Алексей Горский Красная жатва

Пролог

Я не хотел туда ехать. Ну то есть как не хотел. Мама позвонила в августе, я сказал что приеду, положил трубку и полчаса просидел глядя в стену. У меня как раз был завал на работе: три статьи, одна про налоговую, две про какую-то ерунду которую я даже не помню. Я сижу, у меня три статьи, дедлайн послезавтра, а я думаю про лес. Про то как мне девять лет было. Про запах. Дым и ещё что-то сладковатое, отчего я потом много лет не мог есть шашлык – меня от него мутило, а все думали что я просто капризный. И про звук. Я не знаю как его назвать. Барабаны это не барабаны. Это как если бьют по пустой бочке, но не в ритм, а как попало, и от этого становится ещё хуже, потому что ты ждёшь ритма, а его нет, и ты не знаешь когда всё кончится. Я потом двадцать шесть лет не мог слушать никакую перкуссию. Даже в рекламе. Даже когда по столу кто-то стучит. Меня передёргивало.

Я тогда в овраге сидел. Там на дне ручей, я промок насквозь, потому что сидел прямо в воде, и не мог выбраться, потому что стоит сделать шаг – затрещат ветки, а там слышно всё. Я сидел в воде. Девять лет. Октябрь. Я потом месяц кашлял, мама водила меня к врачу, врач сказал – бронхит, прописал таблетки и сироп. Бронхита не было. Было вот это. Но я не мог сказать. Кто поверит девятилетнему пацану который ночью ушёл в лес и что-то там видел. Мне бы сказали – приснилось. И я бы сам себе сказал – приснилось. Только это был не сон. Во сне не бывает такого запаха. Во сне не бывает такого звука. Во сне ты не сидишь в холодной воде четыре часа и не считаешь минуты до рассвета.

Тётю Веру я толком не видел – только спину и руку. Она была в белом халате, как на работе, в сельпо. И в домашних тапках. Розовых, с помпонами. Я запомнил эти тапки, потому что они там были неуместны. В лес ночью в тапках не ходят. Я потом спрашивал у мамы – а тётя Вера сама пошла? Мама говорила – какая разница, сынок, её больше нет. И я не спрашивал больше. Но я знал что не сама. Её привели. Она шла и плакала. Она не сопротивлялась. Она просто шла и плакала. Значит она знала куда. Значит она согласилась. И это самое страшное – что взрослый человек может согласиться на такое. Я тогда этого не понимал. Я думал что взрослые всегда знают что делают. А потом понял что нет. Потом понял что взрослые вообще ничего не знают. И тогда мне стало ещё страшнее.

Потом я много лет убеждал себя что ничего не было. Может это был просто костёр, мальчишки баловались. Может тётя Вера умерла как-то иначе, а я достроил. Мозг достраивает, мне психолог так говорил. Я к нему попал в двадцать три, когда начал пить. Не сильно, так, по выходным. Но мама заметила и отправила. Психолог был хороший, толстый, в очках. Он говорил – у детей фантазия, они объясняют непонятное тем чего не было. Он говорил – ты не виноват что не рассказал. Он говорил – ты был ребёнком. Я ему верил. Потому что хотел верить. Потому что иначе надо было признать что я двадцать лет носил в себе что-то, чему даже названия нет. И вот я кивал, пил таблетки, ходил раз в неделю, потом раз в месяц, потом перестал. И вроде всё. И вроде забыл. Но тапки я помню слишком отчётливо. Розовые, с помпонами. И то как она не сопротивлялась.

Мама позвонила в августе. Голос у неё был странный, я сразу понял что что-то. Она сказала – Лиза пропала. Моя младшая. Двадцать два года, училась на психолога, увлекалась всяким – медитацией, йогой, ретритами. Я над ней посмеивался. Говорил – иди работай, хватит искать себя. А она обижалась, говорила что я ничего не понимаю, что мир больше чем офис и зарплата. Я говорил – ну ок, не понимаю. И закрывал тему. Потому что я вообще не люблю такие разговоры. Потому что я сам ничего не нашёл и меня это бесило. Она поехала в какой-то лагерь под Костромой. Называется – Дети Рогатого. Я когда услышал это название, у меня руки похолодели. Я говорю – мам, повтори. Она повторила. Я говорю – а что это? Она говорит – а что такое? И я не смог сказать. Не смог. Потому что если бы сказал – пришлось бы рассказать всё. А я не готов. Я двадцать шесть лет не готов.

Я сказал что приеду. И три дня не ехал. Придумывал отговорки: машина не на ходу, хотя была на ходу; надо сдать статьи, хотя сдал я их ещё в понедельник; то одно, то другое. На самом деле я просто сидел и не мог заставить себя. Я ходил по квартире. Курил на балконе хотя бросил пять лет назад, пришлось купить пачку. Смотрел в интернете про этот лагерь – три ссылки, одна удалена, вторая от две тысячи девятнадцатого года, третья не открывалась. Позвонил в полицию, написал заявление. Через неделю пришёл ответ – девушка совершеннолетняя, уехала добровольно, оснований для розыска нет. Я позвонил ещё раз, спросил фамилию того кто отвечает, мне не сказали. И тогда я собрал рюкзак. Положил воду, бутерброды, нож, диктофон, фонарь. Как будто в поход. Смешно – я никогда не хожу в походы, я на второй этаж поднимаюсь с одышкой. Но я собрал и поехал. На четвёртый день. Утром. Даже маме не позвонил. Она думала что я на работе.

Деревня называется Глухари, и я это название ненавижу с детства. Потому что оно как будто специально – глухое, тёмное, душное. Сейчас там живёт человек двадцать, если не меньше. Магазин закрыли лет десять назад, автобус ходит раз в сутки. Я вышел на остановке – а остановка это просто столб с табличкой – и первое что почувствовал, это тишину. Не деревенскую тишину, не такую как в городе когда ночью, а другую. Как будто кто-то взял и выключил все звуки. Даже птиц не было слышно. Я стоял и слушал. Минуту, две, пять. Ничего. Только своё дыхание и ветер в проводах. Я потом в городе специально прислушивался – там всегда что-то есть, машины, люди, лифт, соседи. А тут ничего. И от этой тишины у меня начало звенеть в ушах. Я потом узнал что в Глухарях даже собаки не лают по ночам. Собаки уходят. Все собаки уходят из этой деревни. И кошки тоже.

Дом наш стоит. Я к нему не подошёл. Стоял на дороге и смотрел минут двадцать. Крыша просела, краска облезла, забор повалился, но стоит. Окна целые, ставни закрыты. Я думал зайти. Даже сделал шаг. И остановился. Не знаю почему. Просто не смог. Как будто там что-то ждало. Как будто если я зайду, то уже не выйду. Я постоял ещё, докурил, бросил бычок в траву и пошёл дальше. К магазину. Магазин не работает, но лавочка осталась, и на лавочке сидела старуха. Я её не узнал, она меня тоже. Я сказал – здравствуйте, я Илья, Смирновых сын. Она сказала – а. И замолчала. И мы так сидели минут пятнадцать, пока я не набрался смелости показать ей фотографию Лизы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.