Гоша Прок Теперь ты сам

Под этот ненавязчивый внутренний аккомпанемент я сворачиваю в проходной, между двумя разваленными пятиэтажками, дворик. Блин! Дальний конец завален, арматурины так и торчат, не хуже противотанковых ежей. По инерции продолжаю бежать и останавливаюсь только перед открытым люком канализации. Две половинки расколотой ровно пополам крышки валяются рядом. Воняет из люка умеренно, но лезть под землю ужасно не хочется – там и крысы, и в тупик угодить можно, а дожидаться, когда качки догонят, вовсе никакого желания.

Я теряю драгоценные секунды, топчась около люка и случайно обращаю внимание на огромный короб из-под бетона, стоящий шагах в семи. Короб пуст, ближайшая стенка не выше пояса, с нее свешивается кусок полиэтилена. Тело само взлетает, в полете изгибается немыслимо и валится в короб, скатываясь по пленке, как по скату сугроба. На миг высовываюсь – все чисто, на снегу только отпечатки у люка, а к коробу, ко мне ни следочка. Конечно, внутри вовсе не так чисто, как кажется снаружи – в бока мне впиваются куски окаменевшего и оледеневшего бетона, руки попали в незамерзшую лужицу маслянистой жидкости, но все эти неудобства вполне компенсируются ощущением скрытости от преследователей – хоть на минуту, хоть на секунду я чувствую себя в безопасности, хотя и не позволяю себе расслабиться.

Подползаю к передней стенке, как могу, прикрываю себя полиэтиленом и вглядываюсь в дворовую темень через щелястую преграду. Преследователи влетают во двор, вглядываясь в цепочку предательских следов, потому что давно потеряли со мной визуальный контакт. Впереди несется тот качок, которому досталось дверью по голове, за ним маленький из машины, а последним, постоянно оглядываясь, поспешает третий, грозивший мне пистолетом. Правда, сейчас ствола не видно, но вряд ли паренек оставил своего кормильца на моей лестничной площадке.

Троица достигает люка и начинает вертеть головами во все стороны, то ли не веря, что я нырнул вниз, то ли высматривая случайных свидетелей. Пусто, темно, тихо, даже я, кажется, не дышу, но парни стоят, вслушиваясь и всматриваясь, минуты три. Потом одновременно заглядывают в люк, маленький становится на колени и чуть ли не свешивается в вонючую темень.

- Вперед, ребята, - качок с пистолетом делает приглашающий жест в сторону отверстия.

- Может, ну его, а, Толик? – маленькому совсем не улыбается путешествие. – Этот, небось, здесь все ходы-выходы знает, вон как чисто нас сюда привел, а мы там ни фига не понимаем. Заблудимся, а еще там крысы-мутанты… Давай его дома подождем.

- Сколько его ждать придется? Я бы на его месте вообще из Москвы рванул, а ты – подождем. – Толик настроен решительно. – Значит, вы с Гнедым вниз – и смотрите внимательно, чтобы он далеко не умотал. А я здесь посмотрю – вокруг да около, может он в этот люк сиганул, а из соседнего вынырнет.

- Так ты сам-то не полезешь?! – со слезой выкрикивает Гнедой, - тут отсидишься, а потом через нас с Седым побазланишь, свои подвиги распишешь, а нас опять побоку?

Но Толик не расположен размазывать кашу по тарелке. Он хватает Гнедого за лацканы щегольской кожанки и чуть не спихивает в люк. Гнедой не сопротивляется, очевидно, с субординацией в этой компании все обстоит как в собачьей стае – кто выше по рангу, тот всех и молотит, а отвечать ему – не смей. Парень только стягивает с себя куртку, под которой оказывается в довольно потертом свитерочке, украшенном подмышечной кобурой. Что в ней болтается, я не вижу, да мне и без разницы, но сердце успевает екнуть от враз всплывшей сцены в квартире, где Гнедой мог бы просто залепить мне пулю, а не подставлять лоб под закон физики о том, что сила действия равна силе противодействия.

- Малек? – Толик только делает движение в сторону третьего, как тот оказывается сидящим на краю люка с карманным фонариком в руке. Фонарик, конечно, дерьмо, но это парни поймут только внизу, когда разберутся, что садящаяся батарейка позволяет осветить лишь ближайшие 20 сантиметров прямо по ходу, а все, что останется за границами этого желтого конуса, будет пугать еще больше, чем если бы они шли с завязанными глазами.

Но дисциплина (надо понимать, что бандитская – она сродни военной) одерживает верх, и Малек довольно шустро скрывается в горловине люка. Гнедой тяжело вздыхая, начинает спуск, почти наступая партнеру на голову, чем вызывает протестующий шум снизу. Вероятно, качок хочет просто выместить свое раздражение и страх на безответном партнере, но направлено все это против остающегося наверху Толика. Толик, конечно, прекрасно понимает подоплеку происходящего, потому что аккуратно раскладывает на снегу кожанку и, встав на колени, угрожающе шипит вниз:

- Заткнитесь, козлы, вам же за ним дальше бежать придется, если он услышит.

Шум стихает, Толик стоит на коленях, а за его спиной уже стою я, держа в руках самый большой обломок бетона, который разыскал в коробе. Я замахиваюсь – и вот тут-то все, что нужно, промелькивает перед моим внутренним взором. Правда, не вся жизнь, а лишь этот последний эпизод, который может оказаться последним в цепи воспоминаний.

Все обстоятельства происходящего напоминают параметры задачи, которую решает школьник, студент, инженер: задание-способ-решение. Дано: меня гоняют бандиты, которым известно, где я живу, и которые запросто узнают мое имя, имена и адреса родных, друзей и вообще всех, кто со мной имеет хоть малейшую связь. При этом ни я, ни бандюки не сомневаемся, что моя жизнь в данной задаче не ценится никак, а потому будет прервана в процессе сокращения одноименных знаков. Но моя задача как раз в том, чтобы уцелеть самому и не дать посторонним столь радикально вмешаться в мою жизнь. Решение задачи: только убийство и обязательно всех, кто знает обо мне.

Говорят, что слово «убийство» вызывает в человеке какой-то внутренний протест, поэтому даже политики и профессиональные убийцы предпочитают говорить «устранение», «нейтрализация», «ликвидация», хотя и сами, и их собеседники прекрасно понимают, о чем идет речь. Так вот, меня это слово никак не потрясло, я просто отгородился от него более мощным «надо». Надо – иначе устранят меня, надо – иначе нейтрализуют моих детишек с бывшей женой, надо – иначе ликвидируют соседей. Словом, «надо» – это то слово, с которым выросло мое поколение (очевидно, последнее, в ком подобный призыв можно считать генетически запрограммированным).

«Надо» – и мы работали внеурочно, ехали на картошку, единогласно голосовали. «Надо» – и мы расставались с любовью, оставались в постылой семье, оговаривали друзей и незнакомых. «Надо» говорило начальство, партия, жены, друзья, сами себе, а рефлекс срабатывал каждый раз одинаково – мы отвечали «есть!» и корячились до полного выполнения такого нужного задания.

Вот это «надо», созревшее в мозгу гораздо быстрее, чем кусает комарик, и подняло меня из короба, сделало шаги бесшумными, замах решительным, а сердце бесчувственным. Я ударил наотмашь, целясь в затылок, но в последний миг Толик слегка отодвинулся и каменюка упала ближе к виску, отбрасывая тело в сторону от люка. Страшный хруст кости, тягостное мычание, выпускающее последний воздух из уже мертвой груди, быстрые подергивания рук и ног – пять секунд, и человека больше нет. Тело, набор мышц, мясо, труп – все, что угодно, но уже не человек. Вот так просто – раз, и нет человека, а те, кто будут рыдать над гробом, будут обманывать сами себя, видя в теле человека, его заботы и радости, надежды и ошибки. Пусть это такое дерьмо, как Толик (не знаю его, но почему-то уверен, что зла он натворил в тысячу раз больше, чем случайно сделал добра), но и по нему кто-то заплачет, хотя его уже нет…

Брысь, лирика и сентиментальность – из люка доносятся голоса друзей ныне покойного мафиози, и в голосах этих, лишенных обертонов из-за странного эха, полно страха:

- Толик, ты что, смотался, что ли? – это явно Малек.

- Толик, тут ни хрена не видно, лазы маленькие, мы лучше обратно полезем, - Гнедой.

Кричите ребята, кричите, я вам нынче не нянька, чтобы решать, кто где умрет. А умереть вам придется, «надо» еще не закончило работу. Стараюсь удержать себя от въезжания в ситуацию, прячусь за каменной стеной необходимости, а то не смогу даже придумать, как убивать. Но, наверно, так: первого камнем по голове и отбросить в сторону, а на второго сбросить кусок потяжелее. Судя по голосам, первым опять лезет Малек, этого я точно смогу пришибить и отбросить. Правда, даже в отстраненном состоянии, я не очень представляю, как буду хватать умирающего человека, куда-то дергать, удерживая его судороги, стараясь не испачкаться кровью, ощущая уход жизни… Поэтому я не сопротивляюсь, когда тело решает за меня: я хватаю половинку крышки и вертикально кидаю в люковую темень, лишь слегка разбавленную лучом фонарика.

В ответ – ни звука, кроме естественных шумов падения. Ни вскрика, ни ругани, ни стона. Склоняюсь над горловиной и улавливаю, как на глубине метров 10 во весь рост стоит Гнедой, внимательно глядя на меня. Очевидно, моя голова вырисовывается на фоне неба, потому что знак этого внимания долетает в виде пули, прошелестевшей в сантиметре от лба. Отшатнувшись, я падаю на нетронутый еще снежок и судорожно пытаюсь вспомнить картинку – где же Малек? Он лез впереди, ему досталась железяка, он должен был свалиться на Гнедого. Ах, черт, Гнедой же стоял на нем, я четко вспомнил, как вдоль тела качка торчали подошвы. Конечно, там, внизу не больно-то развернешься, но все-таки, все-таки…

Но, даже если оставить в стороне морально-этические соображения, Гнедой допустил чисто тактический промах – сбросив под ноги приятеля, оставил без прикрытия собственную башку. Тут уж без всяких «надо» стоит воспользоваться преимуществами высоко сидящего и далеко глядящего. Я хватаю вторую половинку люка и прямо через край переваливаю ее, хотя снизу опять слышатся выстрелы. Неудачно брошенная половинка мотается от стенки к стенке, но, очевидно, попадает в цель как пуля снайпера. Я слышу дикий вопль Гнедого, какие-то дополнительные удары твердого по твердому, тяжелый и короткий стон.

Минуты три я пережидаю, пока успокоится сердце, вернется дыхание, перестанут так крупно трястись руки. Ни звука ни снизу, ни вокруг. Даже если кто-то слышал выстрелы или крики, скорее всего, не станет искать приключений, сунувшись в развалины. Наконец встаю, нахожу в коробе пару кусков бетона помощнее и бросаю их в колодец один за другим. Никакой реакции, кроме ударов камней о стены. Снимаю с Толика синтетический шарф, поджигаю и бросаю в люк. Шарф планирует медленно, однажды даже зацепившись за скобу лестницы, но раздумав останавливаться на полпути. Упав на самое дно, факел тускло освещает сложившегося вдвое Гнедого, из груди которого торчит чугунная половинка, а из подмышки мертво скалится голова Малька. Видимо, внизу газы, потому что шарф быстро затухает, скрывая картину смерти и убожества.

Наверно, полчаса я лежу рядом с местом моего преступления – нет ни сил, ни желания двигаться, даже железное «надо», которое я повторяю раз от разу все неувереннее, не хочет действовать. Но, в конце концов, я прихожу в себя настолько, чтобы, все еще не двигаясь, начать размышлять.

Итак, мои преследователи мертвы. Если они были одни, то больше никто не знает ни меня, ни моего адреса. Можно вернуться домой, отлежаться, прийти в себя, решить, что делать дальше. Но если преследователи были не одни, то моя комната – идеальное место для засады. Соседи будут тихонечко сидеть по своим комнатам, а я – корчиться в предсмертных судорогах от пули, ножа или просто кулаков приятелей тех невезучих мафиози, которые пали жертвой больше случайного стечения обстоятельств, чем моего желания, а тем более, умения.

Но где гарантии, что преследователи были втроем или что они не успели кому-то передать, куда направляются? В этом случае я по-прежнему в опасности, причем больше не могу рассчитывать на случайности, которые помогли мне одержать нежданную победу. Конечно, можно понадеяться на авось и забиться в уголок, ожидая, куда кривая вывезет. Но, если серьезно смотреть на ситуацию, то вернее было бы самому разыскать тех, кто так интересуется мною и нанести удар первым. При этом на моей стороне было бы преимущество неожиданности. Проблема только в том, что я абсолютно не ощущал в себе готовности к какому бы то ни было контакту с противником. Честное слово, я всегда стремился избегать любых конфликтов – хоть со знакомыми, хоть с незнакомыми людьми, хоть с женой, хоть с родителями или собственными детьми. Может, потому и остался один.

Действительно, всегда можно найти общий язык практически с любым человеком, кем бы он ни был и как бы он не был обозлен. Эту истину я вывел из собственного опыта, который сводился к внезапным примирениям и не менее внезапным мордобоям, если я не успевал настроить соперника в свою пользу. Несмотря на то, что мордобоев было не один и не два, я свято верил, что виноват в этом сам, поскольку не сумел найти правильные слова за отведенное мне время. Итак, попытка установить мир?

Вопрос только, с кем? Значит, опять нужно искать тех, кто был связан с продавцом видеокассет, кто натравил качков на него, а затем и на меня, кто был настроен так решительно, что даже первое знакомство со мной обставил стволами. Боюсь, с такими людьми мне трудно будет найти общий язык. И даже если я успею и сумею доказать, что не таил на них зла, когда спер кассету, кто может поручиться, что одно лишь прикосновения к загадочной коробке – не достаточная причина, чтобы замочить меня, не отходя от предмета разговора. Словом, шансов на мирное разрешение конфликта было явно маловато.

Поэтому плавно въезжаем во второй вариант – найти и уничтожить. Тоже не легче - опять- таки надо искать, а где? Да и «уничтожить» – скорее для Шварценеггера, чем для меня, щуплого и нерешительного интеллигента (пусть и бывшего).

Третья возможность – нанять когото, кто может сделать всё это за меня - либо примириться, либо уничтожить. Но кто? И за какие бабки, ято на мели? Этот вариант меня радует больше предыдущих, потому что основную нагрузку перекладывает на кого-то, кого можно и обругать, если он не справится. Где-то глубоко в подсознании я понимаю, что если у посредника не получится, то обругать его я уже не успею, во всяком случае, на этом свете. Но легким и привычным усилием воли я отгоняю эту трезвую мысль, очень уж хочется верить, что проблема разрешится, причем без моего активного участия.

Ну-с, теперь возьмемся за текущие дела. Я осторожно вынимаю пистолет из ладони Толика и сую в карман. Потом обшариваю куртку и брюки. Мои трофеи – бумажник, забитый долларами, мобильник, потертый органайзер, две запасные обоймы, сигареты «Голуаз» (экзотика!), зажигалка в виде чертика, ключи в ключнице, презервативы (3 пакетика), комок российских денег и мелочь. Механически перекладываю наследство в сумку, пытаясь заставить себя спуститься в колодец и обыскать еще двух покойников. Задачка…

Заглядываю через край люка – фонарик еще дает какое-то подобие света, снизу тянет пороховым дымком, лица Гнедого и Малька запрокинуты ко мне приглашающим оскалом. Нет, не смогу! Черт с ним, с тем, что у них в карманах, пусть и после смерти остаются богатыми, я уж и так как-нибудь. Переваливаю Толика в люк, подталкиваю и слышу, как он летит, с ужасным звуком ударяясь о стенки. От ближайших развалин ношу всякий хлам и забрасываю им колодец почти доверху. Остатками цементной крошки засыпаю ужасную кровавую лужу, в которой только что была голова Толика. Приношу разломанный ящик и ставлю на зияющий люк так, чтобы было видно, что крышки нет. Ну что же, вполне приличная получилась картина: какие-то рабочие лазили в люк, а чтобы никто не провалился, прикрыли его ящиком. Во всяком случае, мне очень хочется, чтобы так и думали случайные прохожие, поэтому я убеждаю себя, что все очень похоже.

С тем и удаляюсь.

Правда, недалеко. Все-таки я не шпион, не та выносливость, не те нервы. Буквально через два дома понимаю, что сил не осталось, что дрожь выбивает тарантеллу моими зубами, что я просто не соображаю, где я и кто я. Поэтому перебегаю через автостраду и усаживаюсь на закрытый к ночи прилавок, для надежности (наивные люди!) прикованный к фонарному столбу толстенной цепью. Очевидно, тут торгует какая-то баба, причем одиночка, которой не под силу таскать тяжесть туда-сюда утром и вечером. Конечно, этот жалкий ящик никому по-настоящему не нужен, но если на него нарвется такая же горе-торговка? А, не мое дело, главное, можно дать отдых ногам.

Раскладываю по карманам деревянные (почти 2 тысячи), сигареты (авось, пригодятся) и зажигалку, а также всю остальную мелочь. Мобильник долго разглядываю, решая его судьбу, но потом все-таки кладу во внутренний карман куртки – сам снимать трубку не буду, а позвонить всегда можно, хоть в Америку, платить не мне. Пистолет – в правый карман, обоймы в левый. Теперь органайзер. Записей много, все для себя, по 2-3 слова и какие-то значки. Хозяину все было понятно, а мне нет, да и неинтересно. В боковом кармашке порнографические картинки – какие-то сисястые тетки страстно обнимают то собак, то жеребцов, пара девчонок в позе 69, негр с членом до колена. Та еще подборочка… Квитанции из ломбарда – не вчитываюсь. Пиковый туз с гладкой синей рубашкой. Карточка-пропуск машиностроительного завода. Отдельно – несколько бумажек с телефонами, написанными разными почерками. Все.

Теперь бумажник. Сначала деньги. Ого – разными купюрами 5774 доллара! Нехило жил покойник, хотя, возможно, это поборы за день, и Толику не принадлежали. Складываю баксы аккуратно в 4 разные пачечки и рассовываю по разным карманам. Паспорт – старый, еще советский. Так вот ты какой, северный олень, а вернее, Чистов Анатолий Николаевич, 1971 года рождения, житель столицы нашей Родины, женатый и разведенный, отец (считаю в уме) 3-летней дочки, проживавший сначала там-то, а теперь тут-то. Сомнительно, чтобы я пошел к тебе в гости, но все-таки запоминаю последний адрес и рву паспорт пополам.

Еще в бумажнике права с предусмотрительно прикрепленной 100=долларовой купюрой, техпаспорт, доверенность на машину. Плевать, водить я так и не научился за неимением железного коня. Деньги в карман, права с трудом рву и прикладываю к остаткам паспорта. В маленьком кармашке визитка Зубова Михаила Леонидовича, главного инженера ООО «Верзуб». Не иначе, название составлено из двух фамилий. На обратной стороне телефон, начинающийся с девятки. Больше ничего.

Набираю номер на мобильнике, насчитываю 4 гудка, а затем осторожный и настороженный голос простудно спрашивает:

- Кто?

Я молчу, а голос, выждав секунд 5, еще раз спрашивает:

- Толик, ты? – и, не дождавшись ответа, ревет: - Номер правильно набирай, козел!!!

Отключаю телефон и глубоко задумываюсь. Мысли текут параллельно и про разное. Не понравился мне абонент, не знаю, чем, но он мне глубоко антипатичен, чувствуется в голосе надрыв, наглость, превосходство сильного и наглого хама. Но, в то же время, Михаил Леонидович явно чем-то напуган, кстати, может быть даже тем, что ему позвонили именно по этому номеру. Ну ладно, обмозгуем.

Далее, что мне теперь делать. Нет, завтра-то я пойду искать посредника, а вот сейчас? Опять звоню, теперь уже себе домой.

- Ал-ле, - Генка явно подшафе, слова выговаривает преувеличенно четко.

- Ген, это я, как дела?

- Ты, блин, чем нам коридор вымазал?! – голос крепчает, я сильнее прижимаю трубку к уху, а то все окружающие станут свидетелями матерного сольного номера известного ругателя нашей квартиры.

- Людка, блин, сказала, что ты ее из дома выгонял, велел не возвращаться. Ты знаешь, что за такие наезды бывает? Я прихожу, она во дворе трясется, а дома то ли наблевал кто, то ли насрал. Я старуху позвал, ты ей теперь чирик должен. Ты собираешься явиться или где?

- Или где, - говорю я, только чтобы прервать соседа. – Я тут по делам, так что пару дней не приду. Меня никто не спрашивал?

- Спрашивали! – рявкает Генка. Мое сердце стремительно падает гораздо глубже, чем на дно известного колодца. – Двое с носилками, один с топором! Сказали, что в следующий раз с бульдозером приедут!

Идиот, это он так пошутить решил.

- Ген, не выблючивайся, я звонка ждал или гостей, скажи нормально, был кто?

- Кому ты нужен, малахольный, вот во дворе, действительно, какие-то мэны ходят, но чего ищут, не говорят. А тебя даже участковый не спрашивал, спи спокойно. Все, привет, звони, пиши, присылай посылки и переводы.

Отбой. Я весь мокрый, хоть выжимай. Кто ходит по двору, чего ищет? По мою душу или случайность? Пойти посмотреть? Ну уж нет, на фиг, на фиг. Но куда деваться?

Понуро тащусь к остановке троллейбуса, еду к соседней станции метро – Кузьминкам. Появляться около родных Текстильщиков как-то стремно – найдется какой-нибудь обалдуй, встретит и закричит «Привет, Вовик!», а услышит, кто не должен – и вот я на крючке, а то и в морге. Нет уж, в таком деле лучше перебдеть, чем недоспать.

Вообще, главное – не терять голову, соображать, куда шагаешь и что на сдачу получаешь. Помню, как я в первый раз залетел на крупную сумму, так было страшно, что долг бандитам отдадут, я глупостей наделал столько, что потом и сам удивлялся, что жив остался. Хорошо, парни попались более-менее порядочные, посмеялись, когда узнали, в какую я кабалу чуть не попал, обьяснили, что в самом деле делать надо, я быстро перестроился и кое- как выкарабкался. Потом уже все обдумывал и ясно видел, что и сам мог бы сообразить, если бы страхом башку себе не дурил. Ну, тепер-то я ученый, буду как сапер на минном поле.

Кстати, это идея! Есть у меня знакомая цветочница Наташка, так она говорила, что в любой момент может вызвать подольских бандитов, чтобы деньги вытрясти из кого угодно. Они ей не крыша, но какое-то знакомство есть. Набираю номер и почти сразу слышу разморенное:

- Алло…

- Ты что, уже спишь? – и поздороваться, и представиться я как-то забыл, но она узнает меня с первого слова и оживляется.

- Ну, ты даешь, мне к полуночи еще на базу ехать, за товаром, где уж поспать. А что у тебя стряслось?

- С чего ты взяла, что стряслось? Я что, очень бледный?

- Нет, это я памятливая. Ты мне в последний раз звонил, когда в «обезьяннике» сидел, и деньги на взятку были нужны. Так что давай, выкладывай, не тяни кота за сам знаешь, какое место.

- Ну, тебя не обманешь, мне очень нужна помощь. Я тут въехал в очень неприятное дело, мне нужно встретиться с теми, кто тебе может помочь с долгами…

Наташка молчит, даже дыхания не слышно. Потом говорит с такой тревогой, что даже мне становится жалко себя:

- Что, так плохо?

- Да куда уж хуже, того и гляди, замочат. - Действительно, мне становится так жаль себя, что я чуть не плачу.

Она вздыхает:

- Ладно, я позвоню, они парни мобильные, если ничего не случилось, завтра с утра встретишься. Только… у тебя бабки есть? Они же и за вызов возьмут, и процент с суммы.

- Есть, есть, это, как раз есть, мне бы только с блатными встретиться или с отморозками, а не шушерой. Дело нужно делать наверняка.

- Не шурши, плохой товар не держим. Как с тобой связаться?

- Никак, я без телефона, я сам позвоню часов в 8.

- Ты с ума сошел, я в шесть уже ухожу, так что без десяти будет в самый раз. Ну, привет.

- Привет… - Прерываю гудки нажатием кнопки, прячу аппарат в карман и тащусь на станцию.

В метро доехал до Курского вокзала и по путям потянулся к ближайшим электричкам. Дело простое, мне уже приходилось как-то ночевать, как я сегодня наметил – в составе, стоящем на путях. Влезть в отстойнике в вагон – проще простого, сторожа ходят кучками, по сторонам почти не глядят, а их самих за километр слышно. Главное, чтобы из вагона не выскребли, иначе побьют. Они хитрые, как разведчики: если ночью в вагоне стекла запотели больше, чем обычно, там точно люди сидят. Тогда охрана с двух сторон блокирует и этот вагон, и по одному с каждой стороны – и бьют. Баб, говорят, пользуют, но я этого не видел, врать не буду.

Поэтому я влезаю в вагон, где и так все стекла покрыты льдом, рассовываю свои богатства по разным щелочкам и забираюсь под лавку. Ноги сую в сумку, голову заматываю курткой, чтобы не дышать наружу и долго лежу без сна. Мыслей деловых нет, так, какие-то обрывки – то кассета (что в ней?), то затылок Толика (но без эмоций), то визитка (ВЕРЗУБ – хм-м). Однако засыпаю и сплю без снов.

ИП: Хм-м-м, спит он. Набегался, наигрался как ребеночек и спит. А я тут чуть снова не умер – столько адреналина, это не фунт изюма и даже не два. Хотя… я бы сказал, что в общем и целом день прошел очень интересно (для меня, конечно). То Володя влез сдуру в какие-то мутные непонятки, то так же сдуру попер прямиком к себе домой, то проявил то ли бойцовские, то ли живодерские замашки – но, в конце концов, жив, относительно здоров и готов делать глупости дальше. Ну, молодой зеленый, думает все еще, что в игру играет: стоит только закрыть глаза ладошками, и тут же тебя не видят и не слышат, ты «в домике». На-ка тебе, да выкуси. Чую я, старый дед, что ой как горячо будет в этой истории… Ну, ладно, будем смотреть театр дальше. Из хорошего: я понял, что тут – Москва, год примерно девяносто четвертый-пятый, прекрасное время для молодых, то есть и для меня тогдашнего. Было мне в эти годы 94 минус 30, итого 64… Ну да, не так уж и молод, но фортели отчебучивал, глупости по привычке творил, за дамами ухаживал вполне эффективно. А Володе 42, тоже вполне в соку, жаль, что не состоялся. Ну, может еще наверстаем, вместе взятые.