Гизум Герко Без Неба 1: Два Болта

Глава 3. Похороны Марка

На Дне не устраивают пышных проводов.

Смерть здесь — обыденность, такая же часть пейзажа, как ржавчина на стенах или вечная полутьма.

Марка хоронили в одном из неиспользуемых технических отсеков на среднем уровне — небольшом, гулком помещении с голыми металлическими стенами, пропахшем пылью и забвением.

Тело, завернутое в грубую мешковину, лежало на импровизированном постаменте из сваренных ящиков. Простых и грубых, как вся наша жизнь.

Хоронить на Дне некуда. Земли здесь нет — под ногами палуба, под палубой ил, а в иле места не выпросишь. Поэтому Дно отдает своих мертвых воде. В дальней стене отсека темнел утилизационный шлюз — обычный грузовой лоток, каким сбрасывают за Купол отработанный шлам. Для живых — мусорный желоб. Для мертвых — последняя дверь. Старики называли это «отдать Глотке»: где-то там, внизу, глубже всех шахт, Дно глотает все, что ему приносят, и ничего не возвращает.

Но прежде чем тело уйдет в лоток, положено закрыть счета. Так здесь заведено: умерший не может уйти должником. Все, что он нажил — каждая вещь, каждая железка, — должно быть передано из рук в руки, вслух, при людях. «Последняя сделка», говорили старики. Вещь, не отданную в руки, Дно считает украденной. А за украденным оно приходит.

Я не верил в это. Почти никто уже не верил. Но никто и не проверял.

Люди подходили к постаменту по одному. Без слов — слова на Дне дороги, как все остальное. Подошедший клал ладонь на мешковину — на секунду, две, — и отходил, уступая место следующему. Ладонь на сверток: я здесь, я видел, я запомнил. Шахтерские ладони, широкие и сбитые; сухие ладони стариков; маленькая ладошка Лины Колт, которую Генри приподнял, чтобы она дотянулась. Очередь двигалась медленно и тихо, как все очереди Дна, только в конце этой не выдавали ничего, кроме права попрощаться.

Я тоже положил руку. Мешковина была шершавой и холодной, и под ней не было ничего, что напоминало бы Марка — вчерашнего, живого, приплясывающего от нетерпения. «Ты только никуда не уходи, ладно?» Я не ушел, Марк. Это ты ушел.

Собралось немного народу — человек двадцать, не больше. Жители «Тихой Гавани», те, кто знал семью Лоусонов, или просто пришел из глухого, подсознательного страха перед бездной, которая только что забрала одного из них. Стояли молча, потупив взгляды. В тусклом свете аварийных ламп их лица казались высеченными из серого камня. Слышно было только тихое гудение вентиляции где‑то вверху да редкое покашливание.

Сарра стояла рядом со мной, маленькая, хрупкая фигурка в своем вечном рабочем комбинезоне.

Она не плакала. Слезы, кажется, кончились еще вчера, у завала. Теперь она просто смотрела на сверток перед собой пустыми, выжженными горем зелеными глазами.

Я держал ее за руку, чувствуя, как мелко дрожат ее пальцы. Моя собственная скорбь была глухой, тяжелой, перемешанной с ледяной яростью, которая с вчерашнего дня не отпускала ни на секунду.

Грета стояла чуть поодаль, скрестив на груди руки — одну живую, другую механическую. Ее морщинистое лицо было непроницаемо, как всегда. Старуха видела на своем веку слишком много смертей, чтобы поддаваться эмоциям.

Рядом топтался старик Мэл, что‑то неразборчиво бормоча себе под нос — то ли молитву, то ли очередное свое пророчество о голосах из глубин.

Старик Эзра, на удивление трезвый, скорбно качал головой, источая привычный букет перегара и затхлости.

Семья Колтов — Генри, Майло и маленькая Лина — жались друг к другу, их лица выражали искреннюю скорбь.

А еще там были они.

Орлан и Рикс. Люди Векса.

Стояли у входа, чуть поодаль от остальных, с каменными лицами. Не охраняли. Не скорбели. Просто наблюдали. Их присутствие здесь, на этих скорбных проводах, казалось фальшивым, неуместным.

Я поймал взгляд Орлана — тяжелый, холодный, без тени сочувствия. Он смотрел не на тело Марка, а на нас, на Сарру, на меня. Будто проверял реакцию, оценивал, не скажем ли мы чего лишнего. В этом взгляде не было горя. Была настороженность. И что‑то еще… Похожее на плохо скрытое удовлетворение? Или мне показалось?

Нет, не показалось.

Они не скорбели. Они проверяли, закрыта ли тема. Убеждались, что никто не будет копать глубже.

Когда я проходил мимо них, встречая тех, кто пришел позже, Орлан чуть наклонил голову. Вежливо. Почти уважительно.

— Барон соболезнует, — сказал он ровным, ничего не весящим голосом. — Производственные случаи — общая беда. Аварийная секция закрыта до окончания работ. Ради всеобщей безопасности.

Он не ждал ответа. Он его и не получил. Но я услышал все, что было сказано между слов: тема закрыта. Не суйся.

Моя ярость поднялась новой волной, обжигая горло.

Виновны.

Они точно были виновны.

Никто не произносил речей.

Старик Мэл что‑то прошамкал про «Глотку Дна», которая забирает тех, кто заглядывает слишком глубоко, но его никто не слушал.

Потом Грета вышла вперед, и стало совсем тихо.

В ее живой руке была холщовая сумка — все, что осталось от Марка. Немного. Умещалось в одну сумку, которую и ребенок бы унес.

— Последняя сделка, — сказала Грета без выражения, как объявляют начало смены. — Марк Лоусон, ученик механика. Дно свидетель: он уходит, никому не должный.

Она достала первую вещь. Ученический ключ-трещотка, потертый, со сбитым лаком на рукояти — Грета сама выдала его Марку в первый день, как выдавала когда-то Сарре, как когда-то, наверное, кто-то выдал ей.

— Ключ ученика, — назвала Грета. — Работал честно. Кому?

— Мне, — сказала Сарра. Голос был тусклый, но ровный. — Беру. Сделка честная.

Ключ лег в ее ладонь. Пальцы сомкнулись.

— Моток проволоки, медь, — продолжала Грета. — Выменян на смене, не украден. Кому?

— Мне. Беру. Сделка честная.

Третьей была жестянка. Старая коробка из-под фильтров, перемотанная резинкой. Грета открыла ее и на секунду замерла — и я увидел, как дрогнуло ее каменное лицо. Внутри лежали сокровища: гайки, шестеренка от разобранного хронометра, осколок синего стекла, обкатанный до гладкости, пара мелких кристаллов арконита. Сбережения. Марк копил на настоящий инструмент — «как у Грома», говорил он.

— Жестянка, — сказала Грета. Голос у нее сел на пол-тона. — И все, что в ней. Кому?

Сарра смотрела на коробку, и я знал, что она видит. Не гайки и не стеклышко. Она видела, как складывала в такую же жестянку свои сокровища сама — пять лет назад, когда им с Марком раздали вещи родителей, и на две детские ладони пришлось все, что двое взрослых нажили за жизнь. Ей было шестнадцать. Она приняла ту сделку за двоих, потому что шестилетний Марк не мог выговорить «беру» — он еще ждал, что мама вернется со смены. С того дня Сарра не была ему сестрой. Она была ему всем.

Об этом не говорили. Ни она, ни Грета, взявшая тогда обоих к себе — сначала кормить, потом учить, потому что кормить просто так на Дне не умеет даже Грета. Я знал историю кусками, собранными за годы: оброненное слово, дрогнувшая рука, взгляд, которым Сарра провожала каждый буровой дрон старой серии — той самой, что сорвалась со стопоров в шахте в ту смену. Целиком эту историю не рассказывал никто. Целиком ее, наверное, нельзя было рассказать и остаться стоять.

— Мне. Беру… — Сарра запнулась, но договорила. — Сделка честная.

Четвертым был фонарик.

Тот самый, самодельный — обрезок трубки, списанный светодиод, кнопка от мертвого пульта. Сарра отдала его Грете утром, перед обрядом, своими руками — чтобы он прошел ритуал, как положено. А теперь должна была принять обратно.

— Фонарь, — назвала Грета. — Собран своими руками. Светил. Кому?

Сарра открыла рот. И не смогла.

Я знал этот фонарик дольше, чем думал. Знал, почему Марк собрал его и почему таскал с собой, не расставаясь. Пять лет назад, когда буровой дрон сорвался со стопоров и семья Лоусонов за одну смену стала на два человека меньше, шестилетний Марк ушел искать родителей. Сам. Вниз, в шахту, в темноту, без света — его нашли через шесть часов, охрипшего от крика, в глухом штреке, где не горело ни одной лампы. С тех пор он не выносил темноты. И с тех пор у него всегда был при себе свет. Сначала чужой. Потом — свой, сделанный своими руками, чтобы никто не мог отнять.

Сарра стояла и молчала. Ее губы шевелились, но звука не было. Пауза растягивалась, и я почувствовал, как по молчаливым рядам за спиной проходит тихое, суеверное беспокойство: сделка не должна висеть.

— Ей, — сказал я. — Она берет. Сделка честная.

Грета посмотрела на меня. Потом на Сарру. Сарра кивнула — один раз, едва заметно, — и я вложил фонарик в ее ладонь, поверх ключа. Ее пальцы были ледяные.

— Последнее, — сказала Грета и достала из сумки сложенный вчетверо кусок пластика — детский рисунок, процарапанный на обратной стороне списанной накладной: лодка, коряво, с трубой, которых у лодок не бывает, и три фигурки на палубе. — Кому?

— Мне, — выговорила Сарра шепотом. — Беру. Сделка честная.

— Сделка закрыта, — сказала Грета в тишину. — Дно в расчете.

И тишина приняла это, как принимает все.

Потом двое рабочих подняли сверток с постамента — бережно, насколько бывают бережными руки, всю жизнь ворочавшие железо, — и понесли к утилизационному шлюзу. Лязгнула крышка лотка. Прошелестела мешковина. Глухо, утробно рявкнула вода за бортом, принимая то, что ей отдали, — и все кончилось.

Дно проглотило Марка так же буднично, как глотало все.

Потом люди начали расходиться. Молча, по одному, растворяясь в полумраке коридоров. Каждый спешил вернуться к своей рутине, к своей борьбе за выживание, стараясь поскорее забыть об очередном напоминании, как хрупка жизнь на Дне.

Скоро остались только мы с Саррой и Грета.

Старуха подошла, положила свою живую руку Сарре на плечо.

— Пойдем, — сказала она тихо. — Ему уже все равно. А живым надо жить. Дышать.

Сарра не ответила, только крепче вцепилась в мою руку.

Я помог ей подняться. Ноги ее не держали. Мы медленно побрели прочь из этого холодного, пустого отсека, оставив Марка наедине с тишиной и ржавчиной. А Орлан и Рикс все так же стояли у входа, провожая нас своими тяжелыми взглядами.

Они своего добились.

Пока что.

Поминали в жральне, в дальнем углу, за сдвинутыми столами.

Так тоже было заведено: после «Последней сделки» живые должны сесть и поесть. Не в память — назло. Показать Дну, что оно взяло одного, а остальные дышат и жуют. Паста, серая и безвкусная, как всегда. Водорослевая настойка в разнокалиберных кружках — Эзра принес, не пожалел из своих запасов, и, вопреки обыкновению, сам почти не пил. Сидел, крутил кружку в пятнистых руках и рассказывал вполголоса, как Марк однажды выменял у него «карту старых уровней» за три гайки, а карта оказалась схемой канализации. «Не обиделся ведь. Ржал. Неделю потом меня инженером звал».

Кто-то тихо хмыкнул. Кто-то еще. Так на Дне плачут.

Потом пришли Колты — всей семьей, Генри впереди. Он молча поставил на стол миску, прикрытую тряпицей, и снял ее.

Водоросли. Свежие, из их гидропонных ванн. Живая зелень — на столе, где сроду не лежало ничего, что не вышло бы из раздаточного окна. Такое не покупают и не продают; горсть свежих водорослей стоила больше, чем вся выпитая сегодня настойка, и все за столом это знали.

— От нас, — сказал Генри. И, помолчав, добавил, глядя на меня: — Ты за моих вступился. Я помню.

Больше он ничего не сказал. Сел с краю, рядом усадил Майло и Лину. Лина, поколебавшись, придвинула свою миску к Сарре и переложила ей самый зеленый пучок. Сарра посмотрела на нее — и впервые за два дня что-то живое шевельнулось в ее выжженных глазах.

Сарра почти не ела. В какой-то момент она отставила миску, развязала холщовую сумку и выложила перед собой на стол вещи Марка — все пять, в ряд, как раскладывают инструмент перед работой. Ключ. Проволоку. Жестянку. Рисунок. Фонарик. Долго смотрела на них. Потом взяла фонарик и нажала кнопку.

Он загорелся. Слабенький, желтоватый огонек — светодиод был списанный, Марк выпаял его из дохлой панели и страшно гордился, что заставил работать. Огонек горел посреди стола, между мисками с серой пастой, и никто за столом не сказал ни слова. Сарра не стала его гасить. Так он и горел до конца поминок — маленький, упрямый, собранный из мусора свет, переживший своего мастера.

Мы сидели, ели, молчали и говорили. Обычные, ничего не стоящие слова. Дно за переборкой давило миллионами тонн черной воды, а здесь горел тусклый свет, пахло настойкой и свежей зеленью, и двадцать усталых людей держали этот свет собой, как держат подпоркой просевшую балку.

Это все, что мы умели противопоставить бездне. Может, потому и были до сих пор живы.

Мы вернулись в мастерскую.

Здесь, среди знакомых запахов масла и металла, Сарра наконец позволила себе расслабиться. Она опустилась на старый ящик в углу, обхватила колени руками и зашлась в беззвучных рыданиях. Ее худенькие плечи сотрясались, но она не издавала ни звука, будто боялась, что крик окончательно ее разрушит.

Я сел рядом, неуклюже обнял ее за плечи.

Что я мог сказать? Слова здесь были бессильны. Марка не вернуть. Ярость, кипевшая во мне, требовала выхода, действия. Найти тех, кто это сделал. Заставить их заплатить.

Векс. Орлан. Рикс.

Их лица стояли у меня перед глазами. Я знал, что это опасно. Знал, что Векс держит базу в кулаке, и идти против него — все равно что лезть в трубу без выхода. Но мысль о том, что они останутся безнаказанными, была невыносима.

Грета подошла к нам, держа в руке небольшой пучок сушеной водоросли — местный аналог успокоительного. Она протянула его Сарре.

— Пожуй, — сказала она своим обычным, чуть скрипучим голосом. — Снимет остроту.

Сарра помотала головой, отстраняясь.

— Это они… они его убили, — прошептала она сквозь рыдания. — За что? Он же просто мальчик…

— Мы не знаем этого наверняка, Сарра, — осторожно сказал я, хотя внутри все кричало об обратном. — Это мог быть несчастный случай. Обвал…

— Не верю! — она подняла на меня заплаканные глаза, в которых горела отчаянная ненависть. — Ты видел их лица! Орлан, Рикс… Они знали! Они что‑то искали! Марк им помешал!

— Тише, девочка, — вмешалась Грета. Она села на корточки перед Саррой, ее единственный глаз внимательно изучал ее лицо. — Ненависть — плохой советчик на Дне. Она сжигает изнутри быстрее, чем ржавчина съедает металл. Векс силен. Если ты полезешь на рожон, он раздавит тебя, и всех нас заодно. И никто не поможет.

Она была права, как всегда.

Старая ведьма всегда была права. Ее прагматизм, отточенный десятилетиями выживания, был холоден, но честен.

— И что же, просто забыть? — спросил я глухо, глядя на Грету. — Сделать вид, что ничего не было? Позволить им…

— Я не говорила забыть, — перебила она, ее голос стал жестче. — Я сказала — не лезть на рожон. Месть — это блюдо, которое не ржавеет со временем. Особенно здесь, внизу. Если хочешь чего‑то добиться, Гром, включи голову, а не маши кулаками. Сначала узнай, что произошло на самом деле. Без доказательств твои обвинения — пустой звук, который только навлечет беду.

— А пока — работайте. Работа лечит. Или хотя бы отвлекает.

Она встала, подошла к верстаку и взяла в руки какой‑то инструмент.

Грета вернулась к своим механизмам, оставив нас с Саррой одних. Сарра постепенно успокаивалась, ее рыдания перешли в тихие всхлипы.

— Хорошо, — сказал я. — Голова так голова. Давай считать.

Сарра подняла на меня глаза. Я стал загибать пальцы — медленно, вслух, как раскладывают на верстаке разобранный узел.

— Марк просит два болта. Не какие-нибудь — десятку, под крепеж промышленной панели. Векс в тот же день ставит в магистраль подержанные модули, снятые с чужой базы десять лет назад. Купленные у Копера, в обход Администратора, — то есть так, чтобы нигде не осталось записи. Марка видят у этих модулей. Ночью — взрыв. А наутро люди Векса роются в обломках. Не разбирают завал — ищут. Кусок за куском.

— Значит, там что-то было, — тихо сказала Сарра. Слезы у нее высохли; теперь она думала, и это было лучше слез. — Что-то, что Марк нашел раньше них.

— Или увидел то, чего видеть не должен был, — сказал я. И уперся в то, во что упирался весь день: — А дальше — стена. Все это — совпадения. Каждое по отдельности объясняется. Векс скажет: модернизация. Копер скажет: торговля. Орлан скажет: производственный случай, секция закрыта, ради всеобщей безопасности. И любой суд Дна — если бы на Дне был суд — встанет на их сторону, потому что их сторона и есть Дно.

— Доказательства, — глухо сказала Сарра.

— Доказательства лежат там, — я кивнул в сторону, где за переборками, за палубами, гнила аварийная секция. — В том, что люди Векса не успели найти. Если не успели.

Грета не обернулась от верстака. Но инструмент в ее руках замер.

— Вентиляцию третьего сектора после взрыва положено обследовать, — сказала она в пространство, ни к кому не обращаясь. — Повреждения, целостность магистрали. Работа как работа. Допуск у Администратора я выбить могу — на одного техника.

Она наконец повернула голову и посмотрела на меня своим единственным глазом.

— Но если тебя там прижмут люди Векса, Гром, — никакой допуск тебя не вытащит. Понимаешь, во что лезешь?

— Понимаю, — сказал я.

— Один ты не пойдешь, — Сарра поднялась с ящика. Голос у нее еще дрожал, но это уже была не дрожь горя.

— Допуск на одного, — сказал я. — Вдвоем нас завернут на первом же посту. А если не завернут — вдвоем мы вдвое заметнее.

Она хотела спорить — я видел, как сжались ее кулаки. Потом разжались.

— Тогда я выйду на смену за двоих, — сказала она. — Закрою твою выработку по квоте, чтобы никто не спросил, где техник Гром и почему его бур молчит. И, Гром… — она посмотрела мне в глаза, впервые за день прямо и долго. — Вернись. Я больше никого не могу отдать Глотке. Норма выбрана.

Так на Дне говорят «я боюсь за тебя». Другого языка у нас не было.

Я сидел рядом, чувствуя, как решимость крепнет во мне.

Грета права. Нужны доказательства.

Нужно понять, что искал Векс.

И какое отношение ко всему этому имел Марк.

Я найду ответы. Найду. Даже если для этого придется спуститься в самую гнилую трубу этого проклятого Дна.

Глава 4. Письмо о пыли

Вечером, когда Сарра, измученная горем, наконец уснула в их каморке, я сходил к единственному рабочему терминалу связи в общественном зале Купола.

Он стоял в углу, старый, поцарапанный, с вечно мерцающим экраном. Пользовались им редко — связь с поверхностью стоила целое состояние.

Отправить короткое текстовое сообщение — триста кредитов. Видеозвонок — три тысячи.

На «Тихой Гавани» кредитов не было, но Администратор исправно конвертировал арконитовые кристаллы по своему грабительскому курсу. Три крупных кристалла за письмо — почти половина моей дневной нормы в лучшие времена.

Я достал из потайного кармана комбинезона три синеватых кристалла, заработанных сегодня ремонтом фильтра.

Рука не дрогнула, когда я опустил их в приемный слот терминала.

Экран ожил, предлагая ввести адрес и текст.

Адресат: Лира Крест. Поверхность. Община Рептилоидов «Тихий Камень».

Я долго смотрел на мерцающий курсор, подбирая слова. Как рассказать ей о том, что произошло? Как объяснить весь этот ужас, эту безысходность Дна?

Нельзя.

Она живет там, наверху, пусть и в нищете, служанкой у ящеров, но под небом. Она не должна знать всей правды о том аде, в котором застрял ее брат.

Не должна знать о Марке. Это сломает ее.

Пальцы забегали по сенсорной клавиатуре.

«Лира, привет. У меня все по‑старому. Работаю. Дышу. Грета ворчит, Сарра держится. База стоит, хоть и ржавеет понемногу. Как ты там? Как Искра? Береги себя. Надеюсь, скоро смогу накопить на звонок. Обнимаю. Майкл».

Коротко. Сухо. Безэмоционально. Я не смог заставить набрать себя больше. Ложь во спасение.

Я нажал «Отправить».

Терминал пискнул, подтверждая отправку и списание кристаллов. Три дня работы в шахте улетели в пустоту, ради надежды, что это короткое сообщение дойдет до нее, что она прочтет его и улыбнется. Мысль о ней, о ее существовании там, наверху, была единственным светом в этой беспросветной тьме.

Ради нее я жил.

Ради нее я должен был выбраться отсюда.

На экране мигнул значок входящего сообщения.

От Лиры. Должно быть, отправлено пару дней назад — связь работала в обе стороны одинаково медленно и дорого.