Sasha Han Мы вместе, сестричка

Всё — как всегда.

Всё — правильно.

Как надо.

Она подняла на него глаза и попыталась улыбнуться. Получилось — она знала это по его лицу — достаточно, чтобы сошло за улыбку. За шесть лет она натренировала лицевые мышцы не хуже актрисы провинциального театра: улыбка «доброе утро», улыбка «я слушаю тебя, Сеня», улыбка «мне всё нравится», улыбка «конечно, дорогой». Сейчас была улыбка номер четыре. С едва заметной усталостью по краям — тоже уместной. Тоже отрепетированной.

Но внутри — что-то щёлкало.

Не громко. Не страшно. Как щёлкает остывающая батарея ночью — тонко, настойчиво, и ты лежишь и считаешь щелчки, и не можешь уснуть. Ещё чуть-чуть — и сорвётся. Ещё чуть-чуть — и скажет вслух то, что хочет быть не здесь, не с ним, не в этой спальне с запахом мяты и эвкалипта.

Аня сглотнула.

Удержалась.

— Анют, — рука Арсения лениво перебирала её волосы, накручивала прядь на палец, отпускала. — Я потом… хорошо? — он смотрел почти ласково.

Она знала, что он имеет в виду. «Потом» — это когда он её «удовлетворит». Оргазм жены не был обязательным условием, но был желательным — как галочка в чек-листе. Жена удовлетворена. Он — хороший муж. Пункт выполнен.

— Конечно, — ответила Аня.

Голос прозвучал ровно. Слава богу.

— Хочешь посмотреть кино? — Арсений кивнул в сторону экрана, не глядя на него. Он смотрел на неё. — Вроде что-то интересное.

Какая-то тень сомнения прошла у него по лицу — и тут же растворилась. Он не хотел об этом думать. Сейчас просто хотелось, чтобы она побыла рядом. С ним, на диване, перед телевизором. Как положено жене. Как в рекламе страховой компании: муж, жена, тёплый свет торшера, плед.

— Я? — Аня растерялась.

Она хотела убежать. Сейчас. Немедленно. В ванную, закрыться, включить воду на полную, сесть на холодный кафель — и дышать. Просто дышать. Считать плитки. Считать вдохи. Пока не отпустит.

Но нельзя.

— Ну завари ещё чаю с мелиссой и приходи, хорошо? — попросил её законный муж.

— Хорошо, — ответила Аня.

И вышла.

* * *

Ева, спустившись вниз, застала сестру на кухне.

Аня стояла у чайника. Руки — тряслись. Не сильно, не заметно для постороннего — но Ева заметила сразу. Как замечают только сёстры и только матери: по углу плеч, по тому, как пальцы держат ручку чайника — слишком крепко, слишком белыми костяшками.

Ева подошла и обняла её. Молча. Без вопросов.

— Анют, ну ты что? Что случилось?

— Ничего, всё в порядке, — Аня душила слёзы, которые почему-то, совершенно непрошено, пытались хлынуть.

— Он что, уже оклемался? — догадалась младшая.

— Да, — выдохнула старшая.

— И что? — осторожно уточнила Ева.

— Ну просто… ничего особенного… просит чай сделать и посидеть с ним.

За этим «ничего особенного» Ева расслышала всё. Всё уже случилось.

Ну и что? — подумала Ева. — Что такого-то?

Она вдруг — честно, как есть — не до конца понимала сестру. Ну шесть лет прожила с этим Сеней. Ну всё то же самое было и несколько дней назад, и полгода назад. Что она вдруг так реагирует? Ну нравится ей его брат. Ну даже если влюбилась — при чём тут слёзы над чайником?

Ева попыталась вспомнить, как сама когда-то — вероятно — была влюблена в Севу. Формально — могла. Начало отношений помнилось хорошо. Всё помнилось — а вот ощущения влюблённости поймать не получалось. Как будто кто-то вырезал из плёнки именно этот кусок.

Хотя оно же точно было.

Ну было же…

Кстати — и это она отметила про себя мимоходом, — бракоразводный процесс с Севой был уже запущен. Если Арсений сказал, что адвокат позвонит завтра, — это значило завтра. Не послезавтра. Не через неделю. Адвокат Арсения уже звонил Еве с утра: спокойный мужской голос, без эмоций, с набором стандартных фраз. Процесс пошёл.

— Ну хочешь, я отнесу, — предложила Ева. Она ничего не имела в виду. Просто не знала, как ещё помочь сестре, которая стояла на кухне и почти рыдала над чайником.

— Нет-нет, ты что, ты беременна, — Аня забеспокоилась — и сама удивилась, как быстро в ней щёлкнуло это: «ты беременна, тебе нельзя». Материнское. Сестринское. Откуда-то из древнего, женского, доразумного.

И вдруг по телу прошла тёплая волна.

Волна любви — к этому крошечному, ещё ни на что не похожему существу внутри Евы. К тому, кто ещё даже не человек, — и уже есть. Уже присутствует. Уже меняет в этом доме что-то — не в расписании, не в логистике, а в воздухе, в температуре, в том, как Ева кладёт ладонь себе на живот, не замечая.

Аня моргнула.

Ребёнок. Которого Арсений хочет записать как их — его и её — общего. А Ева — не против. А она, Аня, — тоже, вроде бы, не против. Потому что так — безопаснее. Потому что так — по плану.

Но что будет, когда ребёнок на самом деле родится?

Это же всё может повернуться совсем по-другому. Совсем. А как — она сейчас не знала. И не хотела знать. Сейчас — нет.

Она поставила эту мысль на полку. Аккуратно, как ставят хрустальный бокал: не разбить, не потревожить — просто убрать.