Флора Коллинз Интрижка

Глава 6

Сейчас

Я каждый день просыпаюсь в шесть утра под жужжание маминого блендера. Она готовит нечто с капустой кейл, коллагеном и пыльцой. В общем, смесь, за которую в городе готовы отдать долларов пятьдесят, не меньше. Раньше я ворчала, накрывала голову подушкой и пыталась снова уснуть. Сон тогда играл очень важную роль. Только во сне я могла спастись от мыслей, которые лихорадочно носились в голове, как ни пытайся от них отвлечься.

Теперь же мне нравится этот звук. Хороший будильник, да и мама так поглощена собой, что и не подумает бросить свою затею со смузи в такую рань. Обычно я иду на кухню, варю кофе и сижу с матерью, и пусть себе ворчит, что от сливок в кофе я заработаю рак, что она намерена уединиться в горах на недельку, и что медитация поможет мне избавиться от боли, стыда и жить счастливо, как прежде.

– Ничто не длится вечно, – частенько щебечет она.

Сегодня на ней вышитый восточный халат до колен, седеющие каштановые волосы собраны в пучок, очки сдвинуты на нос.

– Как спалось? Лавандовый спрей еще помогает?

Кивнув, включаю кофемашину – пришлось купить, ведь мама отказалась от кофеина три года назад.

– Помогает, мам, помогает. – Добавляю канцерогенных сливок в напиток и сажусь рядом. Светает; изумительная желто-оранжевая акварель неба окрашивает пейзаж в золотистые тона.

– Какие планы на день?

Мама отпивает зеленый смузи через металлическую трубочку. Она спрашивает это каждое утро, хотя ответ всегда один: пялиться в стену, взяться за книгу и бросить, посмотреть целый сезон «Офиса». Еще немного поспать. В прежней жизни я и не мечтала о свободном времени, не наслаждалась одиночеством и бездельем. Все время чем-нибудь занимала голову, трудилась над каким-нибудь проектом, разбиралась с какой-нибудь задачей. Постоянно отменяла встречи с друзьями и оставалась в офисе допоздна – предпочитала большинству людей уединение безлюдных коридоров, тусклый свет и гудение вентиляционной системы. Всегда находилось больше дел, больше оптовых компаний, с которыми нужно связаться, больше просьб об интервью, отчетов по расходам, товаров для публикации в интернет-магазине с описаниями от рекламного агентства, которые доводить до ума приходится мне.

«Магдалина» – не мое детище, но иногда мне приходилось играть роль матери. Компания была для меня вроде крестной дочери, а в уединенные минуты я с досадой думала: крестницу-то пришлось удочерить. Даже Худа не так часто засиживалась допоздна.

А в новой жизни, где заняться нечем, я гнию заживо, понемногу становлюсь овощем и, похоже, навсегда такой останусь. Увлеченная сторона моей натуры ушла в спячку, и боюсь, ее уже не пробудить. Порой я даю мыслям волю и воображаю, что телефон гудит от сообщений, что знакомые – не все, но хотя бы кто-то! – хотят увидеться, приглашают меня в разные места, нуждаются в моем присутствии, совете.

Однако сегодня все иначе.

– Собираюсь в город.

Мать удивленно распахивает глаза и всплескивает руками; бессчетные кольца звякают друг об друга.

– Умница! Сбегаешь кое за чем? Я тебе дам список.

Едва держусь, чтобы не закатить глаза.

– Я не в Манхэттен, мам. Так, съездить ненадолго.

Она с досадой поджимает губы и заглатывает остатки смузи.

– Возвращайся обратно, – напрямик заявляет она, избегая моего взгляда и крутя на пальцах кольца. – Я месяцами пыталась до тебя достучаться, никак не выходит. Аура у тебя совсем разладилась. Надо сменить обстановку.

Стискиваю зубы.

– Ну вот, сменила.

– Ты здесь не один месяц живешь, а еще никуда с мной не сходила. Ни на йогу, ни пообедать. Даже в кино! Обещаю, тебя здесь никто не узнает. – Мать включает воду. Грязной посуде не место в доме.

Устало протираю глаза – ее фокусы давно известны.

– Ладно, так и быть. Схожу в магазин. Составь список, а я постараюсь все найти.

Мать с улыбкой отворачивается от раковины ко мне.

– Во сколько уезжаешь?

Отвечаю. Она предлагает подбросить до вокзала. Маленькая победа. Сначала поеду в Манхэттен, а попозже загляну в Ботанический сад.

Примерно в семь мать устраивает второй сеанс медитации. Я обычно в это время по несколько часов пялюсь в стену, но сегодня утром, приободренная будущей поездкой, делаю кое-что другое, кое-что жалкое и с оттенком мазохизма – пишу Худе, своей прежней начальнице.

Прошлую ночь я провела, читая в «Гугле» про «Магдалину». Разумеется, я даже после увольнения следила за фирмой со стороны. Там постарались, чтобы мои имя и лицо с ней больше не ассоциировались; помимо же этой крохотной перемены к худшему, у них все постепенно шло на лад. Публикации в «Вог», «Кат», «Нью-Йорк таймс». Небольшое, но важное выступление на нью-йоркской неделе моды в прошлом феврале. Обновленная страничка на «Шопифай».

Компания процветает. И я должна ей в этом помогать. Этим и занималась последние несколько лет. Худа не раз говорила: ее планы сбылись благодаря мне, я – ее тайный ингредиент. Твердый орешек. Своим первым стажером я руководила строго, даже слишком строго, зато компания достигла высот, и Худа могла сиять в лучах успеха, пока я улыбалась в стороне.

А потом меня вышвырнули, не сказав спасибо.

Мамина хитрая попытка отправить меня в Нью-Йорк послужила последним толчком к действию – знаком, как сказала бы она сама, – что пора припереть Худу к стенке, хватит ждать. Поезд шумит колесами, а я смотрю на экран телефона в ожидании трех точек – знака, что Худа печатает. Знаю, сегодня суббота, но она точно будет в офисе на Юнион-сквер. И она точно видела мое сообщение. В прежние времена она отвечала за минуту, не дольше. Один раз даже ответила на срочный звонок посреди секса с парнем – я кое-что уточняла насчет оптового заказа для бутика в Майами. А теперь Худа упорно молчит; меня так и подмывает отправить селфи в поезде, как бы намек: «Да-да, тварь, я еду. Хочешь ты этого или нет».

Заветный сигнал раздается, лишь когда я схожу с поезда на Центральном вокзале.

«Конечно. В 12 у меня будет полчаса. Увидимся в “Старбаксе” на Пятнадцатой».

Худу приходится ждать – очевидно, показывает, кто тут главная. Выбираю столик у входа и потягиваю матча-латте, даже не притворяясь, будто читаю книгу или что-нибудь в телефоне. Пусть сразу заметит мой серьезный настрой. У меня с собой папка, отчеты о доходах, статьи, записи со всех совещаний за последние несколько лет. Вещественные доказательства моей порядочности, важной роли в компании – и все в распечатках на маминой переработанной бумаге.

Худа наконец заходит – и тотчас привлекает всеобщее внимание, как обычно. Шесть футов роста, выше всех мужчин в кофейне. Стрижка-пикси на темных волосах, черное платье-футляр нашей – то есть, ее – фирмы, сверху накинуто пальто из искусственного меха, хотя на улице тепло. Да еще ботильоны с красными каблуками добавляют роста.

Теперь, когда компания заметно расширилась, вид у Худы стал еще более неприступный, как у типичной сторонницы высокой моды, а она все же не такая. Будь она до сих пор моей начальницей и спрашивай моего совета, я предложила бы сбавить обороты. «Магдалина» – бренд для всех, он расширяет узкие рамки высокой моды. Очередной раз гадаю, кто теперь задает направление, с кем она теперь советуется, если я ушла. Попробуй догадайся, у нее сейчас столько сотрудников…

Худа садится за столик сразу, минуя кассу, и пристраивает длинные ноги в тесноте. Пальто и солнцезащитные очки остаются на ней – она словно показывает, что времени мало и я не стою даже получаса.

Надо же, как все изменилось.

– Вера, как дела? Как тебе у мамы дома? – бесстрастно спрашивает Худа, поджимая губы. Без всяких «рада тебя видеть».

Вижу, она не шутила. Полчаса, не больше. Обойдемся без любезностей.

– Фигово. Хочу обратно на работу, а тут расписано, что и как. – Открываю папку, двигаю к ней и листаю страницы с данными, которые успела собрать. – Прошло восемь месяцев с тех пор, как ты меня… отстранила. Я наблюдала за развитием «Магдалины». Впечатляет. Показ прошел великолепно. Знаю, ты всегда мечтала добиться высокой оценки от раздела «Стиль» в «Таймс», так что поздравляю. – Худа чуть улыбается уголком губ. – Линейка брюк тоже замечательная – тех, с завязками на поясе, у которых ткань сделана по новой технологии плетения. – Умолкаю: пусть насладится комплиментом, а уж потом я совершу решающий бросок. – Но без меня тебе не обойтись. – Я стучу пальцем по папке. – Да, компания растет, зато по графику на пятой странице видно, что охват в соцсетях упал после моего ухода. В «Инстаграме»[7] затишье, плюс пришлось обратиться к более дешевому производству. Когда «Барнис» обанкротился, пришла пора задуматься о финансах. Я восхищаюсь переходом на продажи онлайн, правда. Однако сайт не отвечает стандартам, необходимым для выхода на международный рынок. И вопрос с пунктами выдачи нужно серьезно пересмотреть. Уверена, с такими сроками доставки люди добавляют вещи в корзину и уходят с сайта, ничего не купив.

Я тараторю без умолку, листая тщательно собранные данные, графики и планы развития, которые распечатывала всю неделю. Наконец, откидываюсь на стуле, отпиваю из стакана и смотрю Худе в глаза – впрочем, за темными очками их не разглядеть.

– Слушай. Прошло восемь месяцев. Не такая уж я важная персона, чтобы о том случае до сих пор вспоминали. Я ведь не преступница. Я ничего не сделала, Худа! Если хочешь, поработаю удаленно, у мамы дома. Необязательно возвращаться в офис. – Умолкаю, испытующе разглядывая ее лицо.

Худа со вздохом отодвигает папку и скрещивает руки на груди. Улыбается мне печально, с жалостью.

– Спасибо, что столько всего подготовила. Вижу, ты немало потрудилась. Но пойми, Вера, мы нашли тебе замену. Ты и сама знаешь. Сейчас открытых вакансий нет. – Она закусывает губу. – И потом, это портит имидж компании. Нельзя уволить человека, а потом вдруг взять обратно – со стороны покажется, что мы необязательны, сами не знаем, чего хотим. Сотрудники неправильно поймут.

Глаза щиплет. Проглатываю остатки гордости и перехожу к мольбам:

– А если на фриланс? Можешь урезать мне зарплату и рабочие дни. Что захочешь. Мне нужно чем-то заниматься. Меня никто не хочет брать. А ты меня знаешь, Худа! Знаешь, как я усердно работаю. Я, считай, с нуля создала бренд…

Последнее говорить не стоило – Худа недовольно поджимает губы.

– Да, ты многое привнесла в «Магдалину». Но мы из-за тебя стольких инвесторов потеряли, Вера! – выплевывает она; я вздрагиваю и цепляюсь за стол. – Да, ты умная и способная. И все же не смогла сохранить свою личную жизнь в тайне. Я такого не одобряю. Мои сотрудники боятся, как бы твоя репутация не повредила компании. И тебя саму побаиваются. Даже будь у меня возможность взять тебя обратно, я бы не смогла. Я бы переполошила всех сотрудников, не дала бы им работать спокойно. А я не допущу, чтобы они боялись ходить на работу. Не могу поступиться нашей феминистской идеей и принять тебя обратно. Не могу, и все. – Она поправляет прядь волос; носы ее ботинок направлены к выходу. Тон ее смягчается. – Мы здорово поработали вместе, Вера. Я к тебе хорошо относилась. Да и сейчас хорошо отношусь. Тем не менее я руководитель, и порой приходится принимать трудные решения – распрощаться с тобой, например. Навсегда. Поэтому ты и получила выплаты по увольнению. Ты еще оклемаешься. Как я сказала, ты умная. – Худа встает и аккуратно задвигает стул. – Мне пора. Удачи, Вера.

И вот она уходит; каблуки цокают по полу, а папка, над которой я часами работала, лежит передо мной на столе. Худа не удосужилась ее забрать.

– Ну и катись! – кричу я вслед, переполошив нескольких посетителей «Старбакса». Бариста взглядом просит меня на выход. И я ухожу, по пути швырнув папку в ближайший мусорный контейнер.

В Ботанический сад приезжаю злая. Покупка дурацких травяных настоек и дорогущего чая для мамы не больно-то меня успокоила.

Куин в розарии, как мы и договаривались: в ушах эйрподсы, на голове – сиреневая панамка. Я подхожу со спины и кладу руки ему на плечи. Куин подскакивает от испуга и легонько меня толкает.

– Господи, Вера! До смерти напугала. – Он вынимает наушники и обнимает меня. Ко мне уже давно никто кроме мамы не прикасался, поэтому я каменею, и Куин отступает. – Так, кое-кто не с той ноги встал в мамочкиной гостевой спальне.

Закатываю глаза.

– И я рада встрече.

Куин изучает меня взглядом; безупречно выщипанная бровь приподнята под полями панамы.

– Похоже, загородная жизнь не по тебе. Вроде свежим воздухом дышала, а вернулась еще бледнее прежнего, вся понурая.

– Ничего не поделать, я оттуда еще не скоро уеду. – Рассказываю ему о встрече с Худой.

Куин морщится.

– Господи, Вера! Обычно работу выпрашивают повежливее… И почему ты себя так ведешь, будто на работе тебе никто в подметки не годится? Это не очень приятно.

Я иду следом за ним по саду, не обращая внимания на цветы.

– Потому что так и есть, вот почему.

Куин качает головой.

– Оправдываешь себя…

– А ты святой! Несколько месяцев меня не видел и первым же делом отчитываешь. – Мы переходим из розария к хвойным деревьям.

– Потому что у тебя злой вид! Брови нахмурила, так и до морщин недалеко.

Дергаю Куина за рюкзак, и он останавливается на полушаге.

– Задолбало, что меня зовут злой или стервозной! Ты ведь помнишь!

Друг поворачивается ко мне и вздыхает.

– Знаю, знаю. Прости. Ты не заслужила.

Надеюсь, он и правда так думает. Помимо прочего, меня и в таких грехах обвиняют. Якобы я хитрая. Жестокая. Иду по головам. Взрывной характер, своенравная. В общем-то, это правда. Я всегда гордилась своей решительностью, остроумием, неумением ходить вокруг да около. Потому меня и взяли в «Магдалину», потому я и взлетела к успеху ракетой – и это в индустрии, которая жует людей и выплевывает, едва они переступают порог! И если на пути к успеху я заслужила репутацию стервы, что с того? Я не собиралась ни с кем любезничать, особенно если человек того не стоит. Но без последствий не обошлось, как и всегда в жизни; эти качества мне вышли боком.

– Расскажи про себя, – прошу я.

Куин отвечает. Он журналист, штатный сотрудник известной медийной компании. Начальник постоянно поручает ему пустые темы, дурацкие обзоры на тренды в соцсетях, интервью с бестолковыми гуру по уходу за кожей. Куин отбился от рук и написал изобличительную статью о корейских «школах» поп-музыки – заведениях, где выжимают все соки из юных мечтателей, которые приезжают в Сеул в надежде добиться славы BTS или Blackpink. Он даже взял интервью у двух-трех таких новичков, когда навещал кузенов в Сеуле. Только вот начальник отказался публиковать материал. В отличие от меня, Куин не из тех, кто добивается своего, и если ему отказали, не признает обиды.

– Читала мою последнюю заметку о дочке той фитнес-инфлюэнсерши, Марджори Джералд? Родители хотят создать для нее целую линейку кухонной утвари – говорят, она сама ее разработала, точно признанный кулинарный гений. Ей шесть! – Куин качает головой и быстренько затягивается электронкой. – Ох уж эти бруклинские богачи со своими семейками! Все вокруг им должны. Думал, я насмотрелся на таких людей, когда работал в сфере обслуживания, но эти никакого сравнения не выдерживают.

Куин болтает, а я слушаю; взгляд мой скользит по столпотворению в саду. Я снова в большом городе, среди людей, которые не разделяют со мной ДНК – до чего же странно после стольких месяцев одиночества…

Перед нами идет женщина; одной рукой она держится за живот, другой ведет белокурого ребенка. Меня словно током бьет: в памяти мелькает Пенелопа, ее карие глаза, густые ресницы. Потом Одилия. Их портреты на стене его кирпичного дома. Ее фото в газете. Ее фото в интернете. Ее фото рядом с моими. Я столбенею, закрываю глаза, сжимаю руки в кулаки. В груди горит, сердце колотится.

Видимо, Куин не замечает и идет дальше: в ухе звучит не его голос, а ворчание незнакомца – просит отойти; вокруг протискиваются люди. Миг – и я открываю глаза, а Куин ведет меня к скамейке.

– Вера, ты чего?

Качаю головой и растираю виски указательными пальцами.

– Не знаю. Я ненормальная. Не будем об этом. Забей.

Но Куин берет меня за руку и усаживает обратно на скамейку.

– Вообще-то, я хотел тебе кое-что показать. Не знаю, станет тебе легче или нет.

– Снотворное? – ухмыляюсь я. – Ты вроде давно слез с ксанакса.

Почесав в затылке, друг ставит рюкзак себе на колени и после недолгих поисков достает знакомый белый конверт. Сердце у меня колотится где-то в горле.

– Какого черта ты его принес?! Я же просила – выбрось!

Отодвигаюсь, встаю и быстрым шагом ухожу, шагая чуть ли не «в ногу» с коляской: очередная мамочка воркует над своим ребенком.

Куин тотчас меня догоняет.

– Вот потому и принес! – запоздало объясняет он. – Тебе нужно его прочитать.

Скрещиваю руки на груди и отвечаю злым взглядом.

– Отвали, Куин! Сама разберусь, что мне делать. Нечего брать мои письма без спроса.

Он трет лицо и отводит меня в сторонку, заметив встревоженный взгляд мамочки с ребенком.

– Я его прочел, Вера. Ты тоже прочти. Мне кажется, тебе станет легче. Думаю, ты поняла, от кого оно.

Сердито вырываю письмо у Куина из рук, не боясь помять бумагу: я очень зла, что он меня заставил, но иначе все уши прожужжит. Куин аккуратно вскрыл конверт по верхнему шву, а я все равно разрываю его, как дикое животное. Будь моя воля, и зубы пустила бы в ход.

Рваная марка Мичигана опускается на землю.

Тяжеленький конверт. На самый дорогой тариф не тянет, но все равно увесистый. Думаю об этом, а не о словах на бумаге; руки дрожат, видные краешком глаза цветы расплываются.

Церемония памяти. Дань уважения ее жизни через год после смерти. «Одилия Ньюберн» – гласит изысканный розовый шрифт с завитушками, точно это приглашение на свадьбу или праздник в честь будущей мамочки.

Рву приглашение на куски, и они разлетаются среди цветов.

Глава 7

Год назад

Я вернулась с первого свидания рано утром; небо восхищало чистой синевой, а вагон метро оказался пустым. Через четыре часа меня ждали в офисе, я не выспалась, а спина ныла от ночи на диване, на котором мы оба вырубились.

Однако усталости не было.

Я раскинулась на пуховом одеяле, мягко поигрывая пучком густых волосков, которые оставила на лобке, и глядела на скользящие по потолку тени.

Ночь была приятная. Размеренная и мягкая, когда нужно – грубовато-страстная. Можно сказать, игривая. Пожалуй, в ней крылось что-то личное, в отличие от других свиданий на одну ночь. На столе – фото его дочери в серебряной рамке. Подушки выбирал декоратор его бывшей жены.

А еще он был такой беззащитный – перед тем, как крепко уснул без всякого храпа или слюны на подушке. Доверительным шепотом признался, как одинок, а после обвил меня руками, прижал к себе, точно мы – влюбленные студенты, и поцеловал в спину, отчего у меня мурашки по коже побежали.

Я ускользнула, не попрощавшись; его точеное лицо дышало спокойствием в мерцающем свете луны, а брюки и рубашка от «Брукс Бразерс» валялись в углу комнаты. Он прижимал руки к груди, точно хранил тайну.

В конце концов зашуршал проснувшийся Куин и громко ругнулся, уронив что-то на кухне. Он аж подскочил, когда я незаметно подошла к нему.

– Ты только вернулась, да?

Я кивнула, закручивая волосы в пучок, пока Куин добавлял сахар себе в кофе.

– И не попрощалась.

Снова кивнула, и Куин досадливо щелкнул языком.

– Между прочим, мужчины не такие уж черствые. Не помешало бы хоть иногда предупреждать о своем уходе. – Он передал мне чашку кофе с капелькой сливок.

– К чему с ними нежничать? – Я отпила глоток, обжигая язык. – И потом, в последнее время я не так уж часто ухожу по-английски. Я и на свиданиях-то давно не была.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

От англ. match – совпадение, пара.

2

«С широко закрытыми глазами» – фильм Стэнли Кубрика о тайных мечтах благополучной с виду супружеской пары. – Здесь и далее примеч. пер.

3

«Умереть во имя» – фильм Гаса Ван Сента о карьеристке, готовой на все ради славы.

4

Piccola cucina – маленькая кухонька (итал.).

5

Меня (фр.).

6

Социальная сеть, принадлежащая компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной на территории Российской Федерации.

7

Социальная сеть, принадлежащая компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной на территории Российской Федерации.