Flasi XP Бушующая Луна

ПРЕДПРОСМОТР

**Для лучшего опыта чтения: рекомендуется использовать Вертикальное чтение**

Племя Пылающей Звезды — (Чаша) Занимают глубокую впадину; добывают пропитание из ящериц, Рыб и скудной флоры, выживая в раскаленных камнях.

Племя Стального Хребта — (Гнездо Ветров) Обитают на горных вершинах; охотятся на отвесных скалах в условиях разреженного воздуха на Птиц.

Племя Иссушенных Песков — (Деревня Дюн) Кочуют среди дюн; их жизнь построена вокруг скрытого оазиса Топографическая Карта Племя

Топографическая Карта Мира:

ПРОЛОГ

Солнце в зените превратило Чашу в раскаленную печь. Воздух дрожал, искажая очертания скал. Прыткохвост лежал в узкой тени валуна, чувствуя, как горячая пыль забивает нос. Рядом, в глубоком бреду, Водохлёб беззвучно скреб когтями иссохшую землю, надеясь выкопать хоть каплю влаги.

Глашатай поднял голову. Далеко внизу, у самого дна бывшего русла, Яркозвёзд неподвижно замер, глядя на пустую трещину в камне, где когда-то плескалась вода. В племени стояла тишина — тяжелая, густая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Скриполапа.

Прыткохвост почувствовал, как в груди закипает глухая злость: сегодня ночью он уйдёт к гребням гор. Даже если придется переступить через запреты или кости своих соплеменников. Ждать здесь — означало просто стать частью этой пыли.

ГЛАВА 1

Маленькая кошечка выглядела как оживший комок дорожной пыли. Её шерсть, когда-то, возможно, имевшая светлый оттенок, теперь была неопределенного грязно-бежевого цвета, забитая песком и сухой глиной.

Она была настолько худа, что казалась почти прозрачной сквозь редкие пушинки на боках просвечивала серая, натянутая кожа. Лишь кончики её ушей и крошечный хвостик были чуть темнее, напоминая пятна тени на раскаленном камне. Она была самой мелкой в племени, словно сама земля Чаши высасывала из неё силы быстрее, чем из остальных.

Пылинка притаилась за обломком скалы, выставив вперед дрожащие лапы. В паре дюймов от неё, изнывая от зноя, замерла ящерица тощая, серая, сливающаяся с камнем цветом, с почти прозрачной от истощения кожей. Для котенка она была не едой, а единственной живой игрушкой в этом безмолвном аду.

Она тихо дернула хвостом, готовясь к прыжку. Её ребра болезненно впивались в острый щебень, а в животе неприятно урчало, но сейчас это было неважно. Важно было только поймать этот ускользающий хвостик. Кошечка радостно пискнула, когда ящерица дернулась, и уже собралась прыгнуть, как вдруг тяжелая, шершавая лапа придавила её к горячей земле.

— Ты что творишь, глупая?! — проскрипел над ухом сухой, надтреснутый голос. Пылинка вздрогнула, втянув голову в плечи. Перед ней возвышалась фигура — серая, как и всё здесь, с клочковатой шерстью и мутными глазами, в которых плескалась вековая усталость.

Старый кот всегда пах пылью и горькими, выжженными солнцем травами. — Это не игрушка, — старейшина рывком поставил кошечку на лапы. Его когти, затупленные годами, лишь слегка царапнули её кожу. — Это жизнь, которую мы не можем позволить себе просто так раздавить. У нас нет роскоши играть с тем, что дает нам шанс дожить до завтрашнего рассвета.

Пылинка виновато опустила уши. Её маленькие лапки дрожали. Она не понимала — почему это шанс, если ящерица всё равно была слишком быстрой, а её живот был пуст уже второй день? Она лишь хотела хоть раз почувствовать себя ловкой, как воители, а не просто кучкой пыли, которую сдувает ветер.

Понурив голову, она, пошатываясь, поплелась к матери. Та лежала в тени выщербленного валуна, не открывая глаз; её бока едва заметно, словно через силу, вздымались. Высоко на уступе, там, где небо сливалось с раскаленными пиками гор, застыла темная фигура. Тот кот цвета засохшей глины, с темно-рыжими полосами, выжженными солнцем, и со множеством шрамов на плечах, напоминающих переплетение корней в сухой земле смотрел вдаль. Он не замечал суеты внизу, не видел ни горького взгляда старейшины, ни понурой Пылинки. Он был единственным, кто никогда не опускал глаз в песок. Его взгляд был устремлен прямо в сердце гор, туда, где, по легендам, спала сама Тень.

Пылинка прищурилась, глядя на уступ. Прыткохвост был там неподвижный, словно изваяние из сухой глины. Она уже привыкла к этому силуэту на фоне выжженного неба. Вдруг из глубины лагеря донесся резкий, раздраженный шум. Скриполап о чем-то яростно спорил с другой старейшиной, их сухие голоса срывались на хрип. Пылинка, поддавшись детскому любопытству, невольно дернула ухом и на секунду отвела взгляд от уступа, чтобы посмотреть, из-за чего поднялся переполох. Это заняло лишь пару мгновений. Внизу, в лагере, ничего особенного не происходило — просто очередная ссора из-за клочка тени. Пылинка снова перевела взгляд на уступ, ожидая увидеть всё ту же неподвижную спину в рыжих полосах. Но уступ был пуст. Она заморгала, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжалось. Она потерла глаза лапкой, надеясь, что он просто спрятался в тень, но скала была абсолютно голой. Странно. Он не мог спуститься вниз — она бы услышала шуршание камней. Он не мог пройти мимо неё — это был единственный путь. Единственное, что осталось на месте, где только что стоял Прыткохвост — это облачко мелкой, танцующей в закатном свете пыли. Оно медленно оседало на камни, кружась в безветренном воздухе, пока не растворилось окончательно.

Пылинка сделала неуверенный шаг вперед, вглядываясь в пустоту. Никого. Он просто исчез. Как будто его стерли из этого мира, оставив лишь этот тонкий след пыли, которая подозрительно быстро осела, скрывая все следы.

Пылинка уткнулась носом в живот матери. От неё пахло пылью и той же бесконечной, изматывающей усталостью, что и от всего племени. — Мам... — прошептала Пылинка, сжимаясь в маленький комочек. — А небо... оно всегда было таким? Застывшим? И луна... она когда-нибудь пойдет дальше? Мать медленно приоткрыла глаза.

Её шерсть была неопределенного пепельно-серого цвета, с легким налетом серебра на кончиках ушей и хвосте, словно она сама начинала понемногу превращаться в местную породу камней. Только на груди, под густой шерстью, пряталось светлое пятно — единственное, что напоминало о том, какой она могла быть в другой, нормальной жизни.

Она посмотрела на Пылинку — взгляд был туманным, рассеянным. — Оно не застыло, Пылинка, — тихо сказала она, и в её голосе, несмотря на всю горечь, промелькнула искра чего-то похожего на веру. — Просто время... оно здесь такое. Густое. Оно медленно течет, как смола. Она слабо лизнула котенка в макушку. Шершавый язык был сухим, почти как наждачная бумага.

— Луна просто отдыхает, — добавила она, и Пылинка почувствовала, как мать сама пытается убедить в этом прежде всего себя. — Придет время, небо снова оживет. Нужно просто ждать. Больше мы ничего не можем делать. Просто ждать рассвета, который когда-нибудь пробьется сквозь этот свет.

Пылинка замолчала. Она видела, что мама говорит это не потому, что знает, а потому, что если она перестанет в это верить, то просто закроет глаза и больше их не откроет. Пылинка поежилась. Мать, Пепельнолапая, уже закрыла глаза, погрузившись в тяжелый, беспокойный сон. Её серебристые кончики ушей подергивались — даже во сне она не могла расслабиться. Пылинка тихонько выбралась из-под её бока. Ей стало невыносимо душно в этой детской, состоящей из пыли и страха. Она знала правила: котятам нельзя отходить далеко, пока небо не сменится. Но небо не менялось уже целую вечность, и ожидание превратилось в пытку. Она сделала пару шагов, пригибаясь к земле. В лагере царил полумрак, нарушаемый лишь бледным, мертвенным свечением луны. Слышалось тяжелое дыхание спящих воителей. Кто-то из старейшин во сне бормотал про большие облака, которых никто из них уже не помнил белыми. Пылинка прокралась мимо спящей кучи.

Её целью был тот самый уступ. Она не хотела подходить близко — страх перед словами матери всё еще сидел в животе холодным комком, — но ей нужно было увидеть своими глазами: точно ли там пусто? Вдруг из тени выскользнула чья-то фигура. Это был патрульный, тощий кот, чьи ребра выпирали под свалявшейся шерстью. Он даже не посмотрел на Пылинку. — Не ходи туда, мелочь, — хрипло бросил он, не оборачиваясь. — Там сейчас... пустота полнее обычного. Пылинка замерла, прижав уши. — Я просто хотела... — начала она, но кот перебил её: — Хотела проверить, куда делся Прыткохвост? Не трать время. Пылинка замерла, когда неожиданно патрульные прошли мимо. В центре, на главной площадке, стоял Предводитель — крупный, исхудавший кот с рваным ухом. Он смотрел на пустой уступ так, будто пытался прожечь в нем дыру. Рядом с ним, в тени, перешептывались воины. Их голоса были не ворчливыми, как обычно, а испуганными.

— Он убежал, — шептала кошка из патруля, — просто встал и ушел. Ни слова о границах, ни слова о добыче... как будто он больше не Глашатай. Как будто он вообще не из нашего племени. Предводитель ничего не отвечал. Он выглядел так, словно с него только что содрали шкуру. Племя осталось без правой лапы. Без того, кто должен был сменить его, если наступит конец.

Пылинка юркнула за сухой куст, вжимаясь в пыль. Она вдруг поняла, почему патрульный был таким злым. Прыткохвост не просто ушел — он бросил всех. Бросил Предводителя, бросил их голодающее племя, бросил все законы, которые они чтили. Теперь Пылинка понимала: тот пустой уступ — это не просто место, где кто-то сидел. Это пустой трон. Она увидела, как Предводитель медленно поднял голову к застывшей луне. В его глазах читалось не только горе, но и бессилие. — Пусть идет, — вдруг громко, на весь лагерь, прорычал он. — Пусть катится в бездну. Мы найдем нового. Завтра же — Но все знали, что завтра здесь не наступает. В лагере стоял густой, почти осязаемый запах старого камня и пыли.

Старейшины, сбившись в кучу у входа в расщелину, переругивались, и их голоса эхом отскакивали от стен Чаши. — В мое время глашатаи не бегали по ночам, — прохрипел Скриполап, ковыряя когтем сухую землю. — Они знали, что уход — это предательство. — Прыткохвост был не из тех, кто предает, — отозвался Водохлёб, чьи глаза были мутными и смотрели куда-то сквозь пространство.

— Он просто... растворился. Как капля воды на раскаленном камне. Сушняк лишь раздраженно дернул ухом: — Хватит бредить. Завтра Яркозвёзд назначит нового, и снова начнется эта бессмыслица с проверкой границ. Будто от того, что мы метим камни, они станут вкуснее. Пылинка стояла в паре шагов от них, прижав уши. Ей было неуютно. Эти разговоры казались ей неправильными — они звучали как приговор, который старейшины уже вынесли всему племени. Она осторожно подошла к Пепельнолапе.

Мать лежала свернувшись калачиком, глубоко дыша, и казалась такой маленькой на фоне громадных скал, что Пылинке на секунду стало страшно: а вдруг она сейчас тоже растворится, как Прыткохвост? Пылинка забралась под её бок, чувствуя грубую, свалявшуюся шерсть. Она прижалась максимально плотно, пытаясь уловить хоть какой-то ритм жизни — стук сердца, едва заметное движение ребер.

Она пришла сюда не просто чтобы согреться. Она пришла проверить, здесь ли еще мама. В этой тишине и бесконечном полумраке котятам было жизненно важно чувствовать, что взрослые никуда не делись, что их якорь в этом странном мире всё еще на месте.

Пепельнолапа на мгновение приоткрыла один глаз и, не просыпаясь до конца, притянула котенка ближе, спрятав её мордочку в своей шерсти. — Ты... боишься? — едва слышно прошептала мать, её голос был похож на шелест песка.

Пылинка не ответила. Она лишь сильнее вжалась в нее, чувствуя, как где-то совсем рядом, за пределами их детской, племя медленно разваливается на части. Ящеролов долго смотрел на то, как суетятся старейшины, и чувствовал, как внутри закипает ярость. Голод скручивал желудок в тугой узел, а вид Пепельнолапы и маленькой Пылинки, которые выглядели как тени самих себя, окончательно переполнил чашу терпения. Он резко поднялся и зашагал к пещере Предводителя.

— Яркозвёзд! — голос Ящеролова прозвучал громче, чем положено в лагере. Предводитель, который только что устроился на камне, дернул ухом и открыл глаза. Он выглядел изможденным, но в глазах всё еще теплилась та самая искривленная воля, которая держала племя вместе. — Чего тебе, Ящеролов? — — Я не могу больше смотреть, как мы превращаемся в пыль, — отрезал воитель, не заботясь о субординации. — Еды нет. Вода на исходе. Если мы не сделаем хоть что-то, завтра хоронить будет некому. Старейшины бредят, оруженосцы не растут.

Яркозвёзд молчал. Ящеролов сделал шаг вперед, понизив голос до рычания: — Нам нужно идти к Стальному Хребту. У них есть источники воды, они знают пути к скрытым родникам. Мы должны попросить о помощи. Предводитель выпрямился, и в его желтых глазах промелькнуло нечто опасное.

— Просить? Ты предлагаешь приползти к ним и показать, что мы настолько слабы, что готовы лизать их лапы ради глотка воды? Ты же знаешь, как они к нам относятся. Для них наш крах — лучший подарок.

— Я знаю! — перебил его Ящеролов. — Но выбора нет! Мы либо сдохнем здесь от жажды, либо рискнем, что они нас прирежут. Это хотя бы шанс.

В пещере повисла тяжелая тишина.

Пылинка, которая успела прокрасться ближе, чтобы послушать взрослые дела, замерла за выступом. Она видела, как Яркозвёзд впился когтями в камень. — Ты понимаешь, чем это грозит, Ящеролов? — тихо спросил Предводитель. — Если мы признаем слабость, они могут не дать воды. Они могут забрать то, что у нас осталось — нашу территорию. — У нас уже ничего не осталось, кроме наших шкур! — отрезал Ящеролов. Ящеролов стоял у самого края пещерки Яркозвёзда — по сути, просто глубокого разлома в скале, где было чуть темнее, чем снаружи.

Предводитель сидел внутри, почти сливаясь со своими тенями, в то время как племя снаружи выглядело лишь серой массой на фоне холодного камня. — Ты предлагаешь выставить наше брюхо под их когти? — голос Яркозвёзда глухо отражался от стен разлома. — коты Стального Хребта не умеют делится. Они только отнимают. — А здесь мы отдаем свои жизни просто так! — Ящеролов не отступал, несмотря на то, что за его спиной, снаружи, послышались шорохи.

Старейшины прислушивались.

Пылинка, сжавшись в комок у края этой самой пещерки, слышала всё отчетливо. Ей было неуютно: холодный камень под животом, страх перед тем, что их могут забрать, и странное чувство, что мир вокруг — это не дом, а ловушка. Яркозвёзд медленно поднялся. Он был крупнее Ящеролова, и даже в полумраке его глаза казались двумя угольками. — Хорошо, — бросил он, и в этом хорошо было столько горечи, что Пылинке захотелось убежать. — Если ты так уверен, иди. Но помни: если они увидят в нас добычу, а не просителей, путь назад будет закрыт для всех. Ты готов отвечать за каждую каплю крови, которую они прольют, если мы пойдем к ним? Ящеролов замер. Тишина, которая последовала за этим вопросом, была страшнее любого рыка. Даже ворчание Скриполапа снаружи затихло. Пылинка поняла: это не просто разговор о воде. Это разговор о жизни и смерти всего племени. Ящеролов хотел было развернуться, чтобы уйти, но резкий голос остановил его. Это был Камнегрыз, крупный воитель, который до этого молча грыз кусок сухой коры. Он поднялся, отряхивая лапы от пыли.

— Один пойдешь? — голос Камнегрыза был сухим и хриплым, как перетертый гранит. — Чтобы они тебя прикончили на границе и даже не узнали, зачем ты пришел? Или ты решил, что воду можно принести в горсти? Ящеролов замер. — Я думал договориться.

— Договориться, — горько усмехнулся Камнегрыз, выходя из тени на свет луны. — Яркозвёзд, если мы идем, то идем всем племенем. Пусть они видят, что мы пришли не как воры, а как те, кому нечего терять. Или мы покажем им наше племя — выживших, изголодавшихся, — и пусть попробуют ударить тех, кто уже одной лапой в могиле. Скриполап, сидевший неподалеку, громко хмыкнул:

— А если они захотят помочь нам быстрее оказаться в могиле? Стальной Хребет не славится милосердием. Пылинка, сидящая в тени, наблюдала за спором. Она вдруг представила: если они все пойдут к Стальному Хребту, то мама тоже пойдет? Она слабая, она почти не ест... А если их там встретят не водой, а когтями?

— А как они нам дадут воду? — громко, на весь лагерь, вдруг спросил кто-то из младших воителей. — Мы что, будем пить из их родников, как прихлебатели? У нас есть право на землю, мы не можем просто так просить милостыню!

Вопрос повис в воздухе. Это был главный страх: превратиться из гордого Племени Пылающей Звезды в племя попрошаек.

Яркозвёзд смотрел на своих котов. В его взгляде читалась борьба: гордость предводителя против инстинкта выживания. — Мы не будем просить милостыню, — наконец прорычал он. — Мы пойдем туда как племя. Мы потребуем часть территории с источником. Если они откажут — значит, небо решило, что наш путь окончен. Пылинка поняла: это уже не предложение, это приказ. Они все идут к Стальному Хребту. Скриполап, услышав слова Яркозвёзда, издал звук, похожий на скрежет сухого дерева о камень. Он медленно поднялся, опираясь на одну переднюю лапу, и его мутный взгляд впился в Предводителя. — Часть территории? — старик выплюнул это слово, как яд. — Ты просишь у них часть, когда у них самих едва хватает на прокорм своих? Ты хоть помнишь, почему их называют Стальной Хребет? Скриполап сделал шаг вперед, и его костлявое тело задрожало.

— Они не делятся водой. Они... выжимают её. Они приносят в жертву тех, кто слаб, чтобы их источники не пересыхали. Думаешь, они увидят нас и поделятся? Они увидят в нас запас, — голос старейшины сорвался на хрип. — Мы для них не соседи, мы для них — лишние рты. Если мы придем туда всем племенем, мы просто принесем им подарок из свежего мяса.

— Мы не будем жертвовать собой, — сказал Предводитель, но его голос был лишен прежней уверенности. — Мы пойдем туда и потребуем то, что принадлежит жизни.

Пылинка поняла: это безумие. Идти к врагам, которые выжимают воду — это был не план спасения, а поход в пасть к чудовищу.

Предводитель зовет Горькошерста Яркозвёзд спустился со своей каменной плиты и подошел к Горькошерсту, который возился у стены Чаши, выковыривая из трещин нечто черное, похожее на застывшую смолу или сухую корку.

— Горькошерст, — прорычал Яркозвёзд. — Племя слабеет. Воины не могут охотиться на тени. Дай мне честный ответ: если мы двинемся к Стальному Хребту, у нас есть хоть что-то, что можно заглотить, чтобы не упасть через десять скачков? Горькошерст обернулся. Его шерсть была в белой пыли, а когти — стерты до основания.

Он протянул Предводителю кусочек той самой корки, которую выковырял из камня. — Травы нет, Яркозвёзд. Никогда не было, сколько я себя помню. Всё, что мы едим — это то, что выросло на камнях, питаясь светом Луны. Это не еда. Это минеральный налет. Желудки котов не приспособлены для этого, мы от этого быстрее стареем и теряем нюх. Но оно... — он замялся, — оно дает странную тяжесть. Кровь густеет. Мы становимся медленнее, зато дольше не чувствуем, как внутренности съедают сами себя. Ящеролов, стоявший рядом, всмотрелся в эту черную субстанцию. — То есть мы просто жрем камень, чтобы обмануть смерть? — Мы жрем время, — отозвался Горькошерст. — Но запасы на дне Чаши почти кончились. Дальше — только голая порода. Пылинка, наблюдавшая за этим, ахнула. Теперь она поняла, почему мама была такой странно тяжелой и неповоротливой в последнее время. Это была не просто усталость. Она была буквально набита этой каменной трухой. Ящеролов смотрел на своих товарищей — воителей, которые когда-то могли в прыжке настичь любую дичь, а теперь с трудом передвигали лапы.

— Многие не дойдут, — тихо сказал Ящеролов, и это прозвучало не как вопрос, а как приговор. — Мы все это понимаем, Яркозвёзд. Но какая разница? Умереть здесь, сжимая в зубах крошку камня, или умереть на пути к источнику? Камнегрыз, самый крупный из них, глухо кашлянул. Из его пасти вылетело облачко серой пыли. — Я дойду, — сказал он, хотя его передняя лапа заметно дрожала. — Но я не уверен, что дойдет Скриполап. Или... — он покосился на Пепельнолапу и маленькую Пылинку, — котёнок с матерью. В лагере повисла мертвая тишина. Это был самый неудобный вопрос: что делать с теми, кто не в силах идти? Пепельнолапа вздрогнула и плотнее прижала к себе Пылинку. В её глазах, обычно тусклых, на секунду вспыхнул отчаянный, почти звериный блеск. Она поняла, куда клонит Камнегрыз. В племенах всегда был закон: Племя превыше всего. И если племя должно выжить, то слабые... должны остаться.

— Если кто-то из нас не может идти, — прошипела Пепельнолапа, глядя прямо в глаза Предводителю, — мы бросим их здесь? Это наш путь? Стать как коты Стального Хребта? Яркозвёзд отвел взгляд. Он не мог ответить нет. Потому что да означало бы выживание части племени, а нет — смерть всех. Пылинка чувствовала, как сильно бьется сердце матери. Она поняла, что если они уйдут, то, возможно, придется выбирать: идти дальше или остаться с теми, кто не может сделать следующий шаг. Яркозвёзд долго молчал, всматриваясь в темноту, где угадывались лишь контуры камней. В его глазах отражалась только холодная, равнодушная луна. Наконец, он выдохнул облачко серой пыли и глухо произнес: — Мы не станем оставлять своих. Но если мы хотим дойти — мы будем идти до тех пор, пока кости не начнут трескаться Луна, казавшаяся единственным хозяином этого мира, заливала своим светом всё пространство.

Луна медленно плыла по небосводу, наблюдая, как из расщелины Чаши, одна за другой, выходят призрачные фигуры.

Племя Пылающей Звезды двигалось не стройными рядами воинов, а как колонна теней. Каждый шаг давался с трудом — лапы, привыкшие к рыхлому снегу, болезненно ступали по твердой, выжженной земле. Но пейзаж начал меняться. Там, где скалы уходили вверх, образуя предгорья, сквозь серую дымку пробивались острые, как иглы, вершины. Ели. Они стояли, сгорбленные, местами обломанные, но всё еще хранящие в себе остатки зелени. В этом мире, где всё превратилось в камень, они казались чудом — единственным, что еще дышало.

Пылинка шла в середине, стараясь не отставать от Пепельнолапы. Её маленькие лапки, которые привыкли к мягкой пыли дна Чаши, теперь горели от бесконечной ходьбы по острому гравию и жесткой сухой земле. Котенок сделал несколько шагов, споткнулся о сухой корень и тихо вскрикнул. Она остановилась, поджимая переднюю лапу, и посмотрела на свои подушечки — они были стерты до розовой кожи, кое-где виднелись капли темной, почти черной крови. — Мам... — Пылинка подняла взгляд на Пепельнолапу, голос дрожал от усталости и боли. — Лапки... они больше не могут. Они горят, как будто я иду по огню. Пепельнолапа остановилась, оглядываясь назад. Племя растянулось на добрый десяток хвостов. Водохлёб шел, шатаясь, в самом конце, а Яркозвёзд — далеко впереди, даже не оглядываясь. — Тише, Пылинка, — прошептала мать, прижимаясь мордой к затылку котенка. — Если ты остановишься — ты не дойдешь. Смотри туда. Пепельнолапа указала хвостом на те самые далекие, темные силуэты елей, что маячили у подножия гор. — Видишь? Там есть жизнь. Если мы дойдем до них, там будет мягче. Потерпи еще немного, хорошо? Пылинка посмотрела на темные деревья. Они выглядели как гигантские когти, вцепившиеся в небо. Ей стало страшно, но она поняла: если она сейчас сядет, она просто станет частью этой серой дороги. Скриполап, плетущийся где-то позади, не прекращал своего ворчания. Даже его старые кости, казалось, скрипели в такт его словам.

— Вот Раньше такого не было — прошамкал он, тяжело опираясь на больную лапу. — Мы не бродили по пустошам, как бездомные бродяги, Мы знали границы, мы знали наш камень. А теперь? Идем в никуда, подставляя животы под когти чужаков... Тьфу! Ящеролов, идущий чуть впереди, обернулся. Его глаза были прищурены, а уши плотно прижаты к голове. Он посмотрел на свои лапы — они казались чужими, покрытыми пылью и мелкими трещинами. — Скриполап прав, — глухо бросил он, обращаясь больше к самому себе, чем к остальным. — Лапы немеют. Я не чувствую земли под когтями. Мы дойдем? Или мы просто умрем по дороге, выстроившись в аккуратную линию? Никто не ответил. Только тяжелое, хриплое дыхание десятков котов наполняло воздух. Пылинка шла, опустив голову. В какой-то момент, когда она переступила через очередной гребень, ей показалось, что почва под ногами изменилась.