banner
banner
banner
Привидения

Генрик Ибсен
Привидения

Фру Алвинг (быстро встает) Регину!

Пастор Мандерс… то вам не следует противиться.

Фру Алвинг. Ну, нет, как раз воспротивлюсь. Да и кроме того… Регина получает место в приюте.

Пастор Мандерс. Но вы рассудите, он все-таки отец ей.

Фру Алвинг. О, я лучше знаю, каким он был ей отцом. Нет, насколько это зависит от меня, она никогда к нему не вернется.

Пастор Мандерс (вставая). Но, дорогая фру Алвинг, не волнуйтесь так. Право, прискорбно, что вы с таким предубеждением относитесь к столяру Энгстрану. Вы даже как будто испугались…

Фру Алвинг (спокойнее). Как бы там ни было, я взяла Регину к себе, у меня она и останется. (Прислушиваясь.) Тсс… довольно, дорогой пастор Мандерс, не будем больше говорить об этом. (Сияя радостью.) Слышите? Освальд идет по лестнице. Теперь займемся им одним!

Сцена четвертая.

ОСВАЛЬД АЛВИНГ, в легком пальто, со шляпой в руке, покуривая длинную пенковую трубку, входит из дверей налево.

Освальд (останавливаясь у дверей). Извините, я думал, что вы в конторе. (Подходя ближе.) Здравствуйте, господин пастор!

Пастор Мандерс (пораженный). А!.. Это удивительно!..

Фру Алвинг. Да, что вы скажете о нем, пастор Мандерс?

Пастор Мандерс. Я скажу… скажу… Нет, да неужели в самом деле?..

Освальд. Да, да, перед вами действительно тот самый блудный сын, господин пастор.

Пастор Мандерс. Но, мой дорогой молодой друг…

Освальд. Ну, добавим: вернувшийся домой.

Фру Алвинг. Освальд намекает на то время, когда вы так противились его намерению стать художником.

Пастор Мандерс. Глазам человеческим многое может казаться сомнительным, что потом все-таки… (Пожимает Освальду руку.) Ну, добро пожаловать, добро пожаловать! Но, дорогой Освальд… Ничего, что я называю вас так запросто?

Освальд. А как же иначе?

Пастор Мандерс. Хорошо. Так вот я хотел сказать вам, дорогой Освальд, – вы не думайте, что я безусловно осуждаю сословие художников. Я полагаю, что и в этом кругу многие могут сохранить свою душу чистою.

Освальд. Надо надеяться, что так.

Фру Алвинг (вся сияя). Я знаю одного такого, который остался чист и душой и телом. Взгляните на него только, пастор Мандерс!

Освальд (бродит по комнате). Ну-ну, мама, оставим это.

Пастор Мандерс. Да, действительно, этого нельзя отрицать. И вдобавок вы начали уже создавать себе имя. Газеты часто упоминали о вас, и всегда весьма благосклонно. Впрочем, в последнее время что-то как будто замолкли.

Освальд (около цветов). Я в последнее время не мог столько работать.

Фру Алвинг. И художнику надо отдохнуть.

Пастор Мандерс. Могу себе представить. Да и подготовиться надо, собраться с силами для чего-нибудь крупного.

Освальд. Мама, мы скоро будем обедать?

Фру Алвинг. Через полчаса. Аппетит у него, слава богу, хороший.

Пастор Мандерс. И к куренью тоже.

Освальд. Я нашел наверху отцовскую трубку, и вот…

Пастор Мандерс. Так вот отчего!

Фру Алвинг. Что такое?

Пастор Мандерс. Когда Освальд вошел сюда с этой трубкой в зубах, точно отец его встал передо мной, как живой!

Освальд. В самом деле?

Фру Алвинг. Ну как вы можете говорить это! Освальд весь в меня.

Пастор Мандерс. Да, но вот эта черта около углов рта, да и в губах есть что-то такое, ну две капли воды – отец. По крайней мере, когда курит.

Фру Алвинг. Совсем не нахожу. Мне кажется, в складке рта у Освальда скорее что-то пасторское.

Пастор Мандерс. Да, да. У многих из моих собратьев подобный склад рта.

Фру Алвинг. Но оставь трубку, дорогой мальчик. Я не люблю, когда здесь курят.

Освальд (повинуясь). С удовольствием. Я только так, попробовать вздумал, потому что я уже раз курил из нее, в детстве.

Фру Алвинг. Ты?

Освальд. Да, я был совсем еще маленьким. И, помню, пришел раз вечером в комнату к отцу. Он был такой веселый…

Фру Алвинг. О, ты ничего не помнишь из того времени.

Освальд. Отлично помню. Он взял меня к себе на колени и заставил курить трубку. Кури, говорит, мальчуган, кури хорошенько. И я курил изо всех сил, пока совсем не побледнел и пот не выступил у меня на лбу. Тогда он захохотал от всей души.

Пастор Мандерс. Гм… крайне странно.

Фру Алвинг. Ах, Освальду это все только приснилось.

Освальд. Нет, мама, вовсе не приснилось. Еще потом, – неужели же ты этого не помнишь? – ты пришла и унесла меня в детскую. Мне там сделалось дурно, а ты плакала… Папа часто проделывал такие штуки?

Пастор Мандерс. В молодости он был большой весельчак.

Освальд. И все-таки успел столько сделать за свою жизнь. Столько хорошего, полезного. Он умер ведь далеко не старым.

Пастор Мандерс. Да, вы унаследовали имя поистине деятельного и достойного человека, дорогой Освальд Алвинг. И, надо надеяться, его пример воодушевит вас…

Освальд. Пожалуй, должен был бы воодушевить.

Пастор Мандерс. Во всяком случае, вы прекрасно сделали, что вернулись домой ко дню чествования его памяти.

Освальд. Меньше-то я уж не мог сделать для отца.

Фру Алвинг. А всего лучше с его стороны то, что он согласился погостить у меня подольше!

Пастор Мандерс. Да, я слышал, вы останетесь тут на всю зиму.

Освальд. Я остаюсь здесь на неопределенное время, господин пастор… А-а, как чудесно все-таки вернуться домой!

Фру Алвинг (сияя). Да, не правда ли?

Пастор Мандерс. (глядя на него с участием). Вы рано вылетели из родного гнезда, дорогой Освальд.

Освальд. Да. Иногда мне сдается, не слишком ли рано.

Фру Алвинг. Ну вот! Для настоящего, здорового мальчугана это хорошо. Особенно, если он единственный сын. Такого нечего держать дома под крылышком у мамаши с папашей. Избалуется только.

Пастор Мандерс. Ну, это еще спорный вопрос, фру Алвинг. Родительский дом есть и будет самым настоящим местопребыванием для ребенка.

Освальд. Вполне согласен с пастором.

Пастор Мандерс. Возьмем хотя вашего сына. Ничего, что говорим при нем… Какие последствия имели это для него? Ему лет двадцать шесть-двадцать семь, а он до сих пор еще не имел случая узнать, что такое настоящий домашний очаг.

Освальд. Извините, господин пастор, тут вы ошибаетесь.

Пастор Мандерс. Да? Я полагал, что вы вращались почти исключительно в кругу художников.

Освальд. Ну да.

Пастор Мандерс. И главным образом в кругу молодежи.

Освальд. И это так.

Пастор Мандерс. Но, я думаю, у большинства из них нет средств жениться и обзавестись домашним очагом.

Освальд. Да, у многих из них не хватает средств жениться, господин пастор.

Пастор Мандерс. Вот-вот, это-то я и говорю.

Освальд. Но это не мешает им иметь домашний очаг. И некоторые из них имеют настоящий и очень уютный домашний очаг.

Фру Алвинг, с напряженным вниманием следившая за разговором, молча кивает головой.

Пастор Мандерс. Я говорю не о холостом очаге. Под очагом я разумею семью, жизнь в лоне семьи, с женой и детьми.

Освальд. Да, или с детьми и матерью своих детей.

Пастор Мандерс (вздрагивает, всплескивает руками). Но боже милосердный!

Освальд. Что?

Пастор Мандерс. Жить – с матерью своих детей!

Освальд. А, по-вашему, лучше бросить мать своих детей?

Пастор Мандерс. Так вы говорите о незаконных связях? О так называемых «диких» браках?

Освальд. Ничего особенно дикого я никогда не замечал в таких сожительствах.

Пастор Мандерс. Но возможно ли, чтобы сколько-нибудь воспитанный человек или молодая женщина согласились на такое сожительство, как бы у всех на виду?

Освальд. Да что же им делать? Бедный молодой художник, бедная молодая девушка… Жениться – дорого. Что же им остается делать?

Пастор Мандерс. Что им остается делать? А вот я вам скажу, господин Алвинг, что им делать. С самого начала держаться подальше друг от друга – вот что!

Освальд. Ну, такими речами вы не проймете молодых, горячих, страстно влюбленных людей.

Фру Алвинг. Разумеется, не проймете.

Пастор Мандерс (продолжая). И как это власти терпят подобные вещи! Допускают, что это творится открыто! (Останавливаясь перед фру Алвинг.) Ну вот, не имел ли я основания опасаться за вашего сына? В таких кругах, где безнравственность проявляется столь открыто, где она признается как бы в порядке вещей…

Освальд. Позвольте вам сказать, господин пастор. Я постоянно бывал по воскресеньям в двух-трех таких «неправильных» семьях…

Пастор Мандерс. И еще по воскресеньям!

Освальд. Тогда-то и надо развлечься. Но я ни разу не слыхал там ни единого неприличного выражения, не говоря уже о том, чтобы быть свидетелем чего-нибудь безнравственного. Нет, знаете, где и когда я наталкивался на безнравственность, бывая в кругах художников?

Пастор Мандерс. Нет, слава богу, не знаю.

Освальд. Так я позволю себе сказать вам это. Я наталкивался на безнравственность, когда к нам наезжал кто-нибудь из наших почтенных земляков, образцовых мужей, отцов семейства, и оказывал нам, художникам, честь посетить нас в наших скромных кабачках. Вот тогда-то мы могли наслушаться! Эти господа рассказывали нам о таких местах и о таких вещах, какие нам и во сне не снились.

 

Пастор Мандерс. Как?! Вы станете утверждать, что почтенные люди, наши земляки…

Освальд. А вы разве никогда не слыхали от этих почтенных людей, побывавших в чужих краях, рассказов о все возрастающей безнравственности за границей?

Пастор Мандерс. Ну, конечно…

Фру Алвинг. И я тоже слышала.

Освальд. И можете спокойно поверить им на слово. Среди них попадаются настоящие знатоки. (Хватаясь за голову.) О! Так забрасывать грязью ту прекрасную, светлую, свободную жизнь!

Фру Алвинг. Не надо так волноваться, Освальд. Тебе вредно.

Освальд. Да, правда твоя. Не полезно… Все эта проклятая усталость, знаешь. Так я пойду пройдусь немножко до обеда. Извините, господин пастор. Вы уж не посетуйте на меня, – это так на меня нашло. (Уходит во вторую дверь направо.)

Сцена пятая.

Фру Алвинг. Бедный мой мальчик!

Пастор Мандерс. Да, уж можно сказать. До чего дошел! (Фру Алвинг молча смотрит на него. Пастор ходит взад и вперед.) Он назвал себя блудным сыном! Да, увы, увы! (Фру Алвинг по-прежнему молча смотрит на него.) А вы что на это скажете?

Фру Алвинг. Скажу, что Освальд был от слова до слова прав.

Пастор Мандерс (останавливается). Прав?! Прав!.. Держась подобных воззрений!

Фру Алвинг. Я в своем уединении пришла к таким же воззрениям, господин пастор. Но у меня все не хватало духу затрагивать такие темы. Так вот теперь мой сын будет говорить за меня.

Пастор Мандерс. Вы достойны сожаления, фру Алвинг. Но теперь я должен обратиться к вам с серьезным увещанием. Теперь перед вами не ваш советчик и поверенный, не старый друг ваш и вашего мужа, а духовный отец, каким я был для вас в самую безумную минуту вашей жизни.

Фру Алвинг. И что же скажет мне мой духовный отец?

Пастор Мандерс. Прежде всего я освежу вашу память. Момент самый подходящий. Завтра минет десять лет, как умер ваш муж. Завтра будет открыт памятник покойному. Завтра я буду говорить речь перед лицом всего собравшегося народа… Сегодня же обращу свою речь к вам одной.

Фру Алвинг. Хорошо, господин пастор, говорите.

Пастор Мандерс. Помните ли вы, что всего лишь через какой-нибудь год после свадьбы вы очутились на краю пропасти? Бросили свой дом и очаг, бежали от своего мужа… Да, фру Алвинг, бежали, бежали и отказались вернуться, несмотря на все его мольбы!

Фру Алвинг. А вы забыли, как бесконечно несчастна была я в первый год замужества?

Пастор Мандерс. Ах, ведь в этом как раз и сказывается мятежный дух, в этих требованиях счастья здесь, на земле! Какое право имеем мы, люди, на счастье? Нет, фру Алвинг, мы обязаны исполнять сой долг. И ваш долг был – оставаться верной тому, кого вы избрали раз и навсегда и с кем были связаны священными узами.

Фру Алвинг. Вам хорошо известно, какую жизнь вел Алвинг в то время, какому разгулу он предавался?

Пастор Мандерс. Мне очень хорошо известно, какие слухи ходили о нем. И я как раз меньше всех могу одобрить его поведение в молодости, если вообще верить слухам. Но жена не поставлена судьей над мужем. Ваша обязанность была смиренно нести крест, возложенный на вас высшей волей. А вы вместо того возмутились и сбросили с себя этот крест, покинули споткнувшегося, которому должны были служить опорой, и поставили на карту свое доброе имя, да чуть не погубили вдобавок доброе имя других.

Фру Алвинг. Других? Другого – хотите вы сказать.

Пастор Мандерс. С вашей стороны было в высшей степени безрассудно искать убежища у меня.

Фру Алвинг. У нашего духовного отца? У друга нашего дома?

Пастор Мандерс. Больше всего поэтому. Да, благодарите создателя, что у меня достало твердости… что мне удалось отвратить вас от ваших неразумных намерений и что господь помог мне вернуть вас на путь долга, к домашнему очагу и к законному супругу.

Фру Алвинг. Да, пастор Мандерс, это бесспорно сделали вы.

Пастор Мандерс. Я был только ничтожным орудием в руках всевышнего. И разве не на благо вам и всей вашей последующей жизни удалось мне склонить вас тогда подчиниться долгу? Разве не сбылось все, как я предсказывал? Разве Алвинг не отвернулся от всех своих заблуждений, как и подобает мужу? Не жил с тех пор и до конца дней своих безупречно, в любви и согласии с вами? Не стал ли истинным благодетелем для своего края и не возвысил ли и вас своей помощницей во всех своих предприятиях? Достойной, дельной помощницей – да, мне известно это, фру Алвинг. Я должен воздать вам эту хвалу. Но вот я дошел до второго крупного проступка в вашей жизни.

Фру Алвинг. Что вы хотите этим сказать?

Пастор Мандерс. Как некогда пренебрегли вы обязанностями супруги, так затем пренебрегли и обязанностями матери.

Фру Алвинг. А!..

Пастор Мандерс. Вы всегда были одержимы роковым духом своеволия. Ваши симпатии были на стороне безначалия и беззакония. Вы никогда не хотели терпеть никаких уз. Не глядя ни на что, без зазрения совести вы стремились сбросить с себя всякое бремя, как будто нести или не нести его зависело от вашего личного усмотрения. Вам стало неугодно дольше исполнять обязанности матери – и вы ушли от мужа; вас тяготили обязанности матери – и вы сдали своего ребенка на чужие руки.

Фру Алвинг. Правда, я это сделала.

Пастор Мандерс. Вот зато и стали для него чужой.

Фру Алвинг. Нет, нет, не стала!

Пастор Мандерс. Стали. Должны были стать. И каким вы обрели его вновь? Ну рассудите хорошенько, фру Алвинг. Вы много прегрешили пред своим мужем – и сознаетесь теперь в этом, воздвигая ему памятник. Сознайте же свою вину и перед сыном. Еще, может быть, не поздно вернуть его на путь истины. Обратитесь сами и спасите в нем, что еще можно спасти. Да. (Поднимая указательный палец.) Воистину вы многогрешная мать, фру Алвинг! Я считаю своим долгом высказать вам это.

Фру Алвинг (медленно, с полным самообладанием). Итак, вы сейчас высказались, господин пастор, а завтра посвятите памяти моего мужа публичную речь. Я завтра говорить не буду. Но теперь и мне хочется поговорить с вами немножко, как вы сейчас говорили со мной.

Пастор Мандерс. Естественно: вы желаете сослаться на смягчающие обстоятельства…

Фру Алвинг. Нет. Я просто буду рассказывать.

Пастор Мандерс. Ну?..

Фру Алвинг. Все это, что вы сейчас говорили мне о моем муже, о нашей совместной жизни после того, как вам удалось, по вашему выражению, вернуть меня на путь долга… все это вы не наблюдали сами. С того самого момента вы, наш друг и постоянный гость, больше не показывались в нашем доме.

Пастор Мандерс. Да вы сейчас же после этого переехали из города.

Фру Алвинг. Да, и вы ни разу не заглянули к нам сюда все время, пока был жив мой муж. Только дела заставили вас затем посещать меня, когда вы взяли на себя хлопоты по устройству приюта…

Пастор Мандерс (тихо, нерешительно). Элене… если это упрек, то я просил бы вас принять в соображение…

Фру Алвинг…Ваше положение, звание. Да. И еще то, что я была женщиной, убегавшей от своего мужа. От подобных взбалмошных особ надо вообще держаться как можно дальше.

Пастор Мандерс. Дорогая… фру Алвинг, вы уж чересчур преувеличиваете.

Фру Алвинг. Да, да, да, пусть будет так. Я только хотела вам сказать, что суждение свое о моей семейной жизни вы с легким сердцем основываете на ходячем мнении.

Пастор Мандерс. Ну, положим; так что же?

Фру Алвинг. А вот сейчас я расскажу вам всю правду, Мандерс. Я поклялась себе, что вы когда-нибудь да узнаете ее. Вы один!

Пастор Мандерс. В чем же заключается эта правда?

Фру Алвинг. В том, что мой муж умер таким же беспутным, каким он прожил всю свою жизнь.

Пастор Мандерс (хватаясь за спинку стула). Что вы говорите!..

Фру Алвинг. Умер на девятнадцатом году супружеской жизни таким же распутным или, по крайней мере, таким же рабом своих страстей, каким был и до того, как вы нас повенчали.

Пастор Мандерс. Так заблуждения юности, некоторые уклонения с пути… кутежи, если хотите, вы называете распутством!

Фру Алвинг. Так выражался наш домашний врач.

Пастор Мандерс. Я просто не понимаю вас.

Фру Алвинг. И не нужно.

Пастор Мандерс. У меня прямо голова кругом идет… Вся ваша супружеская жизнь, эта долголетняя совместная жизнь с вашим мужем была, значит, не что иное, как пропасть, замаскированная пропасть.

Фру Алвинг. Именно. Теперь вы знаете это.

Пастор Мандерс. С этим… с этим я не скоро освоюсь. Я не в силах постичь… Да как же это было возможно?.. Как могло это оставаться скрытым от людей?

Фру Алвинг. Я вела ради этого неустанную борьбу изо дня в день. Когда у нас родился Освальд, Алвинг как будто остепенился немного. Но не надолго. И мне пришлось бороться еще отчаяннее, бороться не на жизнь, а на смерть, чтобы никто никогда не узнал, что за человек отец моего ребенка. К тому же вы ведь знаете, какой он был с виду привлекательный человек, как всем нравился. Кому бы в голову пришло поверить чему-нибудь дурному о нем? Он был из тех людей, которые, что ни сделай, не упадут в глазах окружающих. Но вот, Мандерс, надо вам узнать и остальное… Потом дошло и до самой последней гадости.

Пастор Мандерс. Еще хуже того, что было?

Фру Алвинг. Я сначала смотрела сквозь пальцы, хотя и знала прекрасно, что творилось тайком от меня вне дома. Когда же этот позор вторгнулся в эти стены…

Пастор Мандерс. Что вы говорите! Сюда?

Фру Алвинг. Да, сюда, в наш собственный дом. Вон там (указывая пальцем на первую дверь направо), в столовой, я впервые узнала об этом. Я прошла туда за чем-то, а дверь оставила непритворенной. Вдруг слышу, наша горничная входит на веранду из сада полить цветы…

Пастор Мандерс. Ну, ну?..

Фру Алвинг. Немного погодя слышу, и Алвинг вошел, что-то тихонько сказал ей, и вдруг… (С нервным смехом.) О, эти слова и до сих пор отдаются у меня в ушах – так раздирающе и вместе с тем так нелепо!.. Я услыхала, как горничная шепнула: «Пустите меня, господин камергер, пустите же!»

Пастор Мандерс. Какое непозволительное легкомыслие! Но все же не более чем легкомыслие, фру Алвинг. Поверьте!

Фру Алвинг, Я скоро узнала, чему надо было верить. Камергер добился-таки от девушки своего… И эта связь имела последствия, пастор Мандерс.

Пастор Мандерс (как пораженный громом). И все это здесь, в доме! В этом доме!

Фру Алвинг. Я много вынесла в этом доме. Чтобы удерживать его дома по вечерам… и по ночам, мне приходилось составлять ему компанию, участвовать в тайных попойках у него наверху… Сидеть с ним вдвоем, чокаться, пить, выслушивать его непристойную, бессвязную болтовню, потом чуть не драться с ним, чтобы стащить его в постель…

Пастор Мандерс (потрясенный). И вы могли сносить все это!

Фру Алвинг. Я сносила все это ради моего мальчика. Но когда прибавилось это последнее издевательство, когда моя собственная горничная… тогда я поклялась себе: пора этому положить конец! И я взяла власть в свои руки, стала полной госпожой в доме – и над ним и надо всеми… Теперь у меня было в руках оружие против него, он не смел и пикнуть. И вот тогда-то я и отослала Освальда. Ему шел седьмой год, он начал замечать, задавать вопросы, как все дети. Я не могла этого вынести, Мандерс. Мне казалось, что ребенок вдыхает в этом доме заразу с каждым глотком воздуха. Теперь вы понимаете также, почему он ни разу не переступал порога родительского дома, пока отец его был жив. Никто не знает, чего мне это стоило.

Рейтинг@Mail.ru