.

Дочитав книгу до конца, Валерий на следующий день всё ещё переживал за героев, находясь под впечатлением. Он придумывал про себя разные варианты продолжения, воображая себя на месте героя. Он учился храбрости и отваге по книгам, хотел знать, что правильно, а что нет. Хотел знать, как не струсить и что нужно, чтобы закалить характер. Он знал, что если о чём-то не узнал в этой книге, то узнает в следующей. Следующая книга уже лежала на столе. Он проснётся утром, и всё начнётся сначала.

Глава 4. Школьные годы

Валерий терпеть не мог школьный конкурс строя и песни. Глупейшее, на его взгляд, мероприятие. Даже ребёнком он чувствовал его фальшь, эту игру в парады.

Он не хотел быть военным. Разве что моряком — но таким, как у Жюля Верна: океанские просторы, тайны островов, свобода. А не как матрос Железняк. Учителя же, особенно военрук, относились к конкурсу с полной серьёзностью. Он, по их мнению, воспитывал дисциплину и сплочённость.

Каждый класс представлял свой род войск. Классу Валерия выпали танкисты. Два часа в день вместо уроков звонкий топот сорока пар ботинок оглушительно гремел по гулкой рекреации. Девочки маршировали наравне с мальчишками, краснея от напряжения. Лишь одну из них выбирали на роль медсестры. Ей выдавали белоснежный накрахмаленный фартук и чепец с алым крестом, белую мешковатую сумку через плечо, набитую ватой и повязку на руку с тем же красным крестом. Остальным выдавали погоны, вырезанные из картона: у танкистов — чёрные с жёлтыми буквами «СА». Их пришивали нитками на школьные пиджаки. На рукав крепился шеврон с жёлтым танком. Получалось нелепо, но смотрибельно.

Конкурс проходил в школьном спортивном зале. Классы строились шеренгами перед «командованием» в лице директора и завуча. Командовал парадом военрук. Лётчики прошли первыми, с неизвестной песней про небо. Затем моряки бодро спели о море и военном флоте. Потом настал их черёд. Они чётко печатали шаг и пели песню о трёх весёлых друзьях-танкистах. Валерий, стараясь держать строй, поймал в огромном зеркале на стене своё отражение: мальчик в пиджаке с картонными погонами. Он смотрел на это отражение без особых чувств, просто отмечая факт.

1987 год. Валерию было четырнадцать, и его неокрепшее сознание этот год перевернул окончательно.

Музыка. Раньше она была просто фоном: пионерские горны в лагере, пластинки из отцовского серванта с тягучими ВИА, радио «Маяк» на кухне. А в 87-м она вдруг стала всем. Нет, не всем — она стала стеной, за которой можно было укрыться от серой одинаковости улиц, от школьной зубрежки и от вечных вопросов родителей: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?»

Новые телепрограммы по ночам показывали что-то невероятное. Там были люди в узких джинсах, с длинными волосами и злыми, понимающими лицами. Они не пели о Ленине и комсомоле. Они орали о свободе, о стенах, о переменах. Это была бунтарская музыка, та самая, которую Валерий никогда не слышал, но словно ждал всю жизнь.

С музыкой жить стало проще. Она четко делила мир на «своих» и «чужих», на «нас» и «их». Молодежь в городе, как и везде, раскололась на неформальные объединения, о которых с утра до вечера талдычили с экранов и писали в газетах с ноткой тревоги. Только в их городе эта система координат дала сбой.

Главной силой здесь были уличные группировки — парни с окраин, жившие по понятиям «свояк — чужак» и «район — не район». И они, как ни странно, называли «неформалами» не себя, а тех одиночек, кто слушал рок или пытался носить косухи. Хотя кто же был большим неформалом, чем они сами? Это была субкультура большинства, которая пока только формировалась, но уже чувствовала свою силу. Скоро, пройдя через лихие девяностые, она укрепится при власти и станет официальной культурой общества. А пока она искала свой стиль.

В городе Валерия этот стиль называли коротко и ёмко — «нарк». Слово это не имело отношения к запрещенным веществам, а обозначало принадлежность к той самой уличной массе. И стиль этот был подчеркнуто униформен.

«Нарки» носили или короткие джинсы, или широкие штаны-«трубы» (те самые, «с парохода»), которые через пару лет все поголовно сменят на спортивные костюмы. К коротким джинсам полагались яркие высокие носки — обязательно красные или жёлтые. Их должно быть видно. Это был важный атрибут, знак качества. Прическа — полубокс, но с длинной, тщательно вычесанной челкой. Некоторые отращивали ее до самого подбородка, оголяя затылок и виски. Это называлось самовыражением, но на деле было такой же обязательной униформой, как армейские берцы или галстук.

В той, массовой, жизни всё было просто. В магнитофонах у всех крутилось одно и то же. Цой, Кинчев, «Наутилус» гремели из каждой форточки. Рядом с ними уживались «Черный кофе», «Мираж» и «Ласковый май». Выделиться можно было только уйдя в «тяжеляк». Металл был на пике, но оставался уделом избранных — слишком уж дорого стоила настоящая кожа с клепками и соответствующая обувь. Единственное, что мог позволить себе простой пацан, — отрезать пальцы на старых дерматиновых перчатках бати и гордо щеголять в них, демонстрируя причастность к миру хэви-метал.

В этом противостоянии массовость «нарков» выглядела убедительнее. Их было много, они были везде, и их стиль хоть и был уродлив, но был един. Искателям самовыражения оставалось только ждать своего времени.

Часть вторая. Пауза

Глава 5. Остановка

В сорок лет Валерий почувствовал, что движение остановилось. Не замедлилось, не стало скучнее — именно остановилось, как стрелка испорченных часов. Ничего нового не происходило, да и вряд ли уже могло произойти. К этому возрасту его нечем было удивить. Мир вокруг будто закончился, а дальше шли только повторения.

Жизнь устоялась: работа — дом — дача. Иногда по пятницам — встречи с друзьями. Они собирались в гараже у Серого или на кухне у Мелкого, пили пиво и вспоминали. Вспоминали с удовольствием, с какой-то жадной нежностью, будто перебирали старые фотографии, которых с каждым годом становилось всё меньше. От этого становилось приятно. Всё-таки чего только не было.

С шестнадцати до тридцати жизнь неслась молниеносно. Школу они закончили в перестройку — с пустыми полками в магазинах, с первыми кооперативами и драками между районами. В армию уходили при красном флаге, а вернулись уже в другую страну. Замполит в части прятал портреты генсеков, а на гражданке вместо очередей за колбасой открылись первые ларьки с жвачкой и «Сникерсами».

Они вспоминали бандитские времена, когда рок-фестивали собирали по десять тысяч человек, а после концертов жгли костры прямо в чистом поле. Вспоминали поездки на электричках в соседние города, где их никто не ждал, и тусовки в подвалах, где играли группы, названия которых никто не запомнил. Абсолютно безбашенные пьянки на съёмных квартирах и в музыкальных студиях, где микрофоны пахли потом и чужой кровью. Вспоминали, как Шульц однажды разбил гитару о голову звукорежиссёру, и тот потом выгнал их на мороз, а они стояли в одних куртках при минус двадцати и хохотали.

В их компании — дерзкой, громкой, бесшабашной — Геннадий всегда казался чуть тише, чуть задумчивее. Не отказывался выпить, но пил как-то без удовольствия, словно выполнял ритуал. Больше любил говорить. И говорил вещи, которые никто не хотел слышать. Однажды — это было в чьей-то тесной кухне, уже под утро, когда водка «Смирнов» кончилась и перешли на дешёвый коньяк — Геннадий вдруг поднял рюмку и сказал:

— А давайте все умрём в тридцать лет? Что делать после тридцати? Нет, ну на самом деле? Чем заниматься, когда молодость кончилась, а ничего нового уже не будет?

Тогда повисло тяжёлое молчание. Кто-то кашлянул. Серый, который всегда был заводилой, первым опомнился: «Ты, Гена, дурак. Иди проспись». Потом каждый счёл своим долгом лично послать Геннадия подальше. Конечно, за такой тост пить никто не стал. Кроме самого Геннадия. Он опрокинул рюмку молча, закусил коркой чёрного хлеба и улыбнулся. Тогда Валерий подумал — пьяный бред.