Глория Голд Подражатели Таксидермиста

Глава 5. Триединый монстр

Кабинет начальника Управления по розыску пропавших детей полковника Дунаева был полной противоположностью кабинету Громова на Петровке – просторный, с дорогой мебелью, ковром и портретом министра на стене. Сам Дунаев, крепкий, коротко стриженный мужчина лет пятидесяти, смотрел на Громова не как на подчинённого, а как на досадную помеху. На столе между ними лежало служебное письмо из архива – сухой отчёт о пропаже тома, который Михеев в конце концов решил «зафиксировать».

– Андрей Ильич, объясни мне, – начал Дунаев, откидываясь в кресле. – Твоя работа – пропавшие дети. А ты носишься по городу как угорелый из-за какой-то украденной папки по делу, которое закрыто несколько лет назад. И теперь ещё этот… участковый. Местные РУВД сами разберутся.

– Полковник, это не просто участковый, – тихо, но твёрдо сказал Громов. – Это первый сигнал. По той же схеме, что и дела Воронцова, только грубее. Это подражатели и они уже объявили серию «Правосудие». Значит, будут следующие.

– Ты строишь теории, – отмахнулся Дунаев. – На основании чего? Один пьяный участковый, которого кто-то отравил и над которым поиздевались. Может, это бывшие «клиенты» мстят, банальная уголовщина.

– Там был манифест, – напомнил Громов. – И тот самый метод.

– Метод могут скопировать по газетным статьям! – повысил голос Дунаев. – Тебя, Громов, это дело сломало, я понимаю, что тебе пришлось пережить. Но ты должен двигаться дальше. У тебя своя важная работа, поэтому не лезь не в своё дело. Официального запроса от уголовного розыска нет, расследованием занимаются они, а не ты. Понял?

Громов молча смотрел на полковника. Он понял. Дунаев боялся скандала и что его управление ввяжется в историю, которая испортит всем карьеру. Боялся призрака Таксидермиста, который мог снова вылезти на первые полосы.

– Понял, – наконец сказал он. – Но если будет второй случай?

– Тогда и решим, что делать, а пока – займись своим прямыми обязанностями. У тебя же там девочка в Люблино до сих пор не найдена. Вот о чём думать надо.

Громов вышел из кабинета, чувствуя знакомое ощущение стены. Система защищалась, замыкалась в себе, предпочитая не видеть угрозу, чтобы не брать на себя ответственность. Он вернулся в свой кабинет , уставился на фотографию пропавшей девочки. Дунаев по-своему прав. Её нужно искать, но и остановить зарождающегося монстра необходимо. Он не мог сидеть сложа руки. Вечером, дома, за ужином, он был рассеянным. Анна заметила это сразу.

– Что-то случилось? – спросила она, убирая со стола тарелку супа, которого он почти не тронул. Саша делал уроки в своей комнате.

– Нашёл первого подражателя, – коротко сказал Громов. – Вернее, его работу.

Анна замерла с тарелкой в руках.

– Расскажи.

Он рассказал. Про участкового Грекова, грубый шов и манифест. Анна слушала, не перебивая, её лицо стало сосредоточенным, профессиональным. – «Наша реальность – грязь», – повторила она. – Это интересно. У Антона была утопия чистой формы. У этого… нет утопии. Есть только констатация уродства и желание его законсервировать, выставить напоказ. Это более социально, зло и опасно, потому что это может найти отклик у многих.

– У меня есть подозрения, кто может стоять за этим, – признался Громов. Он рассказал про Морозова и про профессора Ловецкого. Анна внимательно выслушала.

– Ловецкий… – она задумалась. – Я слышала это имя. Он публиковал статьи в узких научных журналах ещё в восьмидесятых. «Морфологические параллели в построении хитинового покрова насекомых и социальных иерархий». Что-то в этом роде. Он рассматривал социум как биологическую систему. Для него люди, наверное, действительно просто вид насекомых.

– А Морозов?

– Морозов – инструмент. Озлобленный, обделённый, с доступом к информации и, возможно, к некоторым ресурсам. Но ему нужен был бы толчок – идея. Кто-то должен был принести ему её, завернув в красивую обёртку «восстановления справедливости» или «продолжения дела гения».

– Третий, – кивнул Громов. – Молодой человек, который любит говорить об искусстве. Продавец в букинистическом описал его.

– «Куратор», – тихо сказала Анна. – Так они себя, наверное, и называют: исполнитель, идеолог, куратор – триединый монстр. Громову вдруг стало не по себе от точности её формулировок.

– Как их найти? Они наверняка осторожны.

– Они совершили ошибку, – сказала Анна. – Начали диалог и оставили манифест и теперь ждут реакции. И не только от системы, от тебя, Андрей. Ты – главный оппонент их «Мастера». Тебе они и адресовали своё «он ошибался». Они хотят, чтобы ты увидел и признал их правоту или вступил с ними в спор.

– Значит, нужно дать им реакцию, – понял Громов. – Но какую?

– Покажи, что ты их видишь, но не так, как они хотят. Не как судью или зрителя, а как охотника. Сделай что-то, что выбьет их из колеи, нарушь их сценарий. В этот момент из комнаты вышел Саша. Он уже был в пижаме, с учебником по физике в руках.

– Пап, можно тебя спросить?

– Конечно, сын. – Ты опять ловишь того… Таксидермиста? Громов и Анна переглянулись.

– Не его, – честно сказал Громов. – Но тех, кто пытается быть на него похожим.

– Они опасны?

– Да, но я их найду.

Саша кивнул, его лицо было серьёзным. – Они могут… попробовать сделать что-то с тобой или… со мной? Потому что ты их ловишь?

Вопрос повис в воздухе, острый и страшный в своей детской прямоте. Анна сделала шаг вперёд, но Громов остановил её взглядом.

– Они могут попробовать, – так же честно ответил он. – Но этого не случится. Потому что теперь я знаю, как они мыслят. И буду готов и ты, – он посмотрел сыну прямо в глаза, – должен быть осторожнее. Не ходи один в тёмное время и всегда сообщай, где ты. Договорились?

– Договорились, – Саша кивнул, и в его глазах читалась не детская трусость, а решимость взрослого человека, который понимает правила игры.

После того как мальчик ушёл спать, Громов сказал Анне:

– Он прав. Они могут ударить по нему, чтобы добраться до меня. Чтобы создать «высший символ» – сын охотника, превращённый в экспонат.

– Мы его защитим, – твёрдо сказала Анна.

– Но лучшая защита – найти их первыми.

На следующее утро Громов, игнорируя запрет Дунаева, сделал то, о чём говорила Анна. Он позвонил своему знакомому, оставшемуся в уголовном розыске, и попросил передать кое-что в оперативные сводки, которые читаются на всех утренних планёрках. Неофициально, всего пару строк. «По факту убийства участкового уполномоченного Грекова. Оперативная информация: исполнители – группа лиц, использующая методы, сходные с делом „Таксидермист“. Работают неумело, с грубыми ошибками. Рассматриваются как несерьёзные подражатели, не представляющие такой же угрозы, как оригинал. Основная версия – бытовой мотив под прикрытием».

Суть была ясна: система вас видит, но не считает серьёзной угрозой. Вы – жалкие копии. Это должно было задеть их самолюбие и вывести из равновесия. Заставить совершить ошибку, поторопиться со следующим «приговором», чтобы доказать свою значимость, а Громов в это время связался с Семёновым и дал ему новое задание: найти связь между Морозовым и букинистическим магазином, Ловецким и кем-либо из молодых радикалов от искусства и всем этим и пропавшим томом. Он чувствовал, что время работает против него. Триумвират, оскорблённый его публичным снисхождением, не станет ждать. Они ответят и следующая их работа будет более дерзкой, «идеальной», чтобы доказать, что они не «неумелые подражатели». Охота приняла странный характер: он провоцировал зверя на выход из тени, сам оставаясь в ней и теперь всё зависело от того, кто дрогнет первым.

Глава 6. Наследие для ученика

Бывшая квартира Морозова в Тушино оказалась захламлённой берлогой. Запах плесени, старого табака и чего-то кислого – то ли прокисших щей, то ли перегара, – ударил в нос Семёнову, когда хозяйка, пожилая испуганная женщина, впустила его в прихожую. Она была тёткой Морозова и на все вопросы о племяннике только качала головой и причитала: «Пропил всё, родимый, пропил карьеру… Не появляется, денег только шлёт иногда, откуда – не знаю…»

Семёнов, предъявив удостоверение, но без постановления на обыск, прошёлся по комнатам, здесь было лишь запустение. Грязная посуда в раковине, пустые бутылки из-под портвейна в углу, заляпанный жиром телевизор. Ни намёка на лабораторию, инструменты или химикаты. Эта квартира была местом падения, а не возрождения. Морозов здесь не творил – здесь он умирал. Но в углу спальни, под кроватью, Семенов нашёл картонную коробку. В ней, среди старых газет и пустых пачек от сигарет, лежали две вещи. Первая – потрёпанная, самодельно переплетённая папка. На обложке каллиграфическим, не морозовским почерком было выведено: «Каталог. Серия „Правосудие“. Проекты и описания». Внутри были распечатанные на принтере страницы с биографиями, фотографиями, служебными характеристиками. Список из пяти имён, участковый Греков был первым. Вторым значилась фамилия следователя из прокуратуры, известного своими «заказными» делами в лихие 90-е, третьим – фамилия судьи. К каждому прикладывался список «прегрешений», выдержки из жалоб, газетных статей. Это был не эмоциональный памфлет, а холодный, почти судебный обвинительный акт.

Вторая находка оказалась ещё страннее. Это был конверт, на нём не было адреса, только рукописная фраза: «Для ученика. Основа – в чистоте. Содержимое – в грязи. Первый урок: шов – это граница миров, делай его аккуратнее». Внутри лежала фотокопия страницы из старого учебника по зоологической таксидермии 50-х годов. На полях – аккуратные пометки другим почерком: «См. состав № 3 для кожи млекопитающих. Для человеческой дермы – увеличить долю глицерина. Инъекции в мышцы лица проводить до полного отвердения состава № 2». Это были инструкции. Чёткие, профессиональные, адаптированные под человеческий материал. Ученик и учитель. Семёнов сфотографировал всё на свой фотоаппарат, положил обратно и вышел. Сидя в своей машине, он позвонил Громову.

– Нашёл базу у Морозова есть «каталог» жертв и инструкции от… кого-то, в ней его называют «учеником». Почерк в пометках старый, академический.

– Ловецкий, – без тени сомнения сказал Громов. – Он передаёт знания, а Морозов – его руки. Но кто собрал этот «каталог»? Кто нашёл компромат, систематизировал? Не Морозов, он на это не способен и не Ловецкий – он выше «грязи», он занят формой.

– Третий, – заключил Семенов. – «Куратор». Он собирает материал и находит «грязных» людей. Предоставляет их Морозову для «очистки», а Ловецкий обеспечивает технологию – идеальная симбиотическая система.

– Она идеальна, пока не дала сбой, – мрачно ответил Громов. – А сбой уже есть. Их первая работа была раскритикована, ими пренебрегли. Они постараются сделать следующую лучше, идеальнее, чтобы их признали. Следующая жертва в списке – следователь прокуратуры. Нужно его предупредить, взять под охрану.

– Андрей Ильич, официально нас не подпустят. У нас нет полномочий, да и Дунаев…

– Я знаю, поэтому сделаем неофициально. Найди этого следователя и позвони ему анонимно. Скажи, что он в списке у маньяков. Пусть берёт отпуск, уезжает, усиливает охрану.

– Понял, а что с Морозовым?

– Он сейчас, наверное, не в своей квартире у него есть мастерская. Где-то, где можно работать. Искать нужно заброшенные помещения, гаражные кооперативы в том же Тушино, подвалы, бывшие заводы. Ищи по адресам его старых, закрытых дел. Он мог использовать конфискованные склады.

– Будет сделано. Семёнов положил трубку и посмотрел на серые панельные дома Тушино. Где-то здесь, среди этого унылого бетона, человек, которого система выплюнула, учился превращать людей в кукол, руководствуясь указаниями безумного профессора и вдохновляясь ненавистью юного циника. Это была алхимия самого тёмного толка – трансмутация человеческой грязи в уродливое, но претендующее на вечность искусство.

А тем временем в своей квартире-музее Павел Игнатьевич Ловецкий получил по почте бандероль. Без обратного адреса. Внутри лежала фотография – чёрно-белый, слегка зернистый снимок, сделанный, судя по всему, старой «Сменой». На нём был запечатлён «участковый Греков» на скамейке, но снято это было не как доказательство, а как произведение. Ракурс низкий, свет падал сбоку, подчёркивая фактуру ткани плаща, блеск пуговиц, странное выражение лица. Почти что художественная фотография. На обороте снимка тем же каллиграфическим почерком, что и в «каталоге», было написано: «Экспонат № 1. Серия „Правосудие“. Объект: Homo sapiens corruptus servus. Состояние: стабилизировано. Ошибки в технике исполнения: см. приложенные записи. Для архива. К.»

Ловецкий долго рассматривал снимок, держа его в тонких, дрожащих от возраста пальцах. Потом аккуратно положил в специальную папку с этикеткой «Современные эксперименты. Подвиды H. sapiens». Он не испытывал отвращения, только интерес. Его ученик работал, пусть и с ошибками, но процесс шёл. Социальные «насекомые» попадали в ловушку, препарировались и каталогизировались. Он, как учёный, наблюдал за экспериментом и в каком-то смысле руководил им, внося коррективы. Он был не соучастником преступления, а научным руководителем диссертации на самую тёмную из возможных тем.

А в это время в маленькой съёмной комнатке в районе метро «Войковская», заваленной книгами по философии искусства, анархизма и журналами по современному искусству, Лика, та самая «Куратор», лихорадочно писала. Не манифест, а текст для будущего арт-критического эссе.

«…работа „ Вечный пост“ бросает вызов не только институциональной слепоте, но и самому языку традиционного акционизма. Используя методологию, позаимствованную у трагического романтика Тишины, автор (авторы?) переносят фокус с абстрактного тела на тело социальное, на тело-функцию. Участковый здесь – не человек, а символ прогнившей системы правосудия, законсервированный в момент своего самого откровенного падения…»

Она писала, закусив губу, её глаза горели. Она была тем, кто превращал грязное убийство в интеллектуальный концепт. Тем, кто будет продвигать это «творчество» в нужные круги, когда придёт время. Девушка видела себя не преступницей, а продюсером грядущей сенсации. Пока Морозов возился с кишками и кожей, а Ловецкий делал пометки в своих архивах, она готовила почву для их славы или бесславия. Но это неважно. Важно само участие в создании истории её звонок Морозову был коротким.

– Видел отзывы? Нас назвали неумелыми.

– Хрен с ними, – прохрипел в трубку Морозов. – Второй будет лучше, материал готов, место присмотрел.

– Нужно всё делать быстрее. Наш «научный консультант» прислал поправки по швам. И… – она сделала паузу, – я думаю, для второго раза нужна более… публичная площадка. Не двор, а что-то, где увидит больше людей.

– Опасно, – буркнул Морозов.

– Знаю. Но иначе нас не заметят. Или заметят, как клоунов. Ты же хочешь, чтобы он увидел? Чтобы Громов увидел, что мы не жалкие подражатели?

– Хочу, – после паузы ответил Морозов, и в его голосе послышалась та самая, давно копившаяся злоба. – Хочу, чтобы он сдох, глядя на это.

– Тогда слушай мой план…

Так, в полной изоляции друг от друга, но соединённые общей, чудовищной идеей, три фигуры готовили свой второй акт. Они спешили. Их подгоняло пренебрежение системы и желание доказать – себе, Громову, миру – что они сила. Что наследие тишины не умерло, оно просто сменило мастеров и новые мастера были готовы пачкать руки в самой что ни на есть реальной грязи, чтобы создать своё вечное, уродливое зеркало для общества.

А Громов, пока Семёнов искал мастерскую и пытался предупредить вторую жертву, сидел в своём кабинете и смотрел на город за окном. Он знал, что часы тикают, что триумвират ответит на его провокацию и этот ответ будет громким. Оставалось только ждать, где грянет этот «выстрел» и успеет ли он подставить свою грудь между пулей и очередной жертвой.

Глава 7. Публичная аутопсия

Второй «выстрел» прогремел в самом сердце юридической Москвы – в здании одного из многочисленных арбитражных судов на Садовом кольце. Не внутри – на мраморной лестнице парадного входа. Тело обнаружили на рассвете дворники, счищавшие с ступеней мартовскую наледь. Судья арбитражного суда Вячеслав Коробов, известный в определённых кругах тем, что его решения всегда можно было «скорректировать» за соответствующий бонус, сидел на верхней ступеньке. Поза была почти торжественной: прямая спина, руки сложены на коленях, в одной – папка с делом, на обложке которого красовалась жирная печать «ИСК УДОВЛЕТВОРЁН». На голове – парик, не настоящий судейский, а театральный, белый, кудрявый, карикатурный. Лицо, обработанное на этот раз куда тщательнее, выражало не удивление, а глубочайшее, сосредоточенное лицемерие. Губы были поджаты, брови слегка приподняты, в уголках глаз застыла маска лжесочувствия. Работа оказалась на порядок лучше. Шов на шее, хоть и видимый, был ровным, аккуратным. Кожа имела более естественный оттенок – видимо, учли рекомендации «профессора». Но главным был не труп, а инсталляция вокруг. На каждой ступеньке ниже сидели, стояли или лежали, прислонясь к перилам, десятки кукол. Барби, пупсы, советские куклы-младенцы. Все – испачканы краской, имитирующей кровь, или грязью. У некоторых оторваны конечности. Это была «публика» – аллегорические истцы и ответчики, «пострадавшие» от решений судьи. А у его ног лежала распечатанная на листе ватмана копия его банковского счёта с зарубежного офшора, с выделенными строчками крупных переводов. И новый манифест, отпечатанный тем же шрифтом: «Приговор №2. Подсудимый: Коробов В. Л., арбитражный судья. Преступление: Продажа Фемиды. Нанесение ущерба в особо крупных размерах (список дел прилагается). Приговор: Вечное председательство на суде совести. Перед лицом тех, кого продал. Серия: Правосудие.

P. S. Чистота исполнения – дань Учителю. Грязь содержания – наша реальность.» Это был качественный скачок от кустарного убийства – к сложной, многослойной инсталляции. От мести конкретному участковому – к публичному, символическому разоблачению целой системы. И явное указание на иерархию: «Учитель» (Ловецкий) и «исполнители» (они сами). Они бросали вызов уже не только системе, но и своему кумиру – Воронцову, заявляя о своём, «грязном» подходе.

На этот раз тишины не было. К девяти утра у здания суда стояли толпы, работали все телеканалы, милиция еле сдерживала напор журналистов и зевак. Скандал был оглушительным. «Таксидермисты вернулись!» – кричали заголовки. «Новая серия убийств!» Система, которую Громов пытался спровоцировать на скрытую реакцию, получила плевок в самое лицо на всеобщем обозрении. Теперь молчать было нельзя. Полковник Дунаев вызвал Громова в свой кабинет, но на этот раз его лицо было не сердитым, а землисто-серым. На столе лежала служебная записка из ГУВД с грифом «Срочно».

– Сядь, – бросил Дунаев. – Чёрт тебя дери, но ты был прав. Это они… они стали умнее.

– Не умнее, – поправил Громов, чувствуя, как адреналин снова начинает будоражить кровь. – Смелее и у них появился… режиссёр. Тот, кто ставит эту сцену. Раньше было только тело. Теперь – целый спектакль с реквизитом, символикой, это работа не одного Морозова.

– Говори, всё что знаешь. Официально тебя прикомандировывают к оперативной группе уголовного розыска в качестве консультанта, но главный – не ты. Понял? Ты советуешь, консультируешь.

– Понял, – кивнул Громов. Он и не надеялся на большее. Главное было быть внутри. Он изложил Дунаеву свою теорию о триумвирате: Морозов (исполнитель), Ловецкий (идеолог-технолог) и некий третий, «куратор» (сценарист и медиатор). Рассказал про пропавший том, про инструкции, про «каталог». Дунаев слушал, хмурясь.

– Доказательств на профессора ноль. На «куратора» – только описание продавца. На Морозова – только то, что он пропал. Это ничего не даст следователю.

– Даст направление, – настаивал Громов. – Нужно давить на Морозова, искать его мастерскую и отслеживать все разговоры в маргинальной арт-среде. Кто-то где-то обязательно начнёт обсуждать эту… инсталляцию, как искусство и это будет наш след к «куратору».

Дунаев тяжко вздохнул и дал добро на координацию с уголовным розыском. Выйдя из кабинета, Громов тут же позвонил Семёнову, который уже был на месте преступления, затерявшись в толпе оперативников.

– Капитан, что по второму номеру из «каталога»? Следователь прокуратуры?

– В отпуск укатил в Сочи, как только получил мой анонимный звонок, – доложил Семёнов.

– Значит, они пропустили его, перешли сразу к третьему – судье. Их список работает. Нужно срочно выходить на четвёртого и пятого. Кто они?

– По списку… четвёртый – бывший начальник РУВД, покрывавший рэкет. Пятый… – частный адвокат, известный тем, что за большие деньги «вытаскивал» явных преступников.

– Предупреди их также анонимно и ищи связь между всеми жертвами в списке. Должна быть нить, не просто «грязь». Что-то, что их объединяет в глазах «куратора».

Пока Семёнов работал, Громов отправился на место новой «презентации». Лестница уже была оцеплена, тело увезли, но кукол-«зрителей» ещё не тронули. Он стоял и смотрел на это абсурдное зрелище: роскошное мраморное фойе суда, символ власти и порядка, осквернённое гротескным театром смерти. Его коллега из угрозыска, крепкий майор Ковалёв, подошёл к нему.

– Ну что, консультант? Видишь что-нибудь полезное?

В его тоне звучала лёгкая насмешка. Громов её проигнорировал.

– Вижу прогресс, они учатся и им помогает тот, кто знает толк в композиции. Это не просто убийство, это сообщение. Вам нужно мониторить все арт-галереи, подпольные выставки, тематические форумы в интернете. Кто-то будет это обсуждать не как преступление, а как… художественный жест.

– Художественный жест? – Ковалёв фыркнул. – Да они просто уроды.

– Возможно, но один из этих уродов – художник. И он жаждет признания, найдите того, кто признаёт.

Громов знал, что его вряд ли послушают. Система мыслила категориями засад, опросов и отпечатков. А ему приходилось думать категориями эстетики, философии и больного тщеславия.

Он отъехал от суда и направился в сторону Ленинского проспекта. К Ловецкому и на этот раз без предупреждения. Старик открыл дверь, и на его лице не было ни удивления, ни страха, было ожидание.

– Павел Игнатьевич, видели новости? – спросил Громов, переступая порог.

– Видел, – просто ответил Ловецкий, пропуская его внутрь. – Интересный экземпляр, более сложная композиция. Уже не просто фиксация типажа, а попытка контекстуализации, хоть и примитивная