Гала Мрок Ада

Все персонажи, локации, миры и события в этой книге — плод вымысла. Любые совпадения с реальными людьми (независимо от того, живы они или нет) и с действительными событиями — не более чем случайность, возникшая в глубинах авторского сознания и рождённая творческой фантазией.

Глава 1

Октябрьский дождь монотонно барабанит по подоконнику. Капли стекают по залапанному стеклу, оставляя извилистые дорожки. Жёлтый лист прилип к окну снаружи, ветер дергает его кончик — он будто манит меня наружу, зовёт вырваться из этой затхлой квартиры.

Наблюдаю через стекло, как пожилая женщина под аляпистым зонтом в яркий розовый цветочек, в сером пальто, чуть затертым на локтях, осторожно перешагивает лужи. Она выбирает островки среди мутных водных зеркал, отражающих серое небо.

Метрах в десяти от нее позади идёт мужчина в зелёном жилете дорожного работника. Он хромает, тянет за собой ногу так, будто она сломана или давно не слушается хозяина. Каждое движение даётся ему с видимым усилием: он слегка наклоняется в сторону поврежденной ноги.

Старушка скрывается в темной арке между домами — там, где свет дождливого дня растворяется в сумраке. Мужчина пытается ускорить шаг: его фигура на мгновение замирает, а затем делает рывок вперёд. Но не успевает пройти и пары шагов — нога подворачивается, и он с всплеском падает в лужу.

Поднимается на четвереньки, медленно, натужно. Вода стекает с жилета, капли скатываются по козырьку кепки. Он поворачивается в ту сторону, где исчезла женщина, — голова чуть наклонена, взгляд устремлен в глубину арки.

Я напрягаю зрение, пытаюсь рассмотреть, что у него с лицом, но дождь, стекающий по окнам широкими мутными струями, и расстояние с высоты третьего этажа не дают этого сделать. Мир за стеклом размыт, искажен игрой воды и света.

На секунду мне показалось — что из его рта течет какая‑то черная жижа, густая и неестественно вязкая, а глаза белесые, почти молочные, с кровавой окантовкой по краям век. Сердце пропускает удар, дыхание замирает. Проморгавшись, смотрю на него вновь.

Он вскакивает порывисто, словно кто‑то дёрнул за невидимые нити. Движения дерганые, неестественно резкие — как у заводной куклы, у которой сбился механизм. И тут же скрывается в арке, растворяется в ее серости, оставив после себя лишь круги на поверхности лужи да мое нарастающее ощущение тревоги.

— Хрень какая-то… Кайл, сегодня займёмся генеральной уборкой, — тяжело выдыхаю, оборачиваясь к печке. Взгляд цепляется за слой пыли на подоконнике.

Забрызганный жиром чайник выпускает пар с шипением, словно протестует против грядущей уборки. Открываю дверцы навесного шкафчика — они скрипят петлями, а вместе с ними и мои зубы.

— Может клининг вызовем? — голос Кайла раздается позади меня. Я подпрыгиваю, чуть не выронив банку с кофе. Сердце делает кульбит.

Оборачиваюсь и от испуга хлопаю его по плечу. Он ловко уворачивается, улыбаясь во весь рот, потом всё‑таки хватается за плечо и шипит:

— Больно же.

— Дурак, — кидаю на него хмурый взгляд. — Напугал.

— Трусиха, — хмыкает он, усаживаясь за стол, и демонстративно потирает плечо.

Возвращаюсь к приготовлению утреннего напитка. Разливаю кипяток по кружкам — аромат кофе моментально обволакивает теплом, он поглощает в себя старческий запах, которым тут пропитано абсолютно все.

Ставлю кружку Кайлу, сажусь напротив него за стол, который покрыт царапинами и пятнами.

— У тебя есть деньги на клининг? — спрашиваю, глядя, как он распаковывает пачку с печеньем.

Он поджимает губы, задумчиво отламывает кусочек, затем отвечает:

— Не-а.

— Тогда зачем задаёшь глупые вопросы? — мои глаза сами закатываются к потолку.

—Мало ли, — Кайл пожимает плечом и с аппетитом откусывает печенье. — Может, у бабули есть?

— Твоя бабуля, пойди спроси, — отхлёбываю бодрящий напиток, наблюдая за братом.

— Лучше ты, — настаивает он.

Макаю печенье в кофе, подношу ко рту — оно с хлюпом падает на стол, разлетаясь мокрыми крошками повсюду.

— Черт… — стряхиваю их с футболки, оставляя влажные пятна. — Она меня терпеть не может. Как там она говорит… что я подкидыш.

— Ада, забей, — Кайл кидает на меня серьёзный взгляд, и улыбка с его лица сползает. — У неё деменция, ей простительно. Ты ведь знаешь, что тебя все любят.

— Знаю, — киваю ему, направляя взгляд в дождливое окно. Лист всё ещё прилип, но теперь кажется не манящим, а одиноким — такой же, как и я когда-то.

Утренняя серость затягивает меня в воспоминания. Вечно пьяная Зоуи — женщина, которая меня родила, — матерью я никогда не называла её. Да и она обращалась ко мне либо «эй, ты», либо с словесным разнообразием матерного лексикона. По имени она называла меня только тогда, когда заканчивались деньги и нужно было пройтись по соседям, чтобы попрошайничать на еду. Но еду, естественно, никто не покупал. Всё, что добрые люди жертвовали мне как ребёнку, уходило на выпивку.

Еды в доме не было. Как и одежды. В школу я ходила — мне нравилось учиться, — но травля была ужасной. Я ходила как оборванка: в драной обуви, в одной и той же одежде, которая давно вышла из моды. Никто не хотел со мной дружить.

Кроме Кайла. Он не шёл за стадом, не боялся, что его тоже начнут буллить. Защищал меня, хотя я тоже не из робкого десятка. Я постоянно пропадала у него в гостях. Сиера — самая добрая, великодушная женщина — кормила меня, собирала провизию с собой, а я относила её домой. Но там она не задерживалась: продукты съедали мамины собутыльники либо обменивали на спиртное. Так происходило и с моими вещами, которые мне покупали родители Кайла.

Когда мне исполнилось десять лет, Зоуи убили — зарезали «розочкой» из бутылки. Нормальный человек был бы убит горем, потеряв мать. Но не я. Как бы это мерзко ни звучало, но для меня этот день стал освобождением и перерождением.

Семья Сиеры и Марка Скар удочерили меня. Я стала сестрой Кайла Скар. Наконец-то я обрела людей, которые полюбили меня как родную дочь. Я начала впитывать от них знания, учиться общаться и взаимодействовать с людьми, читать книги, любить жизнь со всеми ее возможностями, которые раньше были от меня скрыты. Из прошлой жизни я оставила себе только имя и фамилию — Ада Фарт. «Фарт» — говорящая фамилия с учётом моей истории.

Вибрация телефона резко выдернула меня из погружения в прошлую жизнь — словно кто‑то дёрнул за плечо, возвращая в реальность. Экран тускло светится в полумраке комнаты, надпись «Мамуля» подмигивает мне, напоминая о тепле и заботе. Сдвигаю в сторону зелёную иконку приёма вызова, делаю глубокий вдох.

— Привет, мамуль.

— Доченька, как у вас дела? — голос Сиеры звучит непривычно встревоженно.

— Всё хорошо, пьем кофе, — я бросаю взгляд на Кайла: он передразнивает меня, строит гримасы, беззвучно шевелит губами, пародируя мой тон. Я едва сдерживаю улыбку. — Кайл передаёт вам привет, — добавляю я в трубку.

— Дочь, дай трубку брату, — неожиданно раздаётся твердый голос Марка.

— Секунду, — я протягиваю телефон брату. — Отец просит тебя.

Брови Кайла мгновенно сходятся над переносицей, образуя складку. В его чёрных глазах вспыхивает тревога, затем начинается напряженный мыслительный процесс: он хмурится, кусает губу, машинально крутит в пальцах край скатерти — видно, как лихорадочно пытается вспомнить, что мог натворить, за что его могут отчитывать.

— Привет, пап, — прокашливаясь, произносит он в динамик.

— Сын, я переведу на карту деньги. Сейчас же езжайте в аэропорт и купите билеты на ближайший рейс к деду, — слова Марка звучат громко и чётко, я отчётливо слышу их, хотя трубка у Кайла. В интонации отца какая‑то скрытая тревога.

— Вы же сами нас к бабушке отправили, — Кайл исподлобья смотрит на меня. — Что происходит?

— Кайл, — Марк тяжело, протяжно вздыхает, — не телефонный разговор. Делай, как я сказал. Это не требует отлагательств.

Я наклоняюсь через стол, почти касаясь плечом брата, и говорю в динамик:

— А как же Бэлла? Мы ведь только вчера приехали…

— Я нанял ей сиделку, — отец делает паузу на несколько секунд, словно давая нам осознать сказанное. — Она придет в ближайшие пару часов. Дождитесь её и поезжайте в аэропорт.

— Понял, — кивает Кайл. — Вы уже у дедушки?

— Нет, выезжаем через пару часов. Кайл, ты сейчас за старшего. Ада под твоей ответственностью и защитой. Прекращай дурить. Время взрослеть.

Мы переглядываемся с Кайлом. В наших глазах — обезьянки хлопают в металлические диски: мы совершенно не понимаем, что происходит, почему всё так резко поменялось и что всё это значит.

— Понял. Принял. Готов выполнять, — чеканит слова Кайл.

— До встречи, дети. Мы вас любим, — одновременно говорят Сиера и Марк.

Почему‑то в груди так запекло. Захотелось их обнять крепко-крепко, прямо сейчас.

— Мы вас тоже, — говорю я в трубку у уха Кайла.

— Да не ори ты на ухо! — сморщившись, шипит он на меня.

— Не ругайтесь. Отбой связи, — сквозь прерывистую связь доносятся слова Марка, а затем раздаются гудки.

Кайл кладёт телефон на стол и проводит ладонью по чёрным волосам, собранным в хвост. Сколько раз я обещала ему их подстричь… Симпатичный, мужественный парень, образ которого портит эта грива до плеч.

Скидываю пальцем его волос, упавший на край стола, и спрашиваю:

— Какие предположения?

— Нас ждут приключения, — Кайл поднимает на меня глаза, блестящие от предвкушения. — У деда классно: воля, природа. А тут, в этой вонючей затхлой квартирке…

— Я имею в виду, почему всё изменилось? — перебиваю я. — Нас отправили проведать Бэллу взамен на то, что Марк устроит нас двоих в полицейский участок. А теперь что? Мы в пролёте?

Кайл откидывается на спинку стула — тот умоляюще скрипит под его весом, будто вот-вот рассыплется. Он задумчиво смотрит в пожелтевший от времени потолок и закоптившуюся люстру с двумя мутными лампами.

— Может, Марка предупредили о чём‑то… — медленно произносит Кайл, постукивая пальцами по столешнице. — Возможно, военные действия или бунт какой…

— Ладно… Потом выясним, — небрежно отмахиваюсь рукой и поднимаюсь со стула, слегка потягиваясь.

Подхожу к брату, обнимаю его за плечи и шепчу на ухо:

— Главное, что нам не придётся выносить горшки за скверной старушкой.

Кайл тихо смеётся — вибрация передается мне в руки.

— Ты же девочка. Где твоё сострадание? — он слегка сжимает мою ладонь.

— Сострадание, — расцепляю руки и делаю шаг назад, — закончилось, когда она в прошлый приезд запустила в меня цветочным горшком. И не просто горшком, а с кактусом!

Брат поднимается со стула — теперь мне приходится задирать голову, чтобы смотреть в его глаза. Он выше меня на голову.

— Сама виновата, — ухмыляется краем губ, чуть склонив голову набок. — Нечего ей было напоминать, что она для нас тоже никто. Просто бывшая жена деда, которую благосклонно решили не бросать в одиночестве.

— Она меня спровоцировала, — коротко бросаю я, убирая прядь волос с лица.

Кайл гордо приподнимает подбородок, скрещивает руки на груди. Рукава белой футболки заметно натянулись от напряжения мышц — под кожей проступают вены.

— Мы будущие блюстители порядка и должны обладать железным самоконтролем, — произносит он назидательно, но в глазах мелькает озорной огонёк. — Ты забыла, чему нас учили в колледже?

Повторяю его позу — скрещиваю руки, слегка приподнимаю подбородок, стараясь выглядеть так же внушительно. Затем растягиваю слова, копируя его тон:

— Также мы должны обороняться при любой угрозе своей жизни. Нам разрешено стрелять на поражение… — делаю паузу и добавляю с лёгкой улыбкой: — Особенно если в тебя кидают горшками и памперсами.

Он улыбается обворожительной, открытой улыбкой — она всегда действует на меня, как солнце в пасмурный холодный день. На душе сразу становится тепло, настроение поднимается, и кажется, что нас ждёт только хорошее.

— Бабка в памперсе и с цветочным горшком поистине опасна, — кивает он, сверкая смеющимися глазами.

— Иди ты… — фыркаю ему в ответ, но не могу сдержать ответной улыбки.

Глубоко втягиваю носом воздух — и тут же жалею об этом. На рецепторы оседает знакомый запах: едкий, фекально-аммиачный. Тошнота подкатывает к горлу, желудок недовольно сжимается. Кофе, кажется, хочет подняться из желудка и лично посмотреть на источник этого запаха.

— Кайл, — проглатываю тошнотный ком, стараясь говорить ровно, — пойдём-ка проверим, как там дела у бабули.

Он глубоко вдыхает, морщится и тут же зажимает нос пальцами. Черные глаза, обрамленные густыми ресницами, прищуриваются, изучая меня с подозрением.

— Ты пукнула? — с абсолютно серьёзным видом выдаёт он, но в глазах пляшут чертики.

Чувствую, как щеки заливает краской. Сжимаю кулаки, чтобы не дать себе отреагировать так, как хочется — то есть дать ему подзатыльник. Беру себя в руки.

— Очень смешно, — цежу сквозь зубы. — Запах идёт из комнаты Бэллы. Точно тебе говорю.

Разворачиваюсь, беру его ладонь и тяну в сторону комнаты Бэллы. Брат нехотя идёт следом, что-то бубня себе под нос.

Стучу в потёртую серую дверь.

— Бэлла, я могу войти? — спрашиваю, чуть приоткрыв полотно и стараясь говорить как можно вежливее.

— Конечно, заходите, гляньте-ка на мою картину! — доносится уверенный ответ старушки, в нём звучит неподдельная гордость.

Зажимаю нос рукой, отпускаю руку Кайла. Переступаем через порог — и моя челюсть буквально стремится к полу.

Бэлла стоит на кровати… голышом. В одной руке она держит памперс, другой размазывает его содержимое по стене — широкими коричневыми мазками, как безумный художник. На стене уже вырисовываются абстрактные завитки, пятна, линии — целая «композиция».

— Дерьмовая картина! — выкрикивает брат и молниеносно влетает в туалет.

Оттуда тут же доносятся рычащие звуки опустошения желудка.

Мои руки безвольно опускаются по швам. Я стою, не мигая, уставившись на это деменционное творчество, и с ужасом понимаю: отмывать всё это придётся нам. Мысленно прикидываю масштаб бедствия: стена, кровать, пол, Бэлла…

— Ну как? — Бэлла поворачивается, лучезарно улыбается, гордая своим творением. — Правда, шедевр? Я назвала это «Глубина души»!

Сглатываю, пытаюсь найти слова. В голове мелькает: «Голодная диета после такого обеспечена дня на три… а может, и на неделю».

Из туалета раздается приглушенный голос Кайла:

— Сестренка, скажи ей, что это… э‑э‑э… авангард. И что мы в восторге. Но нам срочно нужно… гм… обсудить детали выставки!

— Да, Бэлла, — выдавливаю я, стараясь не смотреть на стену, — это… очень смело. Очень. Но, знаете, нам с Кайлом нужно срочно обсудить кое-что важное. Мы… вернёмся позже!

Делаю несколько шагов назад, нащупываю ручку двери. Кайл, пошатываясь, выходит из туалета.

— Точно! — подхватывает он. — Мы вернемся с фотографами! И куратором! И… и критиками!

Глава 2

Кайл героически взял на себя уборку комнаты Бэллы — впрочем, как и всегда. Он жалеет меня, оберегает, будто я хрустальная, и неизменно взваливает на свои плечи всё, что туда может поместиться, — в том числе и меня. А я без зазрения совести этим пользуюсь. И мне не стыдно.

Марк воспитал его так: настоящий мужчина должен решать самые сложные задачи. Я прям слышу его голос, хриплый и твердый: «Если мужчина не может облегчить жизнь женскому полу, дать опору, защиту, заботу, обеспечить комфорт её существованию, то он должен либо юбку надеть, либо отдать богу душу».

В ушах до сих пор звучит: «Если рядом с тобой у женщины отрастают стальные яйца, то тебе, никчёмному яйценосцу, нет смысла коптить воздух — твоё место на погосте или в гареме у шейхов».

Кайл усвоил эти слова как руководство к действию. Его забота — не спонтанный порыв, а результат усвоенной модели поведения: он берёт на себя обязанности, потому что считает это своим долгом.

Устало опускаюсь на стул, с облегчением вытягиваю ноги — каждая мышца ноет, гудит. Пока Кайл сражался с этой кошмарной фекальной картиной на стенах, я успела выдраить до стерильности всю кухню, сварить густой куриный суп и, наконец, привести в порядок саму Бэллу: смыть последствия ее художества, уложить волосы, одеть в чистое.

Теперь она сидит напротив, медленно хлебает куриный бульон — ложка ритмично стучит о край тарелки, пар поднимается тонкими струйками. Её взгляд… он изменился. В нём больше нет той пугающей пустоты — рассудок вернулся. Не знаю, надолго ли этот проблеск ясности, но сейчас глаза осмысленно следят за мной, а речь обрела прежнюю четкость, пусть и слегка ослабленную.

— Как же болит эта штука… — едва слышно шепчу я, невольно потирая место укола на плече, где кожа горит и пульсирует.

— Поболит и перестанет, — спокойно отвечает Бэлла, проглатывая очередную ложку супа, не поднимая глаз.

Я задерживаю взгляд на её лице — морщинистом, изборожденном годами.

— Тебе сегодня это тоже предстоит, — твёрдо говорю я. — Вакцинация обязательна для всех. Даже для таких древних динозавров.

Старуха резко хмурит седые брови, и её мутные карие глаза вдруг вспыхивают упрямым огнём.

— Не надо мне никаких уколов. Я жить хочу!

Медленно, стараясь унять раздражение, я делаю несколько глотков остывшего чая с ломтиком лимона. Разворачиваю блестящую, яркую обертку конфеты.

— Это твой шанс, — настойчиво убеждаю я, глядя ей прямо в глаза. — Власти торжественно обещали: эта вакцина избавит человечество от всех болезней, продлит молодость, увеличит годы жизни…

— Нет! — вскрикивает Бэлла и с силой хлопает ладонью по столу. Тарелка с остатками бульона подпрыгивает, ложка звонко звенит. — Я отказываюсь! Ни за что не позволю им сделать из меня монстра, как тех, кого я видела там…

Она резко кивает головой в сторону окна, и я машинально поворачиваю голову, следуя за ее взглядом. Через отмытое до прозрачности стекло открывается вид на пустынную улицу — ни души, ни движения.