OHANA FLINT ПРАВДА

Глава 1

Родина

Надо сказать, что город моего рождения и последующей жизни до 18 лет, находится в Юго-Западной части Казахстана, и это настоящий край земли — город-тупик, где железнодорожные пути обрываются, не ведя больше никуда. Дальше только степь на тысячу километров в любую сторону.

Земля здесь сказочно богата углем и ископаемыми, и те, кто приезжал сюда развивать промышленность, строили этот мир с любовью: здесь были тенистые парки, школы и даже бассейн под открытым небом.

Весной степь преображалась: она наряжалась в ярко-зеленые покровы, превращаясь в бескрайнее колышущееся море. Едва начинал подтаивать снег, почти все жители города устремлялись в эти просторы за подснежниками. Их приносили домой ведрами, чтобы через день-другой, не зная, что делать с этой увядшей красотой, выбросить на мусорку.

Чуть позже зацветали тюльпаны. За ними, самыми манящими, нужно было идти несколько километров к сопкам, которые из города казались небесно-голубыми, их так и называли — Синие горы.

Но весна в наших краях была мимолетной. Под палящим, беспощадным солнцем сочная зелень стремительно выгорала, и уже к началу июля степь начинала желтеть, постепенно становилась сухой и колючей. В это время просыпался её истинный дух — невероятный, густой запах горькой полыни и цветущих трав. Этот аромат был настолько плотным, что казалось, его можно осязать физически. Он пропитывал всё вокруг, напоминая о том, что жизнь здесь — это не только цветение тюльпанов, но и умение выстоять под зноем, сохранив свою горькую, терпкую суть.

Летом, когда зной заставлял город замереть в пыльном мареве, по пустынным улицам лениво перекатывались засохшие шары перекати-поле.

Город затихал в звенящей тишине, чтобы ожить ближе к вечеру сотнями детских голосов.

Взрослые заседали на лавочках, обсуждая всё и всех — мы жили в огромной, прозрачной общине, где каждый был на виду …

Девчонки вытаскивали во двор свои многочисленные сокровища: цветные мелки, резиночки , коробки с пупсиками и ворохом самодельных, сшитых на коленке нарядов. У мальчишек в это время кипела своя пахота: они строили ровные, монолитные шеренги из асыков, и на пыльном асфальте начинались настоящие, яростные битвы. Градус азарта зашкаливал. Ближе к сумеркам, когда жара плавно спадала, все эти мелкие дворовые касты объединялись для больших совместных игр — в ход шли прятки, казаки-разбойники, выбивалы или догонялки до самого изнурительного пота, переходящие в более спокойные колечко-колечко, сьедобное- не съедобное. Постепенно взрослые расходились по своим квартирам: кто к телевизору слушать вечерние новости, кто к плите и над затихающим двором то тут, то там открывались окна. Детвора по очереди,срывая голос, кричала своим родителям, зовущим их ужинать: «Мааа, ну ещё немного! Скоро приду!». Мы судорожно пытались продлить эти хрустальные, счастливые минуты свободы.

Единственным спасением для горожан был оазис — водохранилище в восьмидесяти километрах от города. Там, среди чистой, прозрачной воды и тишины, мы ловили огромных, переливающихся на солнце своей золотой чешуей, карасей… Да и мы сами, если честно, как те самые караси, часами напролёт с восторгом плескались в прохладных волнах. Нас невозможно было вытащить на берег — плавали до синих губ и дикого озноба. У кого-то изредка мелькали настоящие, дефицитные надувные круги, но в основном их заменяли огромные, пахнущие резиной накачанные шины от машин. А потом, вывалившись на расстеленные на траве покрывала, трясясь от холода, мы до хруста в ушах, орошая свои брюшки липким соком, ели сахарные арбузы, загорали под палящим небом и в целом были счастливы. У нас было своё, суверенное место силы, где можно было спрятаться от изнурительного летнего зноя и просто дышать свободой.

Осень наступала лениво, постепенно окрашивая наш город-тупик в свои любимые цвета — желтый и багряно-красный. С её приходом вольница степного лета обрывалась. Начинались трудовые будни: детвора шла в школу, а взрослые, вернувшись из отпусков и закончив битвы за урожай на огородах, полностью погружались в работу. Весь город входил в этот размеренный, предсказуемый ритм, словно замирая перед долгой зимой. В этой осени было что-то неизбежное и торжественное — время, когда границы мира сужались до школьного класса и домашних заданий, а бескрайняя степь за окном становилась лишь далеким воспоминанием.

Мы, дети, обожали зимы. Бесконечные бураны наметали огромные сугробы, и мы превращали их в свои секретные города. Мы рыли пещеры в снегу, катались с горок до изнеможения и возвращались домой в одежде, превратившейся в ледяной панцирь. Со смехом отряхиваясь в подъезде, мы вваливались в домашнее тепло, абсолютно счастливые в своей обледенелой броне. В этом мире степных ветров и снежных крепостей я была частью живого, шумного потока…

Мама

Мама была ребенком войны и землянок. В их семье росло 6 сестер, оставшихся без отца — его комиссовали с фронта из-за туберкулеза, и вскоре его не стало. Они жили впроголодь. На шестерых была всего одна пара валенок, и в школу они ходили по очереди.

Я слушала её рассказы о том, как их мать приносила из больницы, в которой она работала санитаркой, картофельные очистки. Из них пекли оладьи прямо на раскаленных кругах маленькой печки. Этот запах жареных очисток и холод одной пары валенок навсегда впечатались в ее ДНК.

Она привыкла, что мир — это суровая реальность, где нужно поднимать «ораву» и где выживание стоит дороже чувств. Позже, когда она опустит глаза в холле моей больницы, в ней будет говорить та самая девочка из землянки, для которой больничные стены были единственным шансом не умереть.

Окончив школу, мама поступила в медицинское училище и через два года они знакомятся с моим отцом.

Мама была полной противоположностью отцовскому теплу. Среднего роста, крепкая и статная шатенка с карими, очень строгими глазами. Её почти прямые темные брови и очки, которые она носила с молодости, придавали её образу академической строгости.Косметикой мама не пользовалась ни какой, только губная помада и небольшой пшик духов «Красная Москва».

Она всегда была одета скромно, но аккуратно и со вкусом, а прическа неизменно соответствовала моде. За этим фасадом скрывалось ее самое мощное оружие – великое мастерство тишины. Мама была холодной и отстраненной, она не кричала и не ругала меня, но умела своим молчанием заставить задыхаться от невыносимого чувства вины.

От отца я чувствовала безусловную любовь, а от мамы — холод и дистанцию. В её красивом лице читалась решимость женщины, которая в одиночку вытащила семью из хаоса. Она была моим «Главнокомандующим», моим идеалом дисциплины, но за этим белым халатом строгости я так и не смогла найти то самое материнское тепло, которого так жаждала моя душа. Я на всю жизнь запомнила сказку, которую мама рассказывала мне иногда, перед сном, в раннем детстве… Жила была девочка, маленькая такая, на тебя похожа и вот как то раз, девочка очень захотела погулять, мама отпустила конечно же. И девочка пошла. Шла она сначала по большому полю… шла, шла, шла, шла, шла, шла…». Это бесконечное, монотонное мамино «шла» было, видимо, основной деталью во всей сказке, ибо потом вымышленная девочка с тем же упорством шла через горы, шла через глухой тёмный лес. «Шла, шла, шла, шла», — негромко повторяла Мама над моей подушкой. Иногда мне удавалось уснуть после первого же препятствия, а иногда я в нетерпении перебивала: «Мама, ну хватит! Что дальше? Она уже и так долго идёт!». Но Мама упрямо продолжала свой гипноз до тех пор, пока я не засыпала..И сейчас мне кажется, что это была даже не сказка. Как будто мама зашила в мои лобные доли полное описание всей моей будущей жизни — это изнурительное — «шла, шла, шла, шла…». Без конечного маршрута, без цели, без права на стоп и без единой живой души вокруг.

Её карие глаза, всегда ,смотрели как будто сквозь меня, сухо, оценивая моё здоровье, а не мою душу. Я восхищалась её силой, я гордилась её статью, но внутри меня всё сжималось от этого вечного «недо». Я была дочерью Женщины-Крепости, которая научилась выживать в землянках, но так и не научилась просто обнимать, не проверяя при этом температуру или чистоту воротничка, она строила наш мир, но сама оставалась его самой холодной и неприступной вершиной. Её строгость была её способом любить — обеспечивать порядок и выживание Рода. Её холод был не случайным — это была стратегия выживания, передающаяся по наследству. Когда моя подрастающая дочь как-то с обидой спросила: «Мама, почему ты никогда не называешь меня доченькой, а только по имени?», я замерла. Я вдруг осознала, что и ко мне мама никогда не обращалась ласково.

Когда я пришла к ней с этим вопросом, она ответила сухо и просто: «Оксана, мы росли с матерью, которой было не до нежностей. Ей бы только накормить нас и поднять». Позже, когда я при ней говорила своим детям, что люблю их, мама одергивала меня: «Не балуй, так нельзя, испортишь их».

В её мире любовь была опасным излишеством, которое могло размягчить характер перед лицом суровой жизни. Она так и осталась той девочкой из землянки, для которой нежность была непозволительной роскошью, а я.… я всю жизнь училась произносить слово «люблю» сквозь «железобетон» её запретов и всю жизнь неосознанно пыталась заслужить ее любовь.

Отец

Я была его «хвостиком», как говорила мама. Мне всегда хотелось быть с ним, гулять, куда то ехать по его делам, ходить к нему на работу. С командировок он обязательно привозил мне что-то , я обожала эти моменты. Со словами: Окся, а это тебе гостинец от зайчика! Он извлекал из своего саквояжа , как фокусник из сказочной шляпы , то какие то сладости, то календарики, то еще что нибудь… «Как от зайчика? А где ты его встретил? А как он тебе дал? А что сказал?» . Для меня эти моменты были пропитаны волшебством и не иначе.

Про детство отца я не знала почти ничего. Однажды, когда мы пили с ним обжигающий «самаркандский» чай, дома, на кухне он рассказал мне, что когда-то их семья жила на Украине. По политическим причинам тех суровых лет их исконная фамилия — Пивень — была переделана на русский лад. Так мы стали Певневыми.

Много лет спустя я пыталась узнать об этом у мамы, но она либо действительно не знала, либо хранила ту старую семейную тайну — она не подтвердила эту историю. Но я чувствовала: в этой смене букв была спрятана попытка моих предков спастись, спрятаться, мимикрировать под чужую реальность. Мы носили фамилию-щит, фамилию-маскировку, под которой билось сердце вольного украинского «Півня», лишенного права на свой голос.

В те годы (коллективизация, голод на Украине, репрессии) украинская фамилия могла быть смертным приговором или клеймом «кулака». Мои предки «зацементировали» свою идентичность, добавив русское окончание «-ев», чтобы стать невидимыми для системы.