Александр Степанович Григорьев Митрополит Солдатова. Книга 7

Пролог. Невенчанный царь

Из «Хроники Посольского двора», запись под 7096 годом:

«В те дни великий князь Дмитрий Иванович, прозванный Соколовым, правил страною, что зовётся ныне Великой Посконией, но венчания на царство ещё не принял, ибо митрополит из Константинополя не прибыл. И был он для своих – Соколов, а для чужих земель – Великий князь, что ниже царского достоинства. И тяготился он разрывом между тем, кем был внутри державы, и тем, кем его считали за её пределами».

Осень 7096 года от сотворения мира. Царьград, Кремль.

Тот день выдался на редкость погожим для поздней осени. Солнце, прорвавшееся сквозь низкие тучи, заиграло на золотых куполах, и Кремль на миг забыл о том, что за стенами – пустая казна, голодные окраины и долгое ожидание. Дмитрий стоял у окна в своих покоях, глядя на дорогу, что уходила к Днепру. Год с лишним прошёл с тех пор, как войско Радзивилла вступило в столицу, а голова последнего из «утончённых» покатилась по камням Успенского собора. Год с лишним, как он правил страной, которую собрал под рукой Соколовых. И всё это время он был не царём, а лишь Великим князем – для своих, но не для чужих.

В Грановитой палате было натоплено, но холод стоял иной – не телесный, а тот, что селится в душе, когда власть неполна. Трон, на котором он имел право сидеть как законный наследник, пустовал. Не потому, что Дмитрий боялся сесть на него – он уже год вершил суд и расправу, стоя у царского места. Но знал: без венчания, без митрополичьего благословения он не царь. Для своих – Соколов, для внешнего мира – Великий князь. И этот разрыв тяготил сильнее любой кольчуги.

В палате уже ждали. У стола, покрытого зелёным сукном, сидели ближние люди: Лиза, главная жена, державшая в руках не только гарем, но и половину хозяйственных дел; старый Агафон, чьи глаза и уши раскинулись по всей стране; Шереметев, седой воевода, чьи полки были главной опорой; Радзивилл, тесть, некогда державший его в подземелье, а ныне – верный союзник. У окна, кутаясь в шаль, стояла вдовствующая царица Мария Фёдоровна. Она не участвовала в советах, но всегда была здесь – знаком того, что род Соколовых признаёт своего приёмного сына.

– Садись, государь, – сказала Лиза, указывая на место во главе стола. – Посольские дьяки уже здесь.

Дмитрий сел. Перед ним разложили карту – не ту, что висела в думной палате, с границами Гранд-Посконии, Болотной страны, Мышиного королевства и Дикого поля. Другую, старую, исчерченную синими и красными линиями, с пометками на греческом и латыни. Карту, которую вытащили из архивов Разрядного приказа и которая показывала то, о чём в Царьграде предпочитали не говорить.

– Государь, – начал дьяк Посольского приказа, сухой старик с цепкими глазами, разворачивая свиток, – докладываем о великих речных путях, кои в древности служили кровеносными жилами нашей державы. Путь по Днепру – от северных земель до эллинского моря. Путь по Итили – от верховьев до Каспия, где торгуют с персами. Ныне оба пути из рук наших ушли. И не вчера – пятьсот лет тому, когда держава Соколовых распалась.

– Знаю, – сказал Дмитрий. – Тысячу раз слышал. Ты скажи мне, кто держит их теперь.

Дьяк переглянулся с товарищем, потом продолжил:

– Днепр – под рукой Серебряного ордена. Итиль – под рукой Золотого. Ордена эти возникли в те самые времена, когда княжества наши воевали меж собой и торговать мешали. Тогда купцы, дабы не терять пути, наняли войска и взяли перевозы и пороги под личную охрану. С тех пор так и повелось. В ордена входят люди разных земель, но посконцев там почти нет. Ибо, как записано в старых хартиях, великие реки отданы под руку орденов на веки вечные, понеже государи посконские не могли уберечь их от разорения и междуусобиц. Да будут они хранимы теми, кто может защитить, донележе не явится государь, коий соберёт земли воедино и докажет силу свою.

– Пятьсот лет, – тихо сказала Лиза. – И за всё это время ни один посконский государь не доказал свою силу?

– Доказывали, матушка, – ответил дьяк. – И воевали, и миром просили. Но ордена – они как реки: текут своим путём. Им выгодно самим держать пути. Доходы с перевозов, пошлины, охрана судов – всё это даёт золото, а золото даёт силу. Они не отдадут просто так.

– И что же нам делать? – спросил Шереметев, хмурясь. – Воевать с ними? У нас и армии-то полной нет.

– Воевать – значит, потерять то, что имеем, – ответил Агафон, до того молчавший. – Ордена сильны. У них деньги, люди, корабли. И опыт – пятьсот лет.

– Есть два пути, – сказал Дмитрий, обводя взглядом карту. – Первый – стать сильнее. Укрепить свою власть, наполнить казну, собрать войско, которое не побоится орденов. А второй… – он помолчал, – второй – войти в ордена самим. Не рядовыми членами – на высокие позиции. Стать им своими.

В палате стало тихо. Лиза подняла глаза, и в них мелькнуло понимание:

– Через браки?

– Через браки, – подтвердил Дмитрий. – И не только. Золотой орден, говорят, возглавляет женщина. Старая, бездетная, ищет преемника. А Серебряный расколот – часть его членов ищет союзников. Мы можем стать им родственниками, братьями, сыновьями. Но для этого нужно время. И деньги. И митрополит, который признает матриархальные браки законными. Без него – ни в орденах, ни в Мышином королевстве, ни в Болотной стране нас не признают.

– А митрополит всё не едет, – вздохнула Мария Фёдоровна, впервые подавая голос. – Год прошёл, а из Константинополя – ни слуху ни духу.

– Едет, – сказал Агафон. – Мои люди передали: назначен, путь держит через Днепр и Дикое поле. Но дорога долгая. И кто он – наш ли епископ или ставленник Патриарха – пока неведомо.

Дмитрий поднялся, подошёл к окну. За стёклами кружил первый снег. Где-то там, на западе, северяне держали Смоленск и пять губерний, требуя за их возврат брак с принцессой Кристиной и признания его «Великим князем», но не царём. На юге, в Таврии, султан сидел на земле, которая когда-то принадлежала Софье, той самой принцессе Второй Империи, чей брак с Соколовыми дал им право на титул Базилевса. А реки – Днепр и Итиль – текли в руках тех, кто не признавал ни Соколовых, ни царского титула.

– Мы не можем ждать, – сказал он, не оборачиваясь. – Будем готовиться. Брачные союзы с теми, кто держит соляные промыслы, рудники, перевозы. Переговоры с орденами. И ждать митрополита. Когда он приедет – у нас должно быть всё готово. И казна, и армия, и союзники. Чтобы он увидел не пустого царя, а того, кто может править. И чтобы у него не было причин отказать нам в венчании.

Он обернулся. В глазах его, серых, с тёмными крапинками, горел тот самый огонь, который когда-то вёл его из подземелья Вильно к свободе, а потом – к победе.

– А пока, – сказал он, – будем делать то, что умеем. Будем плести сеть. И пусть ордена помнят: Соколовы возвращаются. Не с войной – с правом. И правда на нашей стороне.

За окнами завывал ветер, и в его вое чудился далёкий гул – не то приближающаяся кавалькада, не то раскаты грома над рекой. А может, то была сама история, стучавшая в ворота Царьграда.

Из «Писцовой книги Разрядного приказа» (черновик, 7096 г.):

«Великий князь Дмитрий Иванович, видя, что без рек – ни казны, ни силы, повелел готовить переговоры с Золотым и Серебряным орденами, а также налаживать брачные союзы с теми, кто держит в руках соляные промыслы, рудники и перевозы. Ибо, по слову государеву, "столбовая власть не токмо в книге, но и на реке: где столб вкопан, там и сила". И наказано было ближним людям: к прибытию митрополита всё должно быть готово».

Часть I. Ожидание

Глава 1. Гонцы

Тот день выдался на редкость погожим для поздней осени. Солнце, прорвавшееся сквозь низкие тучи, заиграло на золотых куполах, и Кремль на миг забыл о том, что за стенами – пустая казна, голодные окраины и долгое ожидание. Дмитрий стоял у окна в своих покоях, когда в дверь постучали.

– Государь, гонец! – голос стремянного был взволнован. – Из Константинополя! Спешная весть.

Сердце ёкнуло. Он перекрестился на образ в углу и вышел в сени.

Гонец стоял посреди караульной избы, ободранный, в дорожной пыли, коня под ним, верно, загнали до смерти. В руках – запечатанный пакет с сургучом, на котором угадывался герб Патриарха. Дмитрий сломал печать, развернул пергамент. Глаза пробежали строки: «…благочестивейший митрополит Феоктист… отбыл из Царьграда… путь держит через Днепр… вскорости будет…»

– Жив, Господи, – выдохнул кто-то из слуг.

Дмитрий перечитал дважды. Митрополит. Наконец-то. Он уже видел в мыслях Успенский собор, полный народа, торжественное облачение, венец на своей голове. Но радость оказалась недолгой.

Второй гонец прискакал на рассвете следующего дня. Его конь пал у самых ворот, и самого гонца втащили в Кремль под руки. Он был бледен, губы запеклись, но глаза горели тревогой. Дмитрий принял его в Грановитой палате, где уже собрались ближние.

– Государь, – прохрипел гонец, протягивая второй пакет, – митрополит… он не посконский епископ. Эллин. Ставленник самого Патриарха.

В палате стало тихо. Дмитрий взял грамоту, прочитал. Слова были те же, но приписка на полях, сделанная рукой посольского дьяка в Константинополе, добавляла: «Феоктист, родом из Эллады, человек Патриарха. С ним жена Елена и двое детей. Ожидайте строгого блюстителя канонов».

– Эллин, – сказал Шереметев, первым нарушив молчание. – Что ему до наших обычаев? До матриархата? До браков, коими мы земли крепим?

– Ставленник Патриарха, – добавил Радзивилл, хмурясь. – Стало быть, свои порядки привезёт. И унии, поди, потребует. Или ещё чего.

Агафон, сидевший в углу, молчал, только покусывал губу. Лиза, главная жена, стояла у стола, сложив руки на груди. Мария Фёдоровна, вдовствующая царица, не проронила ни слова, но в глазах её застыла тревога.

– Чего ждать от чужого? – спросил Дмитрий, обращаясь ко всем и ни к кому отдельно.

– Всего, государь, – ответил Агафон. – Патриарх ныне меж двух огней. Султан давит, Римский Папа унии требует. Возможно, он шлёт к нам человека, дабы иметь в Посконии верного слугу. А возможно, ищет убежища для своих. Но ясно одно: Феоктист не наш.

– Или наш, – вдруг сказала Лиза. Все обернулись к ней. – Он едет к нам. Он будет жить среди нас. Его жена, его дети – здесь. А мы умеем принимать гостей, – она усмехнулась уголком губ, и в этой усмешке было что-то от той прежней, робкой Лизы, что когда-то боялась поднять глаза, и от новой, твёрдой хозяйки, знающей цену слову. – Чужой станет своим, если мы захотим.

Дмитрий посмотрел на неё долгим взглядом. Она была права. Как всегда.

– Готовьте встречу, – сказал он, вставая. – Элитный полк – на Днепр, встречать и сопровождать. Пусть видят, что мы не дикари, что у нас есть войско, порядок, сила. И пусть митрополит знает: он едет не к покорным холопам, а к Великому князю, который собрал земли предков.

В тот же день гонцы ускакали навстречу митрополиту. А в Кремле началась работа.

Из «Хроники Посольского двора», запись под 7096 годом:

*«В месяце октября, в 12-й день, получена весть из Константинополя: Патриарх Вселенский поставил митрополитом на всю Страну Соколовых грека Феоктиста, мужа учёного и строгого жития, с женою и чадами. В Посольском приказе состоялось совещание: опасались, что ставленник чужеземный станет насаждать обычаи, противные матриархату, и венчать государя не станет без уступок. Однако великий князь Дмитрий Иванович повелел встретить митрополита с подобающей честью, дабы показать силу и порядок державы. Для сопровождения наряжен элитный полк конницы под началом воеводы Шереметева».*

Две недели ожидания потянулись медленно, как смола. Дмитрий не находил себе места. По ночам он бродил по Кремлю, поднимался на стены, глядел на дорогу, уходящую к Днепру. С ним была Лиза. Она не спрашивала, не утешала – просто шла рядом, иногда касалась руки, и от этого прикосновения тревога отступала.

– Что, если он потребует отменить матриархальные браки? – спросил он однажды, стоя на стене. Ветер трепал полы его кафтана, звёзды мерцали холодно. – Что, если откажется венчать меня без унии с Римом?

– Не откажется, – ответила Лиза. – Ему нужны мы не меньше, чем мы ему. Патриарх не дурак. Он понимает: если митрополит не найдёт общего языка с Посконией, мы обойдёмся без него. Как обходились год.

– Обойтись без митрополита – значит остаться Великим князем, а не царём. Для внутренних дел – сойдёт. Для внешних – нет. Северяне не признают, ордена не примут, мыши не покорятся.

– Значит, найдём общий язык, – твёрдо сказала Лиза. – Как находили с Радзивиллом, с Ганной, с Ядвигой. Люди везде одинаковы: хотят, чтобы их уважали, чтобы детям их было хорошо, чтобы вера была крепка. А уж если у митрополита есть жена…

– И что?

– Жена – наш главный союзник, – усмехнулась Лиза. – Ты забыл, как Ядвига и Ольга поладили? Как Софья Радзивилл стала твоей женой, а её брат – союзником? Женщина, оказавшись в чужой стране, ищет подруг, ищет, где ей будет хорошо. Её не волнуют каноны, её волнует, примут ли её, будет ли у неё место, будут ли её дети в почёте. А у нас с этим порядок.

Дмитрий посмотрел на неё с уважением, смешанным с нежностью.

– Ты уже строишь планы?

– Всегда, – ответила она.

Они вернулись в покои, когда уже светало. Дмитрий не спал – сидел у окна, перебирал в памяти всё, что знал о Константинополе, о Патриархе, о том, что мог означать приезд эллина. Лиза уснула на его плече, и он бережно укрыл её тулупом.

Мысли его были тяжёлы. Феоктист. Эллин. Ставленник Патриарха. За ним – весь Константинополь, где ещё теплилась память о Второй Империи, где ещё помнили, что Соколовы получили титул Базилевса от Софьи, принцессы эллинской. Что, если он привезёт с собой не только грамоты, но и притязания? Что, если захочет поставить Посконию в зависимость?

А с другой стороны – что, если он просто человек, ищущий опоры, как все? Патриарх присылает своего человека в страну, которая может стать союзником, а может – врагом. Феоктист, наверное, тоже не знает, чего ждать. Может, боится. Может, надеется.

Дмитрий усмехнулся. Они оба не знают. И это, пожалуй, лучше, чем если бы одна сторона была уверена в своей силе, а другая – в своей слабости. Они будут узнавать друг друга. Как узнавали с Радзивиллом. Как узнавали с Ганной. Как узнавали со многими, кто стал своим.

На столе, под рукой, лежала карта – та самая, с Днепром и Итилью, с пометками о порогах и перекатах, о «тягловых столбах», что когда-то служили опорой для судов и для родов. Дмитрий провёл пальцем по синему руслу Днепра, где сейчас, должно быть, ехал митрополит. Скоро они встретятся. Скоро начнётся новая игра. И в этой игре ставкой была не просто власть – сама судьба Великой Посконии.

За окном занимался рассвет. Где-то за Днепром, в обозе, сопровождаемом элитным полком, двигался к Царьграду человек, от которого зависело, станет ли Дмитрий царём или останется Великим князем. Дмитрий перекрестился и подумал: будет, что будет. Но он готов. Он всегда готов.

Из «Писцовой книги Разрядного приказа» (черновик, 7096 г.):

«Великий князь Дмитрий Иванович, получив весть о прибытии митрополита Феоктиста, повелел: для встречи и сопровождения до Царьграда отрядить элитный полк конницы (пять сотен сабель) под началом воеводы Шереметева. Полку следовать до Днепра, принять митрополита с подобающей честью, охранять от лихих людей и нечисти, коей, по слухам, в Диком поле водится. Также наказано было посольским дьякам подготовить грамоты: для Северного королевства – с известием о прибытии митрополита и скором венчании; для Золотого и Серебряного орденов – с предложением о переговорах по речным путям. Ибо, по слову государеву, «когда митрополит будет в Царьграде, надобно, чтобы всё было готово: и казна, и войско, и союзники».

Глава 2. Пустая казна

Из «Писцовой книги Разрядного приказа» (черновик, 7096 г.):

«В те дни воевода Шереметев бил челом великому князю: войско, де, есть, полки стоят, но кормить нечем. Казна от военных расходов оскудела, новых сборов не налажено, а купцы, видя неопределённость, не торопятся платить пошлины. И сказал на то великий князь: "Армия без хлеба – что поле без семени. Надобно искать иные способы, не токмо налогами". И повелел собрать совет».

Совет собрали наутро после того, как гонцы ускакали навстречу митрополиту. В малой думной палате, где обычно решались дела тайные, накрыли стол с картами, списками полков и выкладками казначея. Дмитрий сидел во главе, Лиза – по правую руку, Шереметев, Агафон, Радзивилл – по левую. В углу примостился дьяк Казначейского приказа, сухой старик с трясущимися руками, который раскладывал перед собой свитки с цифрами.

– Докладывай, – велел Дмитрий.

Шереметев встал первым. Он был стар, сед, но держался прямо, как держался всю жизнь – и в бою, и на совете. Раненная рука, память о схватке с оборотнем в Царьграде, всё ещё ныла, но он не жаловался.

– Государь, – начал он глуховатым голосом, – армия наша, что осталась после войны с Шуйским, есть. Пятнадцать тысяч конных, двадцать пеших, пушкари, стрельцы – всё при деле, всё при оружии. Но кормить их нечем. Казна пуста. Запасы, что собрали по губерниям, на исходе. А новых сборов нет.

– Как нет? – нахмурился Радзивилл. – Земли под нами – от Днепра до Волги. Гранд-Поскония, Болотная страна, Дикое поле. Неужели не с кого собрать?

– Собрать есть с кого, – ответил дьяк Казначейского приказа, робко подавая голос. – Да только платить никто не торопится. Купцы ждут, пока царь будет венчан, пока порядок утвердится. А без денег и порядка не утвердить. Круг.

– Замкнутый, – кивнул Шереметев. – И потому, государь, докладываю: если до весны не найдём способа наполнить казну, армию придётся распускать. Половину – точно. А без армии кто удержит границы? Северяне только того и ждут, чтобы мы ослабли. Мыши затаились, но не смирились. Болотные магнаты, что не вошли в наш союз через браки, только и смотрят, как бы ударить.

В палате стало тихо. Дмитрий смотрел на карту, разложенную перед ним. Реки – Днепр, Итиль, Кама, Северная Двина – синели жилами, и он знал: именно там, на этих реках, текли настоящие деньги. Пошлины с перевозов, плата за проводку судов через пороги, торговая пошлина, соляной доход. Но реки были в руках орденов, а соляные промыслы и рудники – в руках частных владельцев, которые не спешили делиться с казной.

– Что же делать? – спросил он, не столько у совета, сколько у самого себя.

Лиза, до того молчавшая, подняла голову. Она была бледна – последние недели её мучила утренняя тошнота, и Дмитрий уже догадывался, что это значит, но она пока не говорила. В глазах её, однако, горел тот самый огонь, который он видел в Вильно, когда она помогала плести сеть, а потом – в Царьграде, когда они ждали митрополита.

– Не отнимать, – сказала она твёрдо. – Привязывать.

– Как? – спросил Радзивилл.

– Браками, – ответила Лиза. – У нас, в Посконии, женщина – глава рода. Она владеет землёй, промыслами, перевозами. А муж входит в её род. Дмитрий должен стать мужем для тех, кто держит в руках соляные варницы, рудники, речные перевозы. Или братом, или сыном. Чтобы их дети носили наши имена, чтобы их богатство стало нашим. Не отнятым – общим.

– Ты предлагаешь, – медленно сказал Радзивилл, – чтобы он женился на всех богатых вдовах и наследницах Посконии?

– Не на всех, – усмехнулась Лиза. – На ключевых. Соляные промыслы Прикамья – за Марфой Строгановой. Железные рудники Урала – за княгиней Волконской. Медные – за вдовой Глебовой. И не только жениться. У Марфы Строгановой нет детей, она ищет, кому передать дело. Если Дмитрий возьмёт её племянницу в жёны, а сам станет ей сыном – промыслы наши. Если он женится на дочери княгини Волконской – рудники наши. И так – по всей стране.

– И сколько же таких браков? – спросил Шереметев, и в голосе его слышалось сомнение.

– Десяток, – ответила Лиза. – Может, полтора. Но каждый из них принесёт не только доход, но и верных людей. Те, кто войдёт в наш род, будут защищать его как свой. Потому что он и станет своим.

Дмитрий молчал, глядя на неё. Она была права. Как всегда. Войной и конфискацией можно было наполнить казну быстро, но потерять всё – доверие, союзников, саму возможность править. Браками же – медленно, но надёжно. Так он уже делал в Болотной стране, так делал в Гранд-Посконии. Почему бы не распространить эту стратегию на всю экономику?

– А что скажут сами невесты? – спросил он, уже зная ответ.

– Они сами хотят этого, – ответила Лиза. – Марфа Строганова уже прислала письмо. Она стара, наследников нет, соседи давят. Ей нужен сильный покровитель, а её роду – продолжение. Что может быть лучше, чем породниться с самим великим князем? Волконская – вдова, у неё дочь на выданье. Глебова – в ссоре с мышиными купцами, ищет защиты. Они сами придут к нам. Надо только не спугнуть.

– А если не придут? – спросил Радзивилл. – Если решат, что выгоднее держаться за свои промыслы самим?

– Тогда мы предложим больше, – усмехнулась Лиза. – Защиту. Долю в госзаказах для армии. Участие в государственных делах. Имя. И дети, которые будут носить их имена. Что может быть дороже для матери, чем знать, что её род не прервётся, что её имя останется в истории?

Дмитрий посмотрел на карту, где синели реки, на списки полков, где стояли цифры голодных солдат, на счета казначея, где не было ни гроша. Потом перевёл взгляд на Лизу. Она ждала, спокойная, уверенная. Она всегда была уверена. Даже когда он сам сомневался.

– Хорошо, – сказал он. – Начинаем переговоры. Лиза, ты возьмёшь на себя женскую линию. Агафон, через твоих людей – разведать, кто ещё из владельцев промыслов ищет союза. Шереметев, готовь эскорт для будущих жён – пусть знают, что мы умеем защищать. Радзивилл, через твои связи – разузнай о Марфе Строгановой: что за человек, чего хочет, кого боится.

Он обвёл взглядом совет:

– Мы не можем ждать митрополита с пустыми руками. Когда он приедет, мы должны показать ему не голодную армию и пустую казну, а страну, которая собирается в единое целое. И не мечом – родством. Пусть знает: в Посконии брак – это не просто таинство, это государственное дело. И если он захочет править здесь, ему придётся это принять.

– А если не примет? – спросил Радзивилл.

– Примет, – ответил Дмитрий. – Потому что у него тоже есть жена. И мы сделаем так, чтобы она чувствовала себя здесь как дома.

В палате повисла тишина, а потом Шереметев усмехнулся в седые усы:

– Бабьей дипломатией, значит, будем брать? Ну что ж, умеем. Не впервой.

Лиза улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от той робкой девочки, которую Дмитрий когда-то встретил на крыльце усадьбы, и что-то от уверенной хозяйки, которая держала в руках гарем, казну и теперь – целую страну.

– Не бабьей дипломатией, воевода, – сказала она. – Женской. Это посильнее будет.

В тот же день разослали гонцов. К Марфе Строгановой – с предложением о встрече. К княгине Волконской – с приглашением в Царьград. К вдове Глебовой – с обещанием защиты. И к другим – тем, чьи имена Агафон выудил из своих списков.

А вечером, когда все разошлись, Лиза подошла к Дмитрию и положила голову ему на плечо.

– Ты не спросил, – сказала она тихо, – откуда я знаю про всех этих вдов и наследниц.

– Значит, не хотел, чтобы я спрашивал, – ответил он, обнимая её.

– Я готовилась, – сказала она. – Всё это время. Пока ты ждал митрополита, я искала тех, кто может стать нашим союзником. Я знаю каждую вдову, каждую наследницу, каждую купчиху, у которой есть промыслы и нет мужа. Я знаю, кто из них нуждается в защите, кто ищет союза, кто боится соседей. Я ждала, когда ты спросишь.

– А если бы я не спросил? – он погладил её по волосам.

– Спросил бы, – она подняла голову и посмотрела ему в глаза. – Ты всегда спрашиваешь, когда дело касается главного.

Он поцеловал её, и в этом поцелуе было всё: и благодарность, и нежность, и обещание. А потом она повела его в опочивальню, и в ту ночь они были особенно близки – не как государь и главная жена, а как два человека, которые строят вместе будущее.

Из «Хроники Посольского двора» (запись под 7096 г.):

«Великий князь, послушав совета супруги своей Елизаветы, повелел начать переговоры с владельцами соляных промыслов, рудников и речных перевозов о брачных союзах. Ибо, по слову государеву, "лучше привязать родством, чем держать силой". И разосланы были гонцы к Марфе Строгановой, к княгине Волконской, к вдове Глебовой и к иным, чьи промыслы составляют основу казны. И наказано было вести переговоры тайно, дабы не подняли цену те, кто ещё не определился, на чьей стороне сила».