banner
banner
banner
Привидения

Генрик Ибсен
Привидения

Пастор Мандерс. Я и не сужу ее. Я вас упрекаю.

Энгстран. А дозволено будет задать господину пастору один вопросец?

Пастор Мандерс. Спрашивайте.

Энгстран. Подобает ли человеку поднять павшего?

Пастор Мандерс. Само собой.

Энгстран. И подобает ли человеку держать свое чистосердечное слово?

Пастор Мандерс. Разумеется, но…

Энгстран. Вот как стряслась с ней беда из-за этого англичанина, а может, американца или русского, как их там знать? – так она и перебралась в город. Бедняжка спервоначалу-то отвертывалась было от меня и раз и два; ей все, вишь, красоту подавай, а у меня изъян в ноге. Господин пастор знает, как я раз отважился зайти в танцевальное заведение, где бражничали да, как говорится, услаждали свою плоть матросы, и хотел обратить их на путь истинный…

Фру Алвинг (у окна). Гм…

Пастор Мандерс. Знаю, Энгстран. Эти грубияны спустили вас с лестницы. Вы уже рассказывали мне об этом. Ваше увечье делает вам честь.

Энгстран. Я-то не величаюсь этим, господин пастор. Я только хотел сказать, что она пришла ко мне и призналась во всем с горючими слезами и скрежетом зубовным. И должен сказать, господин пастор, страсть мне жалко ее стало.

Пастор Мандерс. Так ли это, Энгстран? Ну, дальше?

Энгстран. Ну, я и говорю ей: американец твой гуляет по белу свету. А ты, Иоханна, говорю, пала и потеряла себя. Но Якоб Энгстран, говорю, твердо стоит на ногах. Я, то есть, так сказать, вроде как притчею с ней говорил, господин пастор.

Пастор Мандерс. Я понимаю. Продолжайте, продолжайте.

Энгстран. Ну вот, я и поднял ее и сочетался с ней законным браком, чтобы люди и не знали, как она там путалась с иностранцами.

Пастор Мандерс. В этом отношении вы прекрасно поступили. Я не могу только одобрить, что вы согласились взять деньги.

Энгстран. Деньги? Я? Ни гроша.

Пастор Мандерс (вопросительно глядя на фру Алвинг). Однако…

Энгстран. Ах да, погодите, вспомнил. У Иоханны, правда, водились какие-то деньжонки. Да о них я и знать не хотел. Я говорил, что это мамон, плата за грех – это дрянное золото… или бумажки – что там было?.. Мы бы их швырнули в лицо американцу, говорю, да он так и сгиб, пропал за морем, господин пастор.

Пастор Мандерс. Так ли, добрый мой Энгстран?

Энгстран. Да как же! Мы с Иоханной и порешили воспитать на эти деньги ребенка. И так и сделали. И я в каждом, то есть, гроше могу оправдаться.

Пастор Мандерс. Но это значительно меняет дело.

Энгстран. Вот как оно все было, господин пастор. И, смею сказать, я был настоящим отцом Регине, сколько сил хватало… Я ведь слабый.

Пастор Мандерс. Ну-ну, дорогой Энгстран…

Энгстран. Но, смею сказать, воспитал ребенка и жил с покойницей в любви и согласии, учил ее и держал в повиновении, как указано в писании. И никогда мне на ум не вспадало пойти к пастору да похвастаться, что вот, мол и я раз в жизни сделал доброе дело. Нет, Якоб Энгстран сделает да помалкивает. Оно, – что говорить! – не так-то часто, пожалуй, это с ним и бывает. И как придешь к пастору, так впору о грехах своих поговорить. Ибо скажу еще раз, что уже говорил: совесть-то не без греха.

Пастор Мандерс. Вашу руку, Якоб Энгстран.

Энгстран. Господи Иисусе, господин пастор?..

Пастор Мандерс. Без отговорок. (Пожимает ему руку.) Вот так!

Энгстран. И ежели я теперь усердно попрошу прощения у пастора…

Пастор Мандерс. Вы? Напротив, я должен просить у вас прощения…

Энгстран. Ой! Боже упаси!

Пастор Мандерс. Да, да. И я прошу от всего сердца. Простите, что я так несправедливо судил о вас. И дай бог, чтобы мне представился случай дать вам какое-нибудь доказательство моего искреннего сожаления и расположения к вам.

Энгстран. Господину пастору угодно было бы?..

Пастор Мандерс. С величайшим удовольствием.

Энгстран. Так вот как раз подходящее дело. На эти благословенные денежки, что я тут сколотил, затеял я основать в городе заведение для моряков.

Фру Алвинг. Разве?

Энгстран. Да, вроде приюта, так сказать. Сколько ведь соблазнов караулит бедного моряка, когда он на суше! А у меня в доме он был бы, как у отца родного, под призором.

Пастор Мандерс. Что вы на это скажете, фру Алвинг?

Фру Алвинг. Конечно, маловато у меня наличных, не на что развернуться, помоги господи! А кабы мне подали благодетельную руку помощи…

Пастор Мандерс. Да, да, мы еще поговорим об этом, обсудим. Ваш план мне весьма нравится. Но ступайте теперь и приготовьте все, что нужно, да зажгите свечи, чтобы поторжественнее было. И побеседуем, помолимся вместе, дорогой Энгстран. Теперь я верю, что вы как раз в подобающем настроении.

Энгстран. И мне так думается. Прощайте, сударыня, и благодарствуйте. Да берегите мою Регину. (Отирая слезу.) Дочка Иоханны покойницы, а вот, подите ж, словно приросла к моему сердцу. Да, так-то. (Кланяется и уходит в переднюю.)

Сцена третья.

Пастор Мандерс. Ну, что вы скажете, фру Алвинг? Дело получило совершенно иное истолкование.

Фру Алвинг. Да, действительно.

Пастор Мандерс. Видите, как осторожно приходится судить ближнего. Но зато и отрадно же убеждаться в своей ошибке. Что вы скажете?

Фру Алвинг. Я скажу: вы были и останетесь большим ребенком, Мандерс.

Пастор Мандерс. Я?

Фру Алвинг (положив ему обе руки на плечи). И еще скажу: мне от души хотелось бы обнять вас.

Пастор Мандерс (пятясь быстро назад). Нет, нет, господь с вами… такие желания…

Фру Алвинг (улыбаясь). Ну-ну, не бойтесь.

Пастор Мандерс (у стола). У вас иногда такая преувеличенная манера выражаться. Ну, теперь я прежде всего соберу и уложу все бумаги в сумку. (Укладывает бумаги.) Вот так. И до свидания. Глядите в оба, когда Освальд вернется. Я еще зайду к вам потом. (Берет шляпу и уходит в переднюю.)

Сцена четвертая.

Фру Алвинг (вздыхает, выглядывает в окно, прибирает кое-что в комнате, затем отворяет дверь в столовую, собираясь войти туда, но останавливается на пороге с подавленным криком). Освальд, ты все еще за столом?

Освальд (из столовой). Я докуривал сигару.

Фру Алвинг. Я думала, ты давно ушел гулять.

Освальд. В такую-то погоду? (Слышен звон стакана. Фру Алвинг, оставив дверь открытой, садится с работой на диванчик у окна. Из столовой). Это пастор Мандерс сейчас вышел?

Пастор Мандерс. Да, в приют пошел.

Освальд. Гм…

Опять слышно, как звякает графин о стакан.

Фру Алвинг (бросив в ту сторону озабоченный взгляд). Милый Освальд, тебе следует остерегаться этого ликера. Он такой крепкий.

Освальд. В сырую погоду это хорошо.

Фру Алвинг. Не придешь ли лучше сюда, ко мне?

Освальд. Там ведь нельзя курить.

Фру Алвинг. Сигару, ты знаешь, можно.

Освальд. Ну-ну, так приду. Только еще глоток… Ну вот. (Выходит из столовой с сигарой и затворяет за собой дверь. Короткая пауза.) А пастор где?

Фру Алвинг. Говорю же тебе, в приют ушел.

Освальд. Ах, да.

Фру Алвинг. Тебе бы не следовало так засиживаться за столом, Освальд.

Освальд (держа сигару за спиной). А если мне сидится, мама? (Ласкает и гладит ее.) Подумай, что это значит для меня – вернуться домой и сидеть за собственным мамочкиным столом, в мамочкиной комнате и смаковать чудесные мамочкины кушанья!

Фру Алвинг. Милый, милый мой мальчик!

Освальд (расхаживая по комнате с некоторым раздражением и покуривая). Да и чем мне тут заняться? Работать нельзя…

Фру Алвинг. Разве нельзя?

Освальд. В такую-то серую погоду? Солнце ни разу не проглянет за весь день. (Ходя взад и вперед.) Ах, это ужасно – сидеть без дела…

Фру Алвинг. Пожалуй, ты поторопился с решением вернуться домой.

Освальд. Нет, мама, так надо было.

Фру Алвинг, В десять раз лучше было бы отказаться от счастья видеть тебя здесь, нежели смотреть, как ты…

Освальд (останавливаясь перед ней). А скажи мне, мама, в самом ли деле для тебя такое большое счастье видеть меня здесь?

Фру Алвинг. Счастье ли это для меня!

Освальд (комкая газету). Мне кажется, тебе должно быть почти безразлично, есть ли я, нет ли меня на свете.

Фру Алвинг. И у тебя хватает духу сказать это матери, Освальд?

Освальд. Но жила же ты отлично без меня прежде.

Фру Алвинг. Да, жила, это правда.

Молчание. Сумерки медленно сгущаются. Освальд ходит по комнате. Сигару он положил.

Освальд (останавливаясь перед матерью). Мама, можно мне присесть к тебе на диванчик?

Фру Алвинг (давая ему место возле себя). Присаживайся, присаживайся, мой милый мальчик.

Освальд (садясь). Мне надо сказать тебе кое-что, мама.

Фру Алвинг (напряженно). Ну? Ну?

Освальд (вперив взор в пространство). Не под силу мне дольше выносить эту тяжесть.

Фру Алвинг. Да что же? Что с тобой?

Освальд (по-прежнему). Я никак не мог решиться написать тебе об этом, а когда вернулся…

Фру Алвинг (хватая его за руку). Освальд, в чем дело?

Освальд. И вчера и сегодня я всячески старался отогнать от себя эти мысли, махнуть на все рукой. Нет, не тут-то было.

 

Фру Алвинг (вставая). Теперь ты должен высказаться, Освальд!

Освальд (снова привлекает ее к себе на диван). Нет, сиди, сиди, и я попытаюсь сказать тебе… Я все жаловался на усталость с дороги…

Фру Алвинг. Ну да. Так что же?

Освальд. Но это не то. Не простая усталость.

Фру Алвинг (готова вскочить). Не болен же ты, Освальд!

Освальд (опять привлекая ее к себе). Сиди, мама, – и отнесись к этому спокойно. Я не болею – по-настоящему. Не в том смысле, как это вообще понимают. (Заламывая руки над головой.) Мама, я надломлен, разбит духовно… Мне больше не работать, мама, никогда! (Закрыв лицо руками, порывисто опускает голову на колени матери и рыдает.)

Фру Алвинг (бледная, дрожащая.) Освальд! Взгляни на меня. Нет, нет, не неправда.

Освальд (глядит на нее в полном отчаянии). Никогда не быть в состоянии работать! Никогда… никогда… Быть живым мертвецом! Мама, можешь ты себе представить такой ужас?

Фру Алвинг. Несчастный мой мальчик! Откуда же этот ужас?

Освальд (снова садится, выпрямляясь). Вот это-то и непостижимо. Я никогда не предавался никаким излишествам. Ни в каком смысле. Ты не думай, мама. Никогда этого я не делал.

Фру Алвинг. Я и не думаю, Освальд.

Освальд. И все-таки надо мной разразилось такое ужасное несчастье.

Фру Алвинг. Но это пройдет, мой дорогой, милый мальчик. Это простое переутомление и ничего больше. Поверь мне.

Освальд (удрученно). И я так думал вначале. Но это не то.

Фру Алвинг. Расскажи же мне все по порядку, все, все.

Освальд. Я и хочу.

Фру Алвинг. Когда ты начал это замечать?

Освальд. После того, как я в последний раз побывал дома и опять вернулся в Париж. Началось с ужаснейших головных болей, особенно в затылке. Мне как будто надевали на голову узкий железный обруч и завинчивали его на затылке.

Фру Алвинг. А затем?

Освальд. Сначала я думал, что это обыкновенный головные боли, которыми я так мучился в переходном возрасте.

Фру Алвинг. Да, да…

Освальд. Но скоро заметил, что это не то. Я больше не мог работать. Я собирался начать новую большую картину, но все мои способности как будто изменили мне, все силы иссякли, я не мог сосредоточить своих мыслей… все у меня путалось, в голове… мешалось. О, это было ужасное состояние! Наконец я послал за доктором – и от него узнал, в чем дело.

Фру Алвинг. То есть?

Освальд. Это был один из тамошних докторов. Мне пришлось подробно рассказать ему, что я чувствовал и ощущал, а он затем задал мне целый ряд вопросов, которые сначала показались мне совершенно не идущими к делу. Я не понимал, куда он гнет…

Фру Алвинг. Ну?

Освальд. Наконец он изрек: вы уже родились с червоточиной в сердцевине. Он именно так и выразился: «vermoulu».

Фру Алвинг (напряженно). Что же он хотел сказать этим?

Освальд. Я тоже не понял и попросил высказаться яснее. И тогда этот старый циник сказал… (Сжимая кулаки.) О!..

Фру Алвинг. Что он сказал?

Освальд. Он сказал: грехи отцов падают на детей.

Фру Алвинг (медленно встает). Грехи отцов…

Освальд. Я чуть не ударил его по лицу.

Фру Алвинг (отходит в сторону). Грехи отцов…

Освальд (с усталой улыбкой). Да, как тебе нравится! Разумеется, я стал уверять его, что ни о чем подобном здесь не может быть и речи. Но ты думаешь, он сдался? Нет, стоял на своем, и только когда я показал ему твои письма и перевел все те места, где говорилось об отце…

Фру Алвинг. Ну?..

Освальд… тогда ему, конечно, пришлось согласиться, что он ошибся, и я узнал истинную правду, непостижимую правду. Мне не следовало предаваться этой веселой, беззаботной жизни наравне со своими товарищами. Я был физически слишком слаб для этого. Итак, сам виноват!

Фру Алвинг. Освальд! Нет! Не верь этому!

Освальд. Другого объяснения нет, сказал он. Вот что ужасно. Погубить себя безвозвратно, на всю жизнь, по собственному легкомыслию! И все мои планы, задачи… Не сметь и думать о них – не быть в состоянии думать о них! О, если бы только можно было начать жизнь сначала, стереть всякий след того, что было! (Бросается на диван ничком. Фру Алвинг молча, ломая руки и борясь с собой, ходит по комнате. Освальд немного погодя приподнимается на локте и глядит на мать.) Если бы еще это было наследственное – делать нечего. Но это!.. Таким позорным, бессмысленным, легкомысленным образом разрушить собственное счастье, собственное здоровье, загубить все свое будущее, всю жизнь свою!..

Фру Алвинг. Нет, нет, мой дорогой, милый мальчик! Это невозможно. (Наклоняясь над ним.) Положение твое не так безнадежно, как ты думаешь.

Освальд. Ах, ты не знаешь… (Вскакивая.) И вдобавок еще причинить тебе такое ужасное горе! Сколько раз я готов был желать и надеяться, что ты, в сущности, не очень-то нуждаешься во мне.

Фру Алвинг. Я! Освальд? Когда ты мой единственный сын… единственное мое сокровище… единственное, чем я дорожу на свете!..

Освальд (схватывая ее за обе руки, целует их). Да, да, я вижу, вижу. Когда я дома, я вижу это. И это мне всего тяжелее. Но теперь ты все знаешь. И мы больше не будем говорить об этом сегодня. Я не могу подолгу думать об этом… (Отходя в сторону.) Дай мне чего-нибудь выпить, мама.

Фру Алвинг. Выпить? Чего же ты хочешь?

Освальд. Все равно. Найдется у тебя холодный пунш?

Фру Алвинг. Но, милый Освальд!

Освальд. Ну, мама, не спорь. Пожалуйста. Надо же мне чем-нибудь заглушить эти грызущие мысли. (Идет на веранду.) И вдобавок – эта темнота здесь. (Фру Алвинг дергает за сонетку.) И этот беспрерывный дождь. Так может тянуться недели, месяцы. Ни единого проблеска солнца. Я не припомню, чтобы хоть раз видел здесь солнце за все мои наезды домой.

Фру Алвинг. Освальд… ты думаешь уехать от меня?

Освальд. Гм… (Тяжело переводя дух.) Я ни о чем не думаю. Не могу ни о чем думать. (Глухо.) Приходится отложить попечение.

Сцена пятая.

Регина. Звонили, сударыня?

Фру Алвинг. Да, сюда надо лампу.

Регина. Сейчас. Я уже зажгла. (Уходит.)

Фру Алвинг (подходя к Освальду). Освальд, не скрывай от меня ничего.

Освальд. Я и не скрываю, мама. (Идя к столу.) Мне кажется, я уже достаточно сказал тебе.

Регина вносит зажженную лампу и ставит ее на стол.

Фру Алвинг. Слушай, Регина, принеси-ка нам полбутылки шампанского.

Регина. Хорошо, сударыня. (Уходит.)

Освальд (обнимая мать за голову). Вот как. Я знал, что мама не заставит меня изнывать от жажды.

Фру Алвинг. Да, мой бедный, милый мальчик. Разве я могу в чем-нибудь отказать тебе?

Освальд (оживясь). Это правда, мама? Ты это серьезно говоришь?

Фру Алвинг. Что именно?

Освальд. Что ты ни в чем не можешь мне отказать.

Фру Алвинг. Но, дорогой Освальд…

Освальд. Тсс!

Регина (приносит поднос с полбутылкой шампанского и двумя бокалами и ставит его на стол). Откупорить?

Освальд. Нет, спасибо, я сам.

Регина уходит.

Сцена шестая.

Фру Алвинг (садясь к столу). Что ты имел в виду, спрашивая, правда ли, что я не откажу тебе ни в чем?

Освальд (откупоривая бутылку). Сначала выпьем бокал, другой. (Пробка хлопает, он наливает один бокал и хочет налить второй.)

Фру Алвинг (прикрывая бокал рукой). Нет, мне не надо.

Освальд. Ну, так я налью еще себе! (Осушает бокал, снова наливает и осушает, затем садится к столу.)

Фру Алвинг (выжидательно). Ну?

Освальд (не глядя на нее). Слушай, скажи, мне показалось за столом, что вы с пастором какие-то странные… гм… такие молчаливые.

Фру Алвинг. Ты заметил?

Освальд (после короткой паузы). Да. Гм… Скажи мне, как тебе нравится Регина?

Фру Алвинг. Как она мне нравится?

Освальд. Да. Правда, она чудесная?

Фру Алвинг. Милый Освальд, ты не знаешь ее так близко, как я…

Освальд. Ну?

Фру Алвинг. Регина, к сожалению, слишком долго жила у своих родителей. Мне следовало бы взять ее к себе пораньше.

Освальд. Да, но разве она не прелесть? (Наливает себе шампанского.)

Фру Алвинг. У Регины много недостатков, и крупных…

Освальд. Ну что ж из этого?

Фру Алвинг. Но все-таки я люблю ее. И я в ответе за нее. Я ни за что на свете не хотела бы, чтобы с нею что-нибудь случилось.

Освальд (вскакивая). Мама, в Регине все мое спасение!

Фру Алвинг (вставая). В каком смысле?

Освальд. Я не могу, не в силах нести эту муку один.

Фру Алвинг. А мать? Она не может тебе помочь?

Освальд. Я и сам так думал сначала. Потому и вернулся к тебе. Но ничего не выходит, так нельзя. Вижу, мне здесь не выдержать.

Фру Алвинг. Освальд!

Освальд. Мне нужна иная жизнь, мама. И потому я должен уехать от тебя. Я не хочу, чтобы ты мучилась из-за меня.

Фру Алвинг. Несчастный мой мальчик! О! Но хоть пока ты болен, Освальд!..

Освальд. Ах, если бы только одна эта болезнь, я бы остался у тебя, мама. Ты ведь мой первый друг в мире.

Фру Алвинг. Не правда ли, Освальд!

Освальд (беспокойно бродя по комнате). Но все эти муки – угрызения совести, раскаяние… и этот безграничный, смертельный страх… Этот невыносимый ужас…

Фру Алвинг (следуя за ним). Ужас? Какой ужас? Что ты говоришь!

Освальд. Не расспрашивай. Я сам не знаю. Не могу объяснить. (Фру Алвинг идет направо и звонит.) Что ты хочешь?

Фру Алвинг. Хочу, чтобы мой мальчик развеселился. Не бродил бы тут со своими думами. (Вошедшей Регине.) Еще шампанского. Целую бутылку.

Регина уходит.

Освальд. Мама!

Фру Алвинг. Ты думаешь, мы не умеем жить тут в деревне?

Освальд. Ну разве она не прелесть? Как сложена! И так и пышет здоровьем.

Фру Алвинг (садясь к столу). Садись, Освальд, и поговорим спокойно.

Освальд (тоже садясь к столу). Ты, видно, не знаешь, мама, что я виноват перед Региной и должен загладить свою вину.

Фру Алвинг. Ты?

Освальд. Или свою необдуманность, если хочешь. Вполне невинную, впрочем. В последний мой приезд домой…

Фру Алвинг. Да?

Освальд… она все расспрашивала меня о Париже, и я рассказывал ей о том, о сем. И помню, раз сказал ей: «А тебе самой хотелось бы побывать там?»

Фру Алвинг. Ну?

Освальд. Она вся вспыхнула и ответила, что, конечно, очень бы хотелось. А я и скажи ей: «Ну, мы это как-нибудь устроим»… или что-то в этом роде.

Фру Алвинг. Дальше?

Освальд. Потом, разумеется, я позабыл обо всем. Но вот третьего дня спрашиваю ее, рада ли она, что я остаюсь тут так надолго…

Фру Алвинг. Ну?

Освальд. А она как-то странно посмотрела на меня и говорит: «А как же моя поездка в Париж?»

Фру Алвинг. Ее поездка!

Освальд. И вот я стал ее расспрашивать и узнал, что она приняла мои слова всерьез и только все и мечтала об этом. Начала даже учиться по-французски…

Фру Алвинг. Так вот зачем…

Освальд. Мама, когда я увидал перед собой эту чудесную, красивую, свежую девушку, – прежде я как-то не обращал на нее особого внимания, – а тут, когда она стояла передо мной, словно готовая раскрыть мне свои объятья…

Фру Алвинг. Освальд!

Освальд… во мне вдруг точно сверкнуло: в ней все твое спасение! Потому что я увидел, что в ней столько жизнерадостности.

Рейтинг@Mail.ru