Hidden Hope Эхо тишины. Часть 2

— Знаешь, когда лозу сажаешь, самое трудное — это первые дни. Она вроде и тянется вверх, а сама не понимает, куда. Ей кажется, что если не ухватиться за солнце прямо сейчас, она его упустит. А солнце никуда не денется. Главное — чтобы корни успели зацепиться.

Он поднял глаза на Лауру, и в этом взгляде не было ни наставления, ни упрёка — просто спокойное знание человека, который видел, как что-то хрупкое учится стоять.

— Ты сейчас как эта лоза. Хочешь схватить всё сразу, потому что боишься, что время уйдёт. А время… оно не убегает. Оно просто идёт. Тебе нужно, чтобы твои корни успели зацепиться за что-то настоящее. За землю. За ритм. За линию, про которую Том говорит.

Лаура сжала пальцы в кулаки и тут же заставила себя разжать. Ей хотелось возразить, сказать, что у неё нет времени на медленные корни, что сыворотка внутри неё не даёт стоять на месте, что каждый день — это гонка, в которой она не знает финиша. Но слова застряли где-то в горле, потому что в этих простых словах Филиппа было что-то, от чего хотелось не спорить, а просто выдохнуть.

Том шагнул чуть ближе, но не вплотную — оставил между ними пространство, будто знал, что ей сейчас важна эта дистанция.

— Сегодня ты уже почувствовала линию. Это главное. Не пытайся сегодня сделать больше. Просто постарайся её не потерять. Даже если тело снова начнёт тянуть вперёд.

Лаура кивнула, и это движение вышло не резким, а медленным — таким, будто она сама себе разрешила не торопиться хотя бы на эту секунду.

И тут из-за угла сарая, тяжело переваливаясь, выкатился Штрудель. Он нёс в зубах что-то пушистое и явно трофейное, гордо задрав хвост, но, увидев всех, будто вспомнил, что тут серьёзные дела, и с достоинством положил добычу у ног Мари, которая шла следом, чуть щурясь от солнца.

Мари наклонилась, подняла этот странный трофей — оказалось, старый носок, наполовину истлевший, — и покачала головой, но в глазах у неё прыгали смешинки.

— Ну вот, опять война с бельём. Штрудель, ты хоть знаешь, сколько у нас носков осталось?

Кот посмотрел на неё с видом оскорблённой невинности, потом перевёл взгляд на Лауру и, не торопясь, подошёл, ткнулся тёплым боком в её ногу, будто говоря: «Всё нормально. Тут свои».

Лаура опустила руку, погладила его по мягкой, чуть лохматой спине, и вдруг почувствовала, как внутри что-то чуть-чуть расслабилось. Даже сыворотка, которая всё ещё гудела где-то под рёбрами, на секунду стала тише.

— Он всегда так делает, — тихо сказала Мари, будто извиняясь за кота, но в то же время гордясь им. — Если видит, что кто-то напряжён, обязательно подойдёт. Как будто говорит: «Постой. Тут можно просто постоять».

Филипп снова воткнул лопату в землю, выпрямился, потянулся, и на его лице мелькнуло что-то похожее на улыбку — не широкую, а такую, которую не сразу заметишь, если не смотришь внимательно.

— Вот видишь, — сказал он, глядя то ли на Мари, то ли на всех сразу. — Иногда самое правильное, что можно сделать, — это просто постоять. И пусть мир крутится, если ему надо.

Солнце как раз перевалило за полдень, и тень от высокого кирпичного забора легла на огород ровной тёмной полосой. В этой тени было чуть прохладнее — будто даже камень умел беречь остатки уюта.

Филипп стоял у грядки, склонившись над землёй. Здесь всё было устроено не наспех: аккуратные ряды, капельный полив, аккуратные метки на колышках. Он не яростно выдёргивал сорняки, а аккуратно, почти бережно, выщипывал их, чтобы не потревожить молодые побеги. Земля была влажной после утреннего полива — система работала чётко, без перебоев, потому что Генри лично следил за насосами и резервом. Филипп время от времени выпрямлялся, потирал поясницу, но тут же снова наклонялся: ему было важно, чтобы это место оставалось живым, а не просто «функционировало».

Мари собирала сухую траву и укладывала её в компостную корзину на колёсиках — новую, из прочного пластика, с аккуратной маркировкой: «перегной», «остатки», «ветки». Она двигалась быстро, но без суеты, время от времени поглядывая на Филиппа:

— Ты опять эти сорняки по одному выдёргиваешь? Да кинь их все в мешок, я сама разберу.

Филипп хмыкнул, не поднимая головы:

— Тут не про скорость. Тут про то, чтобы корни не повредить.

— Ну ты как всегда. Всё по науке.

Штрудель спал на крыльце, растянувшись во всю длину на тёплом камне ступеней. Он лежал на боку, лапы подрагивали — наверное, ему снилось, что он гонится за чем-то очень важным, может, за тем самым носком. Время от времени он тихо фыркал, будто спорил во сне с невидимым противником, и снова затихал. Крыльцо было из того же кирпича, что и забор, ступени широкие, удобные, будто их делали не для обороны, а для того, чтобы на них было приятно сидеть.

Том стоял чуть в стороне, у края участка, не в стойке, но и не расслабленно. Он стоял так, как стоят люди, которые слишком часто замечали, как спокойствие рассыпается в одну секунду. Его взгляд скользил по кромке леса, по каждому тёмному просвету между деревьями, по тому, как шевелились ветки — не от ветра, а будто от чьего-то движения. Но сейчас лес молчал. Где-то выше, на наблюдательной вышке, едва заметно качнулась антенна, и Том чуть кивнул сам себе: пост на связи, периметр под контролем.

Лаура подошла к Филиппу, остановилась рядом, не мешая, просто встала так, чтобы видеть тот же кусок земли, те же стебли, ту же тень.

— Всё держится, — тихо сказала она, скорее себе, чем ему.

Филипп чуть кивнул, не поднимая головы:

— Держится. Потому что мы держим. И потому что тут всё сделано так, чтобы держаться.

Из дома доносился запах выпечки. Сара выглянула в дверь, усмехнулась, подумала о своём — о том, как здорово, когда в доме пахнет чем-то обычным, привычным, почти мирным, — и сказала:

— Ребят, я испекла пирог с картофелем. Если кто-то сейчас скажет «я не голоден», я не поверю.

Мари подкатила корзину к краю дорожки и потянулась, разминая плечи:

— Я не только голодна, я готова за этот пирог мир не спасать. Хотя бы до утра.

Сара рассмеялась:

— Договорились. Мир подождёт до утра.

Крис появился из-за угла дома, вытер руки о чистую тряпку — после работы с генератором они всегда были в тонкой серой пыли, но он не оставлял её на одежде.

— Лопасти крутятся, ток идёт, и самое главное — без рывков. Генри настроил систему так, что она сама выравнивает нагрузку.

Генри, который как раз подошёл с другой стороны, хлопнул его по плечу:

— Значит, сегодня у нас есть свет, вода и пирог. Почти праздник.

— Почти, — хмыкнул Крис. — Ещё бы кто-нибудь мне помог с фильтрами.

— Я помогу, — тут же сказала Мари, будто только и ждала повода перестать таскать траву. — Только сначала пирог.

День тянулся ровно, без спешки. Каждый делал своё, и от этого складывалось чувство, что они не просто выживают, а сохраняют то, что у них было: хорошие дома, надёжные стены, нормальную жизнь, которую можно защитить. Даже Штрудель, проснувшись, не стал носиться, а важно прошёлся по тропинке, будто проверял, всё ли на месте, и, убедившись, снова улёгся в тень.

Когда солнце стало садиться, Генри сказал:

— Костёр пора. Пока не стемнело совсем. Тут у нас всё по правилам, но вечер без огня — не вечер.

Он быстро и уверенно развёл костёр: сухие ветки, правильная укладка, искра — и пламя сначала робко лизнуло ветки, потом уверенно потянулось вверх, разгоняя сумерки.

А потом все пошли в беседку. Она стояла в дальнем углу участка, там, где кирпичный забор чуть отступал, образуя тихий, защищённый уголок. Беседка была из светлого дерева, с аккуратной решётчатой отделкой по бокам — раньше сквозь неё вились розы, теперь остались только сухие стебли, но узор всё равно оставался красивым. Крыша — четырёхскатная, из тёмно-серой черепицы, будто специально подобранной под цвет камня. Внутри стоял большой стол из морёного дуба, тяжёлые лавки с мягкими пледами, а в углу — небольшой переносной обогреватель на случай, если вечер станет слишком холодным. По периметру висели старые уличные фонари на аккумуляторах: не для яркого света, а чтобы очертить границы уюта, отделить его от наступающей темноты.

Эта беседка стала их местом. Не просто укрытием, а точкой, где можно было выдохнуть, где правила выживания ненадолго уступали место простым человеческим вещам: разговору, смеху, тишине рядом друг с другом. В этом непокорном мире она была островком, который они сами построили и сами берегли.

Уселись кто как: Мари на лавке, накинув на плечи плед, Филипп прислонился спиной к столбу, Лаура села так, чтобы видеть и костёр, и тропу к лесу, и угол забора, где в сумерках едва угадывался силуэт охранника на посту. Том устроился чуть поодаль — ему так было спокойнее: держать в поле зрения и людей, и темноту, и пост наверху.

Сара достала пирог, разломила на части и протянула всем:

— На двоих не хватит, так что делитесь.

Генри — затянул старую песню. Не громко, не для выступления, а просто потому, что слова сами просились наружу. Потом подхватила Мари, потом и Сара, а Лаура не пела, но слушала, и в груди становилось тише. Даже не от слов, а от того, что эти голоса звучали вместе, перекрывая собой тишину, которая в другие дни казалась опасной.

Огонь трещал, искры улетали вверх и растворялись в темноте. Штрудель подошёл, ткнулся носом в колено Мари и остался сидеть, будто решил, что это самое правильное место. Где-то наверху на посту тихо щёлкнула рация, и дежурный спокойно произнёс: «Периметр чист. Продолжаем наблюдение». И от этой будничной фразы становилось ещё спокойнее: мир снаружи был враждебен, но здесь, внутри, они знали, как его держать.

Позже, когда песня затихла, а угли стали тлеть, они начали расходиться. Кто-то шёл в дом, кто-то ещё задерживался у костра, чтобы подбросить ветку, чтобы огонь не погас совсем. Лаура задержалась последней. Она смотрела, как пламя становится всё тише, как ночь берёт верх, но не с яростью, а спокойно, будто тоже устала.

Том подошёл и встал рядом.

— Хороший день, — сказал он просто.

Лаура кивнула:

— Да. Пусть их будет побольше.

Он чуть улыбнулся:

— Будем стараться.

Она ещё раз посмотрела на огонь, на тёмные силуэты кирпичных домов, на звёзды, которые уже проступали сквозь сумерки, и пошла к дому. Завтра будет новый день.

Ночью, когда с ужином закончили, Сара и Генри пошли к себе. Все устали. Генри лёг в постель, укрылся пушистым пледом, уткнулся носом в подушку, тихонько засопел — и сразу уснул. А Сара ещё сидела, читала книгу.

Филипп зашёл к ней, принёс горячий чай, постоял немного, будто хотел что-то сказать, но только мягко улыбнулся и ушёл на кухню. Астра уже спала в своей лежанке, свернувшись клубочком.

Филипп ещё посидел на пороге, глядя на тёмную беседку, на остывший костёр, на всё, что они с таким трудом обустроили. Переосмысливал, перебирал в голове дневные дела, будто пытался понять, не упустил ли чего-то важного.

К нему подошёл Том — сегодня была его очередь на ночном дежурстве, охранять их привычный уклад, потому что в этом и была главная ценность: не просто выжить, а сберечь свой островок порядка.

— Филипп, ты что не спишь? Время уже час ночи, — тихо спросил он.

— Да вот, думаю, размышляю… — ответил Филипп.

— О чём? — спросил Том.

Филипп помолчал, подбирая слова.

— Знаешь, сынок, последнее время хандра меня пробивает. Мы пытаемся удержать это место, стараемся, чтобы всё держалось. А я всё чаще ловлю себя на мысли: надолго ли? Лаура после сыворотки сильно изменилась — стала невероятно сильной, двигается так, будто мир стал для неё чуть медленнее. И я… иногда переживаю за её состояние. Боюсь, что эта сила её изнутри съедает.

Том выдохнул, сел рядом на ступеньку, опёрся локтями о колени.

— Знаешь… Мне кажется, эта её сила — наше спасение. Да, она другая. Да, мы не до конца понимаем, что с ней происходит. Но пока она с нами, пока она стоит на страже — у нас есть шанс. А твою хандру… просто не пускай её дальше порога. Завтра снова встанет солнце, снова надо будет что-то чинить, поливать, проверять периметр. И в этом тоже есть свой порядок.

Филипп слабо улыбнулся, кивнул.

— Ты прав. Порядок — это то, что нас держит.

Они посидели ещё немного в тишине, слушая ночные звуки: далёкий шорох в траве, скрип старой доски, тихий вздох ветра. Потом Том поднялся.

— Я пойду. Надо обойти периметр.

— Иди. Будь осторожен, — тихо сказал Филипп.

Том кивнул и растворился в темноте, оставив Филиппа одного — но не в одиночестве, а с ощущением, что рядом есть те, кто тоже не спит и держит этот мир на своих плечах.

Сегодня Тому совершенно не сиделось на месте. Он обходил забор, поглядывал на поляну. Ночь выдалась на удивление спокойная — и именно это начало его беспокоить. «Как будто затишье перед бурей», — подумал про себя Том.

Очень странно: мертвецов совсем не видно в последние дни. «Может, Лаура всех перебила?» — хохотнул он тихо, но тут же сам себе не поверил. Не понимал он этого затишья, оно казалось неправильным, будто мир затаил дыхание.

Том немного отошёл в сторону леса. Луна светила ярко, и всё было видно до мельчайших деталей. Он поднял взгляд на звёзды — такая красота, что на миг даже тревога отступила. «Завтра приглашу Лику на вечернее свидание», — пронеслось в голове.

Где-то на опушке, в лунном свете, олени спокойно ели траву. Том ещё немного постоял, понаблюдал за ними — за этой редкой, почти забытой мирной картиной. Потом вернулся на охранный пост.

Примерно через два часа он снова пошёл на обход и заметил на дороге пару мертвецов. Спокойно, без суеты, уложил их из винтовки. «Завтра сожжём», — подумал он.

В остальном дежурство прошло спокойно. Том читал, наблюдал, прислушивался к ночной тишине, пока остальные крепко спали.

Наконец-то ночное дежурство подошло к концу — в шесть утра Том направлялся к себе, в свой охотничий домик, где они с Ликой жили.

Лика ещё крепко спала, свернувшись клубочком, и Том на мгновение замер в дверях, просто глядя на неё. До сих пор не верилось, что им повезло найти этот городок — тихий, будто спрятанный от всего остального мира.

Он мысленно снова пробежался по тому, что знал о происходящем за пределами их убежища: сколько раз пытался выйти на связь — и каждый раз слышал лишь помехи. «Где же они все?» — снова подумал Том, и вопрос остался без ответа, как и всегда.

Выпив чаю и перекусив кашей, он тихо лёг рядом с Ликой, подоткнул ей одеяло, обнял и почти сразу уснул — усталость навалилась ровно, без суеты, как бывает после спокойного, но долгого дежурства.

Тем временем Генри уже проснулся. Филипп ещё крепко спал, укрывшись старым шерстяным пледом. Сара готовила завтрак: тихо позвякивала посудой, ставила на стол хлеб, нарезала сыр, будто каждое движение было частью маленького ритуала — вернуть в жизнь хоть каплю привычного порядка.

Мари была в огороде, собирала помидоры — аккуратно, не торопясь, складывала их в корзинку. Генри подошёл к ней, остановился рядом, не сразу решаясь заговорить.

— Слушай, Мари… Прости меня. За то, что мы даже бабушку твою не похоронили. Я так долго об этом думал, а слов всё никак не мог подобрать.

Мари на секунду замерла, потом медленно выпрямилась, вытерла руки о фартук и посмотрела на Генри. В её взгляде не было упрёка — только усталость и какая-то взрослая, горькая ясность.

— Что тут уже сделаешь? Мы тогда от вспышки убегали, и она пожертвовала собой, чтобы мы жили. Пускай её жертва не будет напрасной. Мы уже так долго просто выживаем… А здесь наконец-то живём.

Генри кивнул, опустил глаза, будто эти слова легли ему на плечи тяжёлым, но нужным грузом.

— Знаешь, Генри, я устала, — тихо сказала Мари, и в этом «устала» было больше, чем просто нехватка сна. — Мне кажется, я не вынесу, если это место будет разрушено и нам снова придётся искать новое. Если придётся опять бежать.

Генри шагнул ближе и осторожно, по-отечески положил руку ей на плечо.

— Мы не дадим этому случиться. Пока у нас есть силы держать периметр, пока есть этот огород, этот дом, эти стены — мы будем стоять. И ты не одна. Ты слышишь?

Мари чуть кивнула, не пытаясь сдержать лёгкую дрожь в уголках губ, и снова наклонилась к грядкам — не потому, что спешила, а потому, что именно это движение, привычное и простое, помогало ей снова почувствовать землю под ногами.

Закончив с огородом, Мари пошла в беседку, села в кресло и задумалась о чём-то своём. Пока никто не видел, она тихо пустила слезу — не от слабости, а от той самой усталости, которая копится день за днём, когда всё время нужно быть сильной.

Тем временем Лаура уже проснулась. На кухне она наполнила стакан водой, выглянула в окно — и заметила Мари. Подошла к ней, присела на соседнее кресло.

— Ты чего тут? Загрустила? — тихо спросила Лаура.

— Да так… О своём, — ответила Мари, быстро смахнув слезу, будто хотела спрятать её, но знала, что Лаура всё равно всё видит.

— Знаешь, иногда устаёшь. Иногда мысли просто сбиваются в кучу. Думаю, у нас у всех свои переживания, — добавила она чуть тише.

— Это верно, — спокойно кивнула Лаура, не пытаясь сделать вид, будто всё легко и просто. — Слушай, не хочешь сегодня с нами поехать? Мы собираемся в ближайший городок — надо запасы еды пополнить. В тот магазин, о котором Крис рассказывал. В прошлый раз мы там кое-что нашли. Поедем с отцом.

Мари помолчала немного, будто прислушиваясь к себе, потом кивнула:

— Да, можно.

— Тогда давай. Я сейчас к отцу зайду — он как раз проснулся, кофе пьёт.

— Хорошо, — тихо сказала Мари.

Лаура вернулась в дом. Элиас уже сидел за столом, пил кофе и заносил в дневник какие-то заметки — аккуратно, разборчиво, будто даже в хаосе мира ему важно было оставить после себя понятную строчку.

— Через сколько выезжаем? — спросила Лаура.

— Через два часа, — ответил Элиас, не поднимая глаз от записей, но тут же добавил: — По пути надо ещё на бензоколонку заехать. Бензин кончается, надо пополнить запасы. Поедем на джипе.

Вооружившись и взяв с собой воду, немного еды — тушёной фасоли — Лаура, её отец и Мари поехали в магазин. Перед этим заправили джип и налили бензин в канистры — на всякий случай. Получилось четыре штуки.

— Странно… — пробормотал Элиас, оглядывая колонку. — Странно. Должно было быть больше. Такое ощущение, что здесь кто-то побывал.

— Почему ты так уверен? — спросила Лаура.

— Тут какой-то странный след, — ответил Элиас, наклоняясь, чтобы рассмотреть землю. — Надо быть начеку.

— Ладно. Будем иметь в виду, — спокойно кивнула Лаура.

Мари осмотрелась по сторонам, но не заметила ничего подозрительного — только привычный постапокалиптический пейзаж: пустые дороги, пожухлая трава, тишина, в которой любой шорох казался громче обычного.

Дальше они поехали к магазину. Тот стоял закрытым, затерянный среди деревьев, и пришлось взламывать замок. Зато внутри оказалось полно припасов — в том числе корма для питомцев. Его тут было навалом.

«Первое, что разбирают люди, когда наступает зомби-апокалипсис, — далеко не корм», — мелькнуло у Мари в голове, и от этой мысли стало даже немного горько: значит, тут давно никто не появлялся, и это одновременно и хорошо, и тревожно.

Они быстро и чётко собирали всё нужное: складывали пакеты в кузов, часть — в салон. Мари убрала несколько упаковок в рюкзак, Лаура распределяла остальное по пакетам, стараясь всё держать под рукой, чтобы в случае чего можно было схватить и бежать.

Собрав припасы — пакеты с водой, едой, кормом и всем остальным, — Элиас повернулся к дочери:

— Надо съездить к Альме, проведать их.

— Хорошо, — кивнула Лаура.

Мари сидела в салоне, глядя в окно. Они ехали не спеша — торопиться было некуда. Дорога шла через тихие, будто вымершие улицы, мимо домов с выбитыми окнами и заросшими дворами. Время от времени Мари замечала чьи-то следы на пыли, но не говорила об этом вслух: если Элиас и Лаура что-то видели, они и так держали ухо востро.

Наконец приехали. Альма как раз была во дворе — разбирала стопку досок, складывая их ровными рядами. Увидев машину, она замерла на секунду, а потом широко улыбнулась и замахала рукой.

Элиас приглушил мотор. Все вышли. Элиас взял четыре пакета и подошёл к дому.

— Тут еда и одежда — для тебя и для моей матери, — сказал он, ставя пакеты у порога.

Альма удивлённо распахнула глаза, а потом лицо её расплылось в тёплой, искренней улыбке.

— О, спасибо, Элиас! Это очень-очень благородно… Спасибо большое! — она на миг запнулась, будто слова не поспевали за чувствами. — Я даже не знаю, как вас благодарить.

— Да всё нормально, — чуть смущённо отмахнулся Элиас, будто делал самое обычное дело, а не привозил то, что могло спасти от голода. — Как вы тут? Что у вас происходит?

Альма хмыкнула, но в этом звуке не было горечи — скорее усталое, но твёрдое принятие реальности.

— Да вроде всё нормально. Мать в огороде, Тим ей помогает. Пытаемся потихоньку в жизнь вернуться, понимаешь? В домах всё прошарили, облазили, где-то навели порядок. К нам ещё двое мужчин присоединились, помогают. Сейчас они на рыбалке.

— Это хорошо, — кивнул Элиас.

— Слушай, Альма, а у вас машина есть? — спросил он после короткой паузы.

— Ну, те мужчины… У них какая-то старенькая машина. Насколько я знаю, да. Они на ней даже на бензоколонку ездили, — ответила Альма, чуть прищурившись, будто прикидывала, стоит ли об этом говорить.

— Проходите в дом, — она махнула рукой, приглашая внутрь, где пахло сушёными травами и тёплым хлебом — запахом, который в этом мире стал почти роскошью.

Войдя в дом, Элиас на секунду замер — и не смог скрыть лёгкого удивления. В прошлый раз тут была настоящая разруха: перевёрнутая мебель, битое стекло на полу, запах сырости и пустоты. А теперь в комнатах было чисто, окна прикрыты плотными шторами, на столе — аккуратная стопка чистых тряпок, в углу — связка сухих трав.

— Альма, вы столько сделали, — тихо произнёс он.

Альма махнула рукой, будто это была сущая мелочь, но в глазах у неё мелькнуло что-то тёплое — гордость и облегчение одновременно.

— Это всё благодаря тебе, Элиас, — сказала она, чуть наклонив голову. — Ты нас спас. Ты ввёл сыворотку. Если бы не ты, вся моя семья бы погибла. Это тебя благодарить надо.

Элиас промолчал. «Благодаря мне…» — пронеслось у него в голове, и от этой мысли стало горько. «Эх, Альма, знала бы ты… Это всё из-за меня». Он крепко держал эту тайну внутри, не позволяя ей вырваться наружу.

Лаура сразу заметила этот взгляд — она всё знала. И, не давая тишине стать слишком тяжёлой, быстро сменила тему:

— Как Тим поживает?

— Хорошо, всё в порядке, — ответила Альма. — Никаких происшествий… Ну, если не считать, что буквально пару дней назад на нас попёрла целая десятка зомби. Отстреливались.

— Сыворотка творит чудеса, — Альма чуть улыбнулась, будто сама удивлялась тому, как легко теперь давалась борьба. — Силы есть, энергия есть.

— Значит, всё хорошо? — спросил Элиас.

— Да, всё хорошо. Отбиваемся, живём потихоньку, — спокойно кивнула Альма.

— А что это за мужчины, о которых ты говорила? — негромко спросил Элиас.

— Одного зовут Джон, второго — Фредди. Это отец и сын. Приехали откуда-то издалека. Мы их нашли, когда у них машина сломалась. Как раз тогда мы тут окрестности пытались расчистить, капканы ставили, пытались просто выжить. В общем, они теперь с нами. Помогают. Вот забор из крепких брёвен построили — теперь чувствуешь, что хоть какая-то надёжная стена есть.

Накрыв на стол скудный, но тёплый обед, Альма покормила всех. Тут зашли Тим и Тереза. Тим сразу заметил Лауру, радостно выдохнул, будто с плеч свалился тяжёлый груз, и крепко обнял её — так, словно хотел передать этим объятием всё, что накопилось за дни разлуки.

Чуть позже пришли Джон и Фредди — принесли хороший улов рыбы. Альма искренне обрадовалась: в их мире каждая рыба была на вес золота, почти как патроны или капля чистой воды. По пути мужчины успели рассказать про стычку с парой мертвецов — но обошлось без ран, всё прошло гладко.

— Надо сжечь тела, — спокойно произнёс Элиас, не повышая голоса, будто речь шла о самой обычной хозяйственной задаче.

— Так и поступим, — кивнула Альма, без лишних эмоций, но твёрдо. — Сначала сделаем это, потом уже будем отдыхать.

Она познакомила Джона и Фредди с остальными — представила просто, по-домашнему, без пафоса, но так, что сразу становилось ясно: эти двое теперь в их кругу.

— А вы откуда, ребята? — спросил Элиас. Он не торопился, смотрел внимательно, не пытаясь давить, но и не скрывая, что каждое слово для него важно.

— Да мы раньше жили в городке Стоун, — ответил Джон, чуть хмурясь, будто сам не хотел вытаскивать из памяти эти воспоминания. — Там… короче, полный треш. Мертвецы повсюду. Мы еле ноги унесли.

— Кошмар полный был, — тихо добавил Фредди, опуская взгляд, а потом снова поднимая его, будто усилием воли возвращал себе собранность. — Мы всех своих потеряли. Нас семеро было, а выбрались только мы вдвоём.