Гена Руднев Постремус

— Сегодня без капучинно. — сказал Иван и закрыл дверь.

В ушах стоял непрерывный гул. Он смотрел на пустую улицу и чувствовал холод внутри. Не от погоды. А от пустоты города, в котором жизнь не должна замирать. Ни на секунду.

Что-то случилось. Что-то необъяснимое.

Иван свернул на проспект и замер.

Упавший пассажирский самолет маячит на горизонте. Он был огромный. Самолет регионального направления лежит в дребезгах по среди девятиэтажек и хрущевок. На этом фоне он казался чудовищно, невозможным большим. Его разорвало на две части. Передняя лежала на дороге, смяв асфальт и разбросав обломки на десятки метров вокруг. Задняя задралась вверх, открыв рваный срез металла, проводов, изоляции. Крыло зацепило крышу пятиэтажки и часть дома был снесёна. Некоторые балконы висел на арматуре. Просвечивались квартиры чужих людей. И все это кошмарное действие горел.

Горело топливо, двигатели. Огонь был оранжевый, яркий. Чёрный дым поднимался над перекрёстком: густой, маслянистый, тягучий. Он уходил в серое небо и там же растворялся.

Иван стоял и смотрел. Его ноги как будто приросли к асфальту. Руки повисли вдоль тела. Он стоял и смотрел, и мир вокруг него сузился до одной единственной картинки, которую мозг отказывался принимать. Ни сирен, ни криков, ни пожарных. Только треск пламени вдалеке. Только собачий лай вокруг. Только он и упавший самолет вдалеке.

— Упал самолет, а я даже не услышал этого? — говорит вслух Иван, с дрожью в голосе. — Не проснулся от взрыва ночью? Быть не может...

А потом пришёл страх. Он ударил сразу, как током. Откуда-то изнутри, из-под рёбер, поднялась волна ледяного, животного ужаса и захлестнула с головой. Сердце рванулось и забилось где-то в горле. Дыхание перехватило. Тело вспотело.

Он испугался и убежал. Куда его глаза глядят. Куда страх гнал его. Бежал, не разбирая дороги. Ноги сами несли его по дороге, по лужам, по грязи. Прочь.

Город летел мимо него. Такой смазанный, дёрганый, размытый.

Светофоры на перекрёстке работали по своему таймеру, но никто не остановится. Никто не поедет. Иван пробегает на красный, даже не взглянув по сторонам. Какая разница, если машин нет.

Детская коляска стояла на тротуаре. Одна, без движения. Иван споткнулся взглядом об эту коляску и чуть не упал. Что-то внутри сжалось. Он побежал дальше.

И ветер гнал его подальше от самолета, как будто помогая ему, как будто приняло его за облако, которое нужно гнать.

Иван не знал, сколько бежал. Минуту? Пять? Десять? Точно долго. Адреналин зашкаливал в нем. Время потеряло смысл. Остался только стук сердца в ушах, только хриплое дыхание, только мелькание серых домов и пустых окон.

От бессилия он упал на каком-то перекрёстке. Чужом. Незнакомом. Здесь он, кажется, никогда не был, хотя жил в этом районе всю жизнь. И перестал бежать. Он сел на холодный асфальт, где ездят автомобили и посмотрел на небо. Сердце колотилось так, что казалось выпрыгнет. Пот заливал глаза. Он дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Постепенно сердце замедлилось. Дыхание выровнялось. Неконтролируемый страх начал отступать. Не исчез. Он дал место другим мыслям. Иван вытер пот со лба, и рука его дрожала. Он посмотрел на нее, потом перевел взгляд на ботинки. Грязные. Мокрые. Один шнурок развязался и волочился на воздухе.

Иван начал думать. Контролировать свой страх, тревогу.

— Людей нет. Ни одного. — начинает он рассуждать. — Я вышел из дома пару минут назад, и за это время не встретил ни души. Двор был пуст. Улица была пуста. Магазины были закрыты не потому что сегодня выходной, а потому, что их некому открыть. Пустой трамвай. Разбитые машины. Одинокая коляска и никакого плача ребенка. Лишь вой сотен собак... И упавший самолет.

Иван сидел и смотрел на свои ладони. А на них линия жизни, линия судьбы. Он никогда в это не верил. Как рука может предсказать будущее? А как просьба в некуда, настоящее желание может сбыться?

— И всё-таки я остался один.

Никто не ответил. Никто не возразил. И это успокоило его. Ведь на работе, на любые его замечание, недочеты, его отчитывали. В семье никто не прислушивался к его мнению. Все всегда было так, как захочет Надя. И родители не ставили Ивана за родного сына. Скорее так - игрушка. Радует - хорошо. Бесит - можно и ударить. У него даже не было выбора куда идти по профессии. Мать с отцом все решили за него. Как и с женой. И на старости лет они решили, что Иван им обязан до могилы всем. Деньгами, трудом, помощью по дому.

Он никогда не жил своей жизнью. И после этого осознания к нему пришло спокойствие. Все люди, что бесили его - исчезли. Никто не позвонит. Никто не попросит. Никто не будет говорить с ним, когда он не хочет говорить. Никто не будет требовать, ждать, обижаться. Ни жены. Ни детей. Ни родителей. Ни коллег. Ни соседей.

Никого.

Иван вдохнул. Медленно, полной грудью. И выдохнул.

Он поднялся с мокрого асфальта, отряхнул штаны и пошел медленно, тихо обратно. Через те же улицы, мимо тех же брошенных машин, тех же пустых окон. Но теперь он видел всё иначе. Как будто пелена спала с глаз. Как будто он проснулся второй раз за это утро. Теперь по-настоящему.

Птицы пели. Среди постоянного лая и воя он услышал их. Впервые за взрослую жизнь. Синица, воробей, сорока. Всех их он различал, потому с детства прислушивался к ним. Иван остановился у дерева и посмотрел на него. Там высоко на ветке сидел жаворонок и смотрел вдаль. Птица допела, встряхнула крыльями и улетела. Иван проводил его взглядом и пошёл дальше.

Ветер стих. Лужи на асфальте отражали небо, которое началось проясняться. Иван смотрел на них и видел перевернутый мир. Тот, в котором он сейчас? Или тот, в котором он был?

Воздух был другим. Таким свежим, чистым. Без примеси выхлопных газов, без смока от заводов, без дыма печек из деревянных домов. Он пах мокрой землёй, талым снегом и чем-то ещё. Едва уловимым, сладковатым.

И небо. Иван наконец-то смог оценить его красоту, никуда не спеша и не тревожась. Облака плыли. Они двигались быстро, торжественно, как огромные корабли в сером море. Одно облако наползло на другое, слилось с ним, изменило форму. Где-то выглядывало голубое полотно.

Иван продолжал идти мимо пустых улиц, и город казался ему не мёртвым. Нет. Он казался ему спящим. Как будто все просто ушли на минуту и скоро вернутся. Как будто сейчас откроется дверь подъезда, выйдет женщина с сумкой, пробежит ребёнок с ранцем, проедет машина. Но двери не открывались. Дети не бежали. Машины стояли. Иван шёл и чувствовал то, что никогда ранее не получалось прочувствовать. В нем поселилось умиротворение. Не счастье. Не радость. А отсутствие боли.

Ему встретилась собака. Она сидела у края тротуара, возле входа в сквер. Небольшая, дворовая, с чёрной шерстью и белым пятном на груди. Одно ухо стояло торчком, другое висело. Шерсть была мокрая, грязная. Видно, что она была дворовой собакой. Она не лаяла, не скулила, не бегала. Просто сидела и смотрела на Ивана с любопытством. Тот остановился переж ней. Собака поднялась и замахала своим хвостом. Она подбежала к единственному человеку и кружилась перед ним.

— Ты чья? — спросил Иван.

Собака, разумеется, не ответила. Она уселась у его ног, и хвост вилял туда-сюда, туда-сюда.

— Ясно. Ты никого не зовёшь. В отличии от других псов, ты никого не потеряла. Наверное, даже не понимаешь к чему они разорались.

Те собаки потеряли своих хозяев в одно мгновение, и не могли понять, куда те делись. Они выли, лаяли, скулили. Все они звали их.

Иван осознал это и устремился дальше. А собака пошла за ним.

— Почему ты за мной идёшь? — спросил Иван. — Есть хочешь?

Собака не отвечает.

— Ну ладно.

И они пошли вместе. Собака шла рядом, чуть позади, цокая когтями по асфальту. Иногда она забегала вперёд и оглядывалась назад, проверяя идёт ли Иван. Потом возвращалась. Хвост её не опускался. А лай вокруг не стихал, но теперь он звучал иначе. Как фон катастрофы для сотен домашних животных.

Иван вернулся в свой двор, к своему дому. У подъезда собака на секунду замерла. Иван открыл дверь подъезда и пошел к себе.

В подъезде было все так же темно. Иван поднялся по лестнице к лифту и заметил, как собака забежала за ним.

— Ты чего? — удивляется Иван. — Так сильно голодна? Да я бы тебе вынес поесть.

Пес напрыгнул на него и машет хвостом.

— Хорошо. Раз никто мне не скажет «нет», то можешь погостить у меня.

Лифт, конечно же, не работал. И теперь никогда не заработает. Иван пошел по лестнице вверх. Собака поднималась за ним по лестнице, деловито обнюхивая ступеньки и углы. На площадке третьего этажа она задержалась у чьей-то двери, поскулила и пошла дальше. Иван не стал её звать. Он просто шёл, держась за перила, считая этажи. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой. Восьмой.

Квартира. Пустая квартира. И другие квартиры теперь тоже пустые. Иван открыл свою, а собака метнулась первая.

В квартире казалось темнее, чем это было с утра. Кружка с кофе всё ещё стояла. Он взял ее и выпил. Холодное кофе не вкусное.

Собака этим временем ходила по квартире и обнюхивала все. Иван зашел на кухню, открыл холодильник и кинул на пол палку колбасы для собаки.

Его спокойствие, умиротворение куда-то пропало.

Он пошел в зал и включил телевизор. Из него все так же идет писк и эта картинка с разными цветами. Выключил. Включил. Но все без изменений. Иван уткнулся в черный экран и замолчал на несколько минут. Где-то на кухне собака жевала колбасу.

— Я совсем один... Даже на тв некому поставить программу. А ведь эфир идет, прерываясь лишь на профилактику... На всей Земле я остался один. Вот блин. Как жить в мире, где никого нет?

И Иван рассыпался внутри на две части. Одна радуется, что его никто не потревожит, а другая в отчаянии таком, что не ясно, как жить дальше. Жить или выживать?

Эти два течения боролись в нём, сменяя друг друга. Радость - отчаяние. Свобода - ужас. Покой - тоска. Он сидел и чувствовал, как его раскачивает из стороны в сторону, от одного берега к другому.

В таких раздумьях и закончился день. Иван не ел, не пил, не ходил в туалет. Он смирялся с новой жизнью.

Собака у дивана не тревожила его. Вместо этого она выбрала сон. Ей что-то снилось. Ее лапы дергались. Иван посмотрел на нее.

— Что мы будем делать? — спросил он шёпотом.

Собака не ответила.

За окном медленно гас дневной свет. Серое небо становилось тёмно-серым, потом чёрным. Комната погружалась в сумерки. Иван не включал свет. Просто лежал и смотрел, как тени на стенах становятся длиннее.

Ближе к ночи собачий лай за окнами начал стихать. Не полностью. Лишь где-то далеко ещё выли, ещё скулили пару собак. Но это уже не тот непрерывный, захлёбывающийся хор, что стоял с утра. Собаки устали. Охрипли. Выдохлись. Остались только самые упрямые. Их одинокие голоса в разных концах района, которые всё ещё звали тех, кто уже никогда не отзовётся.

Иван слушал этот затихающий лай и думал.

— Я получил то, о чём просил. Но оказалась все это абсолютным одиночеством... Теперь мне с этим жить?