Полная версия:
Ганс Гейнц Эверс Альрауна
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Княгиня Волконская уже не колебалась:
– Решено, я покупаю у вас эту усадьбу! Молодой человек! – остановила она вдруг проходившего в это время мимо нее Франка. – Ваш дядя обещал мне показать кое-какие опыты – разве это не в высшей степени любезно с его стороны? Присутствовали вы когда-нибудь на них?
– Нет, – ответил Франк, – они меня совершенно не интересуют.
Он повернулся, чтобы идти, но она удержала его.
– Дайте, прошу, папиросу – и налейте вина! – Ее грубые инстинкты, пробужденные разговорами тайного советника, не могли успокоиться. – Скажите, не думаете ли вы, что профессор не ограничится животными и… и… начнет производить опыты и над людьми?
Франк, видевший насквозь ее мысли, улыбнулся.
– Ну конечно, княгиня! Дядюшка как раз только что открыл специальный способ искусственного оплодотворения… такой, что при нем женщина не чувствует ничегошеньки – абсолютно ничего, пока в один прекрасный день не понимает, что беременна, чуть ли не на четвертом-пятом месяце! Берегитесь господина тайного советника, ваше сиятельство, – кто знает, вдруг и вы уже…
– Избави боже! – воскликнула княгиня.
– Не правда ли, – заметил Франк, – это не очень приятно? Особенно когда ничего не имеешь с этого!
– Ах! – Громкий крик горничной Софии прервал объяснения Франка; крик – и звон разбитой посуды. Все повскакали с мест. Оказалось, что-то сорвалось со стены и сверзилось прямо на голову девушке. Испуганная, она уронила поднос, полный чашек с кофе.
– Жаль севрского сервиза! – преспокойно заметила госпожа Гонтрам. – Но что там, собственно, случилось?
Доктор Монен подбежал тотчас же к плачущей девушке, срезал прядь волос, промыл открытую рану, остановил кровь желтой железистой ватой, не забыв при этом потрепать хорошенькую горничную за щечки и тайком коснуться упругой груди. Дал ей выпить вина и начал что-то нашептывать на ухо… Тем временем гусар поднял с пола странную вещицу, вызвавшую всю эту суматоху. Он рассматривал ее долго и с удивлением.
На стене дома висели всевозможные редкости. Какой-то идол, фигура полумужская-полуженская, разрисованная желтыми и красными полосами; пара старинных ботфорт, для верховой езды, с огромными испанскими шпорами; коллекция покрытых ржавчиной ружей. Далее – отпечатанный на сером шелке докторский диплом, выданный кому-то из предков Гонтрама иезуитской коллегией в Севилье; великолепное распятие из слоновой кости в золотой оправе и, наконец, тяжелые буддистские четки из красных, отшлифованных в виде роз камней.
Вещица, упавшая на голову служанки, висела на самом верху. На обоях виднелась ясно полоска от гвоздя, вырвавшегося из ослабевшей штукатурки. Коричневая запыленная вещица из твердого как камень дерева изображала какого-то старенького сморщенного человечка.
– Ах, вот как! Это наш Альраунхен, подземный человечек, – сказала фрау Гонтрам. – Хорошо, что это случилось с Софией: кость у нее – парижская, твердая, такая выдержит. Подвернись в эту минуту Вольфхен, этот отвратительный уродец раздробил бы ему череп.
– Эта вещичка находится в нашей семье уже около двухсот лет, – объяснил советник. – Человечек однажды уже выкинул подобную штуку, упав ночью на голову деду. Впрочем, дед был в ту ночь навеселе, что случалось с ним нередко, как с любителем хорошего вина.
– Что изображает эта вещица? И для чего она служит? – заинтересовался лейтенант.
– Да для того, чтобы привлекать богатство в дом, – ответил Гонтрам. – Уж так гласит старинное поверье. Манассе объяснит вам это подробнее… Пожалуйте-ка сюда, господин всезнающий коллега. Выкладывайте историю подземного человечка.
Манассе отнекивался.
– Да ведь эта байка всем известна!
– Никому решительно не известна, по крайней мере из присутствующих, – возразил лейтенант. – Вы слишком высокого мнения о современном образовании.
– Не упрямьтесь, Манассе, – сказала госпожа Гонтрам. – Мне тоже хотелось бы знать, что это, собственно, за штука.
Всезнающий доктор взял в руки человечка и приступил к объяснению. Говорил он сухо, деловито, не возвышая и не понижая голоса, как лектор, не придающий своей теме особенного значения.
– Альрауна, альбрауна, мандрагора, мандрагола – mandragora officinarum. Растение, принадлежащее к пасленовым. Произрастает по берегам Средиземного моря, затем – на юго-восток Европы и в Азии до Гималайского хребта. Листья и цветы содержат сильное вещество, прежде употреблявшееся как снотворное. Именитая врачебная школа в Салерно пользовалась им при операциях. Известно также, что листья этого растения употребляли как табак, а настой из плодов – как любовный напиток. Но главную роль в поверье играет корень. Уже у Пифагора упоминается о странном сходстве этого корня со старичком или старушкой. Уже в то время верили в магию свойств этого корня, верили, что посредством его можно сделаться невидимкой или что он может служить талисманом против чьего-либо колдовства. В Германии старинное поверье окрепло в начале Средневековья в прямой связи с Крестовыми походами. По нему, преступник, повешенный нагишом на распутье, теряет, в момент, когда петля затягивает ему шею, последнее жизнетворное семя – и это начало, упав на землю, проникает вглубь и оплодотворяет ее: отсюда и возникает существо мужского или женского пола – Альраунхен. Ночью являлись, чтобы выкопать его. Ровно в полночь надо было стать с лопатой в руках как раз под виселицей и, вместе с боем часов, приступить к работе. При этом советовалось из предосторожности заткнуть себе уши ватой или воском, потому что, когда вырывали человечка из земли, он поднимал такой крик, от какого всякий в ужасе падал на землю, – этот момент, кстати, Шекспир у себя обыграл. Итак, выкопав человечка, его забирали домой, помещали в надежное место, с каждого обеда приносили ему чего-нибудь поесть и раз в неделю купали в вине. Зато он приносил счастье в судебных процессах и на войне, отводил колдовство и привлекал в дом много денег. Кроме того, он же способствовал плодовитости женщин и помогал при родах. Но вместе с тем – создавал там, где водворялся, страдания и муки. На домочадцев насылал всевозможные несчастья, а хозяина превращал в скупца, затмевал в нем чувство стыда и доводил до преступления. В конце концов, соблазнившийся им погибал и попадал в ад. Несмотря на это, альрауны были в большом ходу, служили предметом торговли и достигали высоких цен. Говорят, что Валленштейн всю жизнь не расставался с таким оберегом. То же рассказывают и о Генрихе VIII, короле Англии, несколько раз вступавшем в брак.
Ученый юрист замолк и швырнул человечка на стол.
– Очень, очень интересно! – воскликнул граф Герольдинген. – Я очень признателен вам за этот маленький доклад, господин доктор.
Фрау Марион заявила, что она ни одной минуты не стала бы держать подобной вещи у себя в доме. Она испуганными глазами взглянула на тощее, скелетообразное лицо фрау Гонтрам.
Объяснение юриста произвело большое впечатление и на Франка Брауна. Глаза его блестели. Он порывисто направился к тому месту, где сидел, теперь уже один, профессор, и притронулся к его плечу.
– Дядя Яков, – прошептал он как бы в забытьи, – дядя Яков!
– В чем дело, племянник? В чем дело? – И, не дожидаясь ответа, старик последовал за молодым человеком к окну.
– Дядя Яков, – сказал Франк, – вот же оно, то, чего тебе недостает! Это лучше, чем забавляться лягушками, обезьянами и подростками. Да, дядюшка, решись и проложи путь – такой, где до тебя никто еще не ходил!
Голос молодого человека дрожал. Вид у него был странный.
– Я тебя не понимаю, – устало сказал профессор.
– О, ты должен это понять! Разве ты не слышал, что он говорил? Создай существо вроде этого человечка, существо во плоти и крови! Ты в состоянии это сделать! Ты, никто другой в мире!
Профессор вопросительно взглянул на своего племянника. Голос последнего звучал так убежденно, в нем слышалась такая вера, что старик невольно заинтересовался.
– Я серьезно говорю, что не понимаю. Выскажись же яснее!
Франк энергично покачал головой:
– Не здесь, дядя. Я провожу тебя домой, если ты ничего не имеешь против.
Горничная Мина, заменившая Софию, разносила в эту минуту кофе. Франк взял с подноса чашку, одним глотком выпил ее и то же самое сделал с другой. София, другая девушка, сбежала от своего утешителя Монена, и доктор суетился кругом, деловитый, как коровий хвост в облаке слепней. Он явно все еще ощущал потребность что-то промывать и что-нибудь щупать. Обратив внимание на деревянного человечка, виновника суматохи, он сдул с него пыль и стал тщательно вытирать салфеткой. Но это ни к чему не привело. Пыль, оседавшая веками, так плотно пристала к деревянному человечку, что ее невозможно было удалить: салфетки одна за другой покрывались густым слоем грязи, а божок все так и не становился чище. Видя это, Монен изловчился, размахнулся и бросил человечка прямо в крюшон.
– Пей, пей, уродец! – воскликнул он. – На тебя не обращали внимания в этом доме, наверное, у тебя жажда. – Тут он вскочил на стул и произнес по адресу виновниц торжества большую речь, каковую закончил так: – Пожелаю, чтобы они на всю жизнь остались такими невинными созданиями, как сейчас! Желаю им этого от всего сердца!
Само собой разумеется, это была ложь – он вовсе этого не желал. И никто этого не желал, а меньше всего – сами виновницы торжества. Но они аплодировали вместе со всеми, а затем подошли к оратору, сделали книксен и поблагодарили.
Капеллан Шредер, стоя возле советника юстиции, ругался, что близится срок, когда будет введено новое гражданское уложение. Еще десять лет – и конец Кодексу Наполеона. На берегах Рейна будет господствовать то же право, что и в Пруссии, – экая нелепость, даже трудно такое себе представить!
– Да, – вздохнул советник юстиции, – а сколько работы! Сколькому придется вновь научиться. Как будто без этого мало хлопот. – В сущности, все это было ему совершенно безразлично – он столь же мало знал гражданское право, сколь и рейнское. Слава господу, пора обучения для него давно прошла!
Княгиня простилась и взяла с собою в экипаж фрау Марион. Ольга осталась опять у подруги. Другие тоже разошлись, один за другим.
– Не пора ли и нам, дядя Яков? – спросил профессора племянник.
– Погоди минутку, – ответил тайный советник, – нет еще моего экипажа. Он сейчас, наверное, приедет…
Франк Браун уставился в окно. По лестнице проворной белкой, несмотря на свои сорок лет, промчалась маленькая фрау Доллинджер. Споткнулась обо что-то, упала, снова вскочила на ноги, побежала к огромному дубу и обвила ствол руками и ногами; и бездумно, пьяная от вина и страсти, стала целовать дерево горячими воспаленными губами. Станислав Шехт подбежал к ней и оторвал от ствола, точно жука, крепко впившегося в него ножками. Он сделал это не грубо, но с приложением силы – все еще трезвый, несмотря на огромное количество употребленного вина. Фрау кричала, отбиваясь руками и ногами, ей не хотелось отрываться от гладкого дерева. Но Шехт поднял ее и понес. Она узнала его, сорвала шляпу с головы и начала целовать прямо в лысину – громко крича и сопя.
Профессор поднялся и подошел к советнику юстиции.
– У меня к вам просьба, – сказал он. – Не подарите ли мне этого своего божка?
Фрау Гонтрам поспешила ответить вместо мужа:
– Конечно, господин советник, с удовольствием. Эта вещица куда более подходит для холостяков, чем для семейного дома.
Она вытащила человечка из крюшона, но при этом так неосторожно, что фигурка ударилась о край кувшина. И опять по дому разнесся звон посуды… Дорогой хрустальный сосуд разбился вдребезги, осколки брызнули в разные стороны, а содержимое разлилось по столу и потекло сахарным потоком на пол.
– Пресвятая Богородица! – закричала фрау Гонтрам, разводя руками. – Как хорошо, что этот противный человечек уйдет наконец из нашего дома!
Глава третья
Вдохновитель Альрауны
До Лендениха, где находился дом тайного советника, было полчаса езды; всю дорогу тен Бринкен и его племянник молчали. Франк сидел, откинувшись назад и полузакрыв глаза, весь погруженный в свои мысли. Тайный советник внимательно наблюдал за ним. Наконец экипаж покатился, подпрыгивая, по ухабистой мостовой. Так встретила их деревня Лендених. В центре ее располагалась большая усадьба Бринкенов с садом и парком, занимавшими почти четырехугольное пространство. Главный дом находился внутри, на улицу же выходило несколько второстепенных старых построек. Карета повернула за угол мимо ниши со статуей св. Непомука, покровителя деревни. Ниша была вделана в каменную ограду господской усадьбы. Перед статуей, украшенной цветами, теплилась неугасимая лампада.
Въехав в ворота, открытые привратником, карета остановилась у подъезда.
– Принеси нам вина, Алоиз, – велел тайный советник служке, вышедшему навстречу, – мы будем в библиотеке. – И обратился к племяннику: – Ты останешься у меня ночевать, Франк, или приказать кучеру дожидаться?
– Ни то ни другое, – ответил Франк, – я пойду в город пешком.
Они пересекли двор. Дом был одноэтажный, невысокий; собственно говоря, состоял он из одного огромного зала, куда вела небольшая передняя. По бокам располагались два небольших покоя. У стен стояли стеклянные витрины с разными предметами римской эры: все это добыли из разграбленных гробниц. Пол устилали тяжелые ковры. Обстановку дополняли два письменных стола, два-три дивана и несколько кресел.
Двое вошли. Профессор положил деревянного человечка, все время находившегося у него в руках, на один из диванов. Служитель зажег свечи и принес из погреба запыленную бутылку.
– Можешь идти, – сказал ему профессор, – но не ложись еще – племянник не будет здесь ночевать, тебе придется его выпустить. – Когда служитель вышел, профессор чуть придвинул кресло к племяннику и уселся возле него. – Итак?
Франк отпил несколько глотков вина. Взяв в руки человечка, стал его рассматривать.
– Все черты ясно выступают теперь. Вот глаза, вот нос, вот рот. Взгляни-ка, дядя, не кажется ли тебе, что он скалит зубы? Руки у него коротковаты, а ноги срослись до колен. Курьезная вещица. – Франк поднял человечка, повернул его в одну, потом в другую сторону. – Осмотрись, человечек, – сказал он, – здесь твоя новая вотчина. У господина Якова тен Бринкена ты еще более на месте, чем в доме Гонтрамов. Ты стар, – продолжал он. – Тебе четыреста-шестьсот лет, может быть, и больше. Отца твоего повесили, потому что он был убийцей или конокрадом, а может, он высмеял в стихах какого-нибудь барона или епископа. Все равно, по понятиям своего времени он считался преступником – и его повесили. И вот последней жизнетворной каплей, последним плевком жизни но оплодотворил землю и создал тебя, странное существо. Земля, мощная, огромная, создала тебя, жалкого, безобразного человечка… В полночь, дрожа от страха и шепча заклинания, они выкопали тебя на распутье. И в первую же минуту, когда ты при свете месяца явился в мир, ты увидел своего отца, висящего на виселице. Отца твоего они повесили, а тебя заботливо унесли к себе в дом. Отныне ты должен был обогащать их: приносить деньги и любовь. Они знали, что ты вместе с тем принесешь им и страдания, доведешь до отчаяния и в конце концов до смерти. Они хорошо это знали и все ж приходили на распутье, с заклинаниями выкапывали тебя и уносили домой, рискуя всем ради золота и любви…
Тайный советник покачал головой.
– Надо отдать тебе должное, – сказал он, – у тебя славное воображение: ты фантазер.
– Да, – согласился Франк, – такой же, как и ты.
– Я? – Профессор улыбнулся. – Но, кажется, моя жизнь протекла довольно реально.
– О нет, я с этим не согласен, – возразил Франк. – Все дело в том, что ты считаешь свои фантазии реальностью. Взять хотя бы твои опыты. Для тебя это не больше чем забава – может быть, когда-нибудь к чему-нибудь приведет. Ни одному человеку в здравом уме не пришло бы в голову то, что тебе, чертов ты фанатик. И только человек с дикой фантазией, только человек, в чьих жилах течет кровь Бринкенов… только такой может дерзнуть на то, на что дерзнешь ты.
– Ты бредишь, любезный друг, – прервал старик недовольным тоном, хотя и видно было, что он польщен. – Как ты можешь с такой уверенностью решать за меня, на что я дерзну или не дерзну… Тем более что я еще и понятия не имею, о чем идет речь.
Слова эти не смутили Франка. Когда он заговорил, в голосе его звучала уверенность.
– Ты дерзнешь, я в этом убежден. Дерзнешь уже потому, что осуществить это кроме тебя никто не в состоянии. Конечно, есть несколько ученых, возделывающих ту же колею, что и ты. Кое-кто из них ушел даже дальше тебя. Но они все – нормальные люди, сухие, деревянные рабы науки. Они высмеют меня, когда я выскажу им свои мысли, назовут меня дураком. Или, может быть, вышвырнут меня за дверь за то, что я осмелился обратиться к ним с такими безнравственными предложениями. Шутка ли – пойти наперекор природе, дать ей щелчок по носу. Но ты, дядя Яков, не высмеешь меня и не погонишь взашей. Тебя это подзадорит так же, как и меня. И потому ты – единственный человек, способный на это пойти.
– Но на что же… на что, черт побери? – воскликнул тайный советник.
Франк встал, взял бутылку и наполнил оба бокала до краев.
– Чокнемся, старый волшебник, – сказал он, – чокнемся. И пусть и из твоих замшелых мехов польется молодое вино. Чокнемся, дядя Яков, и да здравствует… твой ребенок.
Он выпил залпом свой бокал и подбросил его к потолку. Тот разлетелся в куски, но осколки почти бесшумно посыпались на ковер. Франк придвинул кресло ближе к старику, сел и приступил к изложению своей мысли:
– Итак, слушай, дядя. Тебе уж, наверное, надоели мои предисловия, но не сердись, они помогут мне лучше разъяснить мою мысль. Вот что я хочу сказать. Ты должен обратить старинное поверье в действительность, должен дать жизнь искусственному человеческому существу. Не все ли равно, чему обязан своим происхождением миф? Не все ли равно, что он – плод глупости, невежества или мистицизма? Ты сделаешь старую ложь правдой. И ни один профессор, как бы ограничен он ни был, не посмеет отрицать ее. Вот как, по-моему, это должно осуществиться. Преступника найти легко. Испустил ли он дух на распутье или в другом месте, безразлично. Мы – люди, шагнувшие далеко вперед. Наша гильотина на тюремном дворе – последнее слово современной юстиции, она гораздо удобнее. Удобнее не только для закона, но и для тебя – благодаря твоим связям не так трудно найти дорогой материал и вырвать у смерти новую жизнь. А земля? Пойми, что подразумевается не она, а свойство ее – плодовитость: земля дает всходы от семени, доверенного ее опеке. Она питает семя, дает ему силу, превращает его в плод. Не так ли создана и женщина? Но что есть земля как не производительница, готовая к услугам миллиардов. Вот уже тысячелетия, как все, в чем есть жизнь, оплодотворяет ее. Вот почему ты должен избрать матерью такую женщину, что рада всякому зовущему. Не в силу нужды, не в силу несчастья, а исключительно в силу темперамента. Ты богат, ты найдешь такую, как надо, – бессовестную блудницу. У тебя есть опыт в таких делах… Что из этого произойдет, тебе известно. Ты добьешься того же, что тебе удалось уже с обезьянами и морскими свинками. Надо только пожелать!
Франк Браун порывисто встал и в упор посмотрел на старика; глаза его блестели. Старик твердо выдержал взгляд.
– А затем, любезный друг, – полунасмешливо спросил он, – когда опыт удастся, что же тогда, когда на руках твоих будет живая мандрагора?
– Тогда, – ответил Франк, медленно отчеканивая слова, – тогда по этому волшебному существу мы проверим, сколько правды в старой сказке. И заглянем в самые глубочайшие тайники природы.
Профессор хотел что-то сказать, но Франк перебил его.
– Тогда, – продолжал он, – может быть, нам удастся выяснить, существуют ли такие таинственные начала, что сильнее всех известных нам законов природы. Выяснится, стоит ли эта жизнь того, чтобы интересовались ею даже и мы.
– Даже и мы?
– Да, стоит ли она, чтобы интересовались ею я, ты и те двести-триста человек, что выше жизни… и все-таки ведут такое же жалкое существование, как и все… Послушай, дядя Яков, – вдруг спросил он, – веришь ли ты в Бога?
– Верю ли я в Бога? Какое это имеет отношение к…
– Отвечай, отвечай, – настаивал Франк, – верующий ли ты?
– Что тебе до того?.. Конечно, разумом… основываясь на данных науки… я… не верю в Бога. Но чувством… Впрочем, чувство – нечто, не поддающееся контролю, нечто…
– Итак, дядя, чувством?..
Профессор жался и ежился, стараясь уклониться от прямого ответа.
– Ну да, – сказал он наконец, – если быть откровенным… иногда… крайне редко… в особенных случаях…
– Тогда ты все-таки веришь в Бога? Я так и думал. Все Бринкены были таковы. И вот почему ты это сделаешь. Ты должен это сделать, и нет тебе никакого выхода. Потому что тебе дано то, что дается одному из миллионов: дана возможность испытать Бога. Если Он существует, то Он должен дать ответ на этот дерзкий вопрос.
Франк Браун замолчал и стал ходить большими шагами по залу. Затем остановился, надел шляпу и подошел к старику.
– Мне пора, – сказал он, – я пойду… Итак, ты это сделаешь?
Старик не сразу ответил.
– Я… я не знаю, – выдавил он.
Франк взял со стола деревянного человечка и сунул его в руки Якову.
– Вот, – голос его звучал насмешливо, – посоветуйся с ним. – И затем студент тихо прибавил, обнажив в улыбке блестящий ряд зубов: – О, я-то знаю, ты это точно сделаешь.
Он направился к выходу, но у дверей остановился.
– Еще одно слово, любезный дядюшка: если ты решишься, то…
– Я все-таки не знаю…
– Ладно, об этом я не спрашиваю. Но если все-таки решишься, то не приглашай присутствовать на церемонии зачатия княгиню.
– Почему? – чуть удивленно спросил профессор.
– Потому что, – голос Франка звучал торжественно и серьезно, – это слишком святое.
Затем он вышел.
Он покинул дом, зашагал через двор. Скрипнула, приоткрываясь, калитка, а потом сухая рука слуги затворила ее обратно. На улице Франк остановился у образа св. Непомука, внимательно изучил его взглядом.
– О, дорогой святой, – обратился он, – тебя ублажают цветами и хранят огонь в твоих лампадах, подливая туда масло. Но превозносит тебя не тот дом, что дал тебе приют, – здесь тебя ценят в лучшем случае как предмет антиквариата. Хорошо, что народ все еще уповает на твою силу! – И Франк вполголоса пропел:
Возле речки мелкой да тоненькойПовстречал меня Иоанн святой,Приобнял да за плечи, утешил.Да спровадил домой, осенив крестом,Воды холодные мимо пустил,От затопленья дом сохранилИ исчез, как свет свечки умершей,Только запах оставив речнойПо себе…– Бедный старый истукан, – продолжал он, – легко тебе защищать это селение от вод холодных – ведь отсюда до Рейна три четверти часа! К тому же Рейн здесь усмирен и течет сквозь каменные пальцы берегов… Но все же постарайся, благочестивый Непомук, спасти этот дом от потопа, грозящего обрушиться на него! Ты люб мне, о каменный истукан, ибо ты – заступник моей матери. Зовут ее Иоганна Непомукина… да к тому же Хубертина, так что ее никогда не покусает бешеный пес. Ты ведь помнишь, как она появилась на свет в этом доме – в день, посвященный тебе? Потому она и названа в честь тебя, Иоанн Непомук! А поскольку я люблю ее, мой святой, то хочу предупредить тебя – в память о матушке… Здесь, в доме, этой ночью поселился другой святой… нет, совсем наоборот – нечестивец. Этот маленький человечек не каменный, как ты, не разодетый в пышные одежды – он всего лишь из дерева и очень жалок в наготе своей. Но он так же стар, как и ты, а может, и того старше, – и ему приписывают особое могущество. Так попробуй, святой Непомук, доказать ему свою силу! Один из вас должен пасть – ты или этот человечек, – и тогда решится, кому быть хозяином в доме Бринкенов. Покажи, мой святой, на что ты способен.
Франк Браун снял шляпу и сотворил крестное знамение. Робко улыбнулся – и пошел быстрым шагом по дороге. Вышел в поле, полной грудью вобрал свежий ночной воздух. Дойдя до города, замедлил шаг – там, в аллеях, под каштанами в цвету, – и побрел, о чем-то мечтая и тихо напевая под нос.
Вдруг он замер, явно колеблясь мгновение, – и, развернувшись, пошел назад. Юркнул налево, к широкой Баумшулер-Вег. Остановился, проверил, нет ли хвоста; в один прыжок перемахнул через низкую стену, спрыгнул наземь по ту ее сторону. Пробежал по тихому саду к большой красной вилле.
У ее стен он встал столбом, глядя напряженно вверх. Короткий пронзительный свист разнесся в ночи: одна, вторая, третья трель. Где-то залаяла гневно собака; а здесь, наверху, над его головой, тихонько отворилось окно, и показалась светловолосая женщина в белой ночной рубашке. Ее голос прошелестел сквозь темноту:
– Ты ли это?
– Да, я, – откликнулся он.
Она отступила назад в комнату, но тотчас же вернулась. Взяла носовой платок, что-то завязала в него и бросила вниз.
