Филипп Горбунов Проект «О»

– Рефлексы Павлова вырабатывают, – кто-то грустно пошутил, и по очереди прошёл робкий смешок.

– Так вот, – продолжал Игорь. – Позвонил мне мой приятель и стал звать к себе в Москву. Что ты, говорит, на своих трёх копейках сидишь? Да вас, может, вообще не сегодня-завтра закроют! А нам, говорит, толковые микробиологи во как нужны! И зарплаты у нас приличные, поскольку финансирование наполовину частное – спонсоры немецкие! Подумай, мол… А чего тут думать, говорю? Я согласен. Ну и отлично, говорит, собирайся… Написал я заявление, получил расчёт, попрощался с Олей и переехал в столицу. А у них и впрямь импортное оборудование и лаборатория, как в Израиле!.. Всё, как Витя говорил!.. Я поделился с ним своими наработками, он доложил о моих идеях директору Ольшанскому. Тот заинтересовался. Меня назначили руководителем проекта, спонсоры дали денег на исследования, и мы приступили к работе… Посылал своим деньги, лекарства, приезжал на праздники. А потом на самолёт и снова в Москву… И вот два года назад мы наконец закончили…

Кукушкин изумлённо воззрился на своего собеседника.

– Подождите! Вы что, хотите сказать, что вы открыли вакцину от…

– Тише! – Игорь оглянулся на очередь и произнёс вполголоса: – В том-то и дело, что проект этот существует пока только в лаборатории и до ума не доведён…

– Но почему?? Это же открытие века! – горячо зашептал профессор.

– Бюрократия и идиотизм – вот открытие века!..

Решетов тяжело вздохнул.

– Так вот… Сначала Минздрав прицепился к проекту на предмет соответствия компонентов вакцины Постановлению правительства Российской Федерации о «наркотических средствах, подлежащих контролю». В состав вакцины действительно входит одно такое вещество, но в столь малом количестве – буквально несколько нанограммов, – что мы и внимания этому не придали. Тем не менее год пришлось побегать по инстанциям, собирая бумажки. Но это, Валерий Степанович, ещё были цветочки!.. А дальше начался форменный кошмар, на фоне которого меркло всё…

Видите ли, когда проект был закончен, пришло время испытывать препарат. Минздрав дал зелёную улицу, и мы приступили к испытанию вакцины. Отобрали добровольцев – три тысячи мужчин и женщин разных возрастов, рас и национальностей. На отбор ушло около полугода. Наконец всё было готово. Впереди были три фазы испытаний, масса наблюдений. Добровольцам прививали вакцину и следили за ходом её усвояемости. Процесс поначалу шёл нормально: никаких побочных эффектов, улучшение самочувствия уже через неделю! Мы нарадоваться не могли… И вдруг у одного пациента, парня двадцати трёх лет, отказывают почки! Оказалось – индивидуальная непереносимость… Боже! Что тут началось! Скандал на весь мир – пресса, телевидение, интернет – все как с цепи сорвались. Значит, недосмотрели, недоработали… Жуткая история! Да вы слышали, наверно? Нет? Странно… У нас тогда начались проверки страшные. Ольшанского сняли, деятельность НИИ на время проведения проверки приостановили. Органы землю рыли, искали новые скелеты в шкафу. А родственники Артёма Кузовлёва – парня, у которого отказали почки, – собирались подать на нас в суд. Я ещё до суда начал с ними контакт искать, но… Представьте, каково было мне, чья родная сестра когда-то пострадала по вине хирурга-коновала, самому теперь оказаться на его месте?..

– Но вы пытались спасти людей… – вставил Кукушкин. – Вы делали всё возможное…

Вновь зажглась сигнальная лампа, впуская очередного просителя в «лоно мудрости», где заседали могущественные вершители судеб – представители Синодального отдела по делам науки и культуры при Московской епархии. Очередь затаила дыхание и снова тихо зажурчала о своём, кашляя и пуская пар. Игорь продолжал свой рассказ:

– Видимо, не всё… Пока бегали в мыле по судам да прокуратурам, время шло, люди болели. Хорошо, хоть Артёма вовремя в Склиф положили на гемодиализ. Конечно, сами всё оплатили. Родичи его тоже понемногу оттаяли, и до суда дело не дошло… Конфликт был исчерпан. А на душе всё равно кошки скребли, ведь всё это, по сути, из-за меня началось – Кузовлёв, проверки, отстранение директора… Но вот наверху дали добро. Ольшанского, конечно, не вернули, пришёл другой, более лояльный властям и, по-моему, из «бывших», – Игорь похлопал себя по левому плечу, намекая на то, что новый директор – выходец из «конторы». – Как бы то ни было, НИИ заработал. Мы учли предыдущие недоработки, занялись усовершенствованием вакцины. А тут, как назло, спонсоры отвалились: кризис, мол, новые санкции. У государства денег вовек не допросишься. Что делать? Тут меня Витя и надоумил: обратись, говорит, в фонд. В Президентском меня как-то сразу отшили – у них там сплошь блатные и очередь аж до Чукотки. Попёрся к Дорофееву на поклон – по конкурсу не прошёл. Звоню, спрашиваю: в чём дело? А они загадочно так: Игорь Аркадиевич, ну, вы же сами всё понимаете… Что, говорю, я должен понять? Что вы на корню губите проект, который может спасти два миллиона заражённых в России?! В чём проблема? В Кузовлёве? Нет, говорят, это политический вопрос… Я им: где политика, покажите? А вы, говорят, в партии не состоите… О как! Пришлось вступить… Правда, кандидатуру мою полгода чуть ли не под микроскопом изучали. Опять время потеряли… Ну ладно. В декабре 20-го я снова приехал в фонд, подал документы, стал ждать. Месяц, два – нет ответа… Надоело. Звоню – извиняются, говорят: потеряли… Я чуть телефон не проглотил. Кричу: если не найдёте – засужу всех к чёртовой матери! Нашли. Попросили доработать в части, касающейся описания процесса усвояемости вакцины. Долго пытался понять, что они имели в виду под этими туманными формулировками. Не спал неделю. Так и не понял… В результате разозлился и написал: «Усвояемость отличная, стул хороший, полёт нормальный! Братья Коэны». Отказ не заставил себя долго ждать и был изящен и одновременно невероятно ядовит: «Мистер Коэн, передайте господину Решетову, что Минздрав России в его услугах не нуждается!» Хе-хе… Минздрав, может, и нуждается, а вот больные – очень даже! Но денег, как вы поняли, не дали!.. Собственно, меня это уже не удивляло…

И снова лица учёных озарило багровым. По ступеням крыльца запрыгал какой-то угловатый, одетый в дерюгу и похожий на чёрное пятно.

– Что же было дальше? – спросил Валерий Степанович, проникшийся состраданием к несчастному коллеге. Игорь помрачнел, на бледный лоб легла холодная тень.

– Дальше?.. Дальше позвонил свояк из Питера и сказал, что у Оли осложнение, её кладут в стационар. Я, конечно, всё бросаю, лечу в Питер. Месяц живу там, сплю под дверями приёмного покоя, подменяя свояка. Когда Оле стало полегче, я решил взять её к морю, чтобы она развеялась, и мы всей семьёй – я с женой и сыном, Оля с дочкой и с мужем – махнули на юга… Как тут не вспомнить героев XIX века, когда все недуги лечились путешествиями, минеральной водой и солнцем Италии… Правда, тогда ещё не было СПИДа… До Рима мы, конечно, не добрались, зато съездили в Батуми. А там – море, солнце, «Саперави» копеечное! Сказка! Оля оживала на глазах… Вы не представляете, Валерий Степанович, как я был счастлив за неё!.. А ведь я тысячу раз говорил свояку: не валяй ты дурака, переезжай вместе с Олей в Москву – устроимся. И я всегда под боком буду, помогу, если что… Не едет – не может решиться на продажу квартиры… Чудак, честное слово!

В который раз уже был подан красный сигнал. Долговязый мужчина с сияющей, как бильярдный шар, лысиной сорвался с места и укатился за дверь.

– К проекту нашему я вернулся только осенью, – продолжал Игорь. – Нам, в сущности, и денег-то немного требовалось – на добровольцев, на стационары… В начале декабря поехал в фонд, приготовил документы, достал мандат партийный, а мне этот картавый, который у них по связям с общественностью, и говорит: дуй, мол, в РПЦ. Зачем, спрашиваю. А он посмеивается: постановление, говорит, вышло – теперь всё в руках Божьих… Я, честно говоря, так и не понял, ирония ли это или, простите, анамнез?.. Ладно. Приезжаю к попам, а меня их главный и спрашивает: верующий ли я? Простите, говорю, но, во-первых, я учёный, а во-вторых, я уже в партию вступил. А он сладко так улыбается и говорит: власть, мол, от Бога. Так что как уверуете, приходите… Я решил им подыграть. Спрашиваю: а справку от апостола приносить или сразу от Иеговы? Шутку не оценили…

– Дичь какая-то, – изрёк профессор.

– Вот именно. Поэтому мы решили возобновить поиски спонсоров. Да где их теперь возьмёшь? Всех из России повыгоняли; деньги их из-за рубежа не проходят, а свои заняты строительством духовности, возрождением казачества, борьбой с геями, с ГМО и чёрт знает чем ещё, только не первостатейными задачами…

Эти слова, произнесённые Игорем в сердцах, заставили очередь скукожиться и притихнуть, как перед боем.

– Народ волнуется, – мягко подсказал Валерий Степанович, кивая на спины коллег.

– Да плевать! – отмахнулся Решетов. – Им только на пользу… Лучше объясните мне, профессор, что произошло с нами за последние двадцать лет? В кого мы превратились? Скатились в палеолит какой-то! Хотим каменным молотком блоху подковать…

– Перегибы на местах, – виновато развёл руками Кукушкин, будто имел непосредственное отношение к этим самым перегибам.

– Ерунда! Перегибы и раньше случались. А теперь… теперь мы лицом к лицу столкнулись с властью дилетантов и мракобесов, с повсеместным невежеством и идиотизмом, приправленными убогой любовью к отечеству… А это уже политика, понимаете?

Очередь прикусила языки, отделилась от Решетова, напряглась и осела, слившись с дорожкой. Решетов на это не обратил ни малейшего внимания.

– …И яркий тому пример – этот кретинский закон о попах, ведающих, как выяснилось, не только делами Божьими, но и вопросами вирусологии в частности!..

– И тем не менее вы вернулись сюда?

– А что мне оставалось? Не могу же я вот так всё бросить на полпути?.. Хотя, конечно, мерзко и унизительно всё это… Я раньше и не думал, что в России СПИД победить легче, чем бюрократию!.. – взор Решетова вдруг вспыхнул. – Ну ничего, сегодня у меня получится, я уверен! Вы не думайте, я подготовился – Библию проштудировал… Занятная книжица! С детства не читал сказок… А ещё вот, – Игорь достал из-за пазухи серебряный крестик на шнурке вокруг тонкой шеи.

– Вы покрестились? – удивился Валерий Степанович.

– Пришлось. Вдруг проверять начнут…

– Однако… – выдохнул Кукушкин.

– Знаю, – глухо произнёс Игорь, стушевавшись, – я выгляжу смешным. Но вы поймите, если бы не сестрёнка, я бы уже давным-давно всё к чёртовой матери бросил и уехал бы в деревню помидоры выращивать. У меня почти нет сил… Единственное, что поддерживает меня, – это мысль о том, что скоро наши мытарства закончатся и миллионы людей по всему свету обретут надежду на спасение… Ради этого я готов идти на всё!..

Игорь умолк, и Валерий Степанович, глубоко потрясённый его историей, пытался подобрать какие-то слова, но на ум приходила какая-то глупость и банальщина. В результате решительно отказавшись от любых комментариев по поводу услышанного, доктор приблизился к собеседнику и, тепло улыбнувшись, просто похлопал его по плечу в знак поддержки и участия: дескать, не унывайте. Игорь смутился.

– Вы уж извините меня за этот неуместный душевный стриптиз…

– Не извиняйтесь! Вы всё правильно делаете. Потрясён вашим рассказом и снимаю перед вами шляпу – вы затеяли большое, важное дело. Хочу, чтобы вам сегодня повезло.

Решетов устало улыбнулся.

– Спасибо. Хотелось бы…

Ещё раз чиркнула багрянцем лампа, искупав в красном цвете оставшихся в строю – седой мужчина в шляпе чинно направился к дверям приёмной.

– А вы заметили, что они не выходят? – задумчиво произнёс Кукушкин.

– Так у них выход с другой стороны, – объяснил Игорь и посмотрел на часы. – Хм… Что-то они шибко ускорились…

– Да обед у них через полчаса, – неожиданно вступила в диалог стоящая впереди дама в вязаной сиреневой шапочке.

Кукушкин и Решетов переглянулись.

– Можем не успеть? – занервничал профессор.

Игорь хотел что-то сказать, но волшебная лампа патриарха в который раз за утро обагрила мир надеждой, гостеприимно впуская в святая святых даму в шапке. У крыльца остались двое – профессор Кукушкин и кандидат Решетов.

– Обратите внимание, Валерий Степанович: за вами так никто и не пристроился…

Кукушкин обернулся. По обледенелой дорожке ветер, играя, лениво гонял хабарик. Поодаль за чугунной оградой резиденции тонула в мутном смоге шумная Москва. Как старый чайник, поблёскивая тёмной медью, откуда-то бледно сочилось солнце. Приближался полдень.

– Такое впечатление, будто мы с вами – последний оплот российской науки, – грустно пошутил Игорь. – А кстати, я так и не спросил, чем вы занимаетесь? Вы ведь генетик, да?

– Верно, – глухо проговорил Кукушкин, опуская глаза. Валерий Степанович вдруг почувствовал себя крайне неловко: чем он мог удивить того, кто собирался спасти мир от этой проклятой болезни, которую до него сорок лет тщетно пытались уничтожить лучшие вирусологи планеты? Ведь не рассказывать же, в самом деле, о двуглавых мутантах из лаборатории? Это может быть воспринято как форменная издёвка. Валерий Степанович замялся.

– Понимаете, Игорь, у нас… мнэ-э… как бы вам объяснить?.. закрытый проект…

– Секретный, что ли?

– Можно и так сказать. В общем, я не могу распространяться о его деталях. Извините.

– Ничего, – улыбнулся Игорь, потом задумался и произнёс: – Хотя я считал, что такие эксперименты должны финансироваться правительством. Нет?

Валерий Степанович почувствовал, что засыпается.

– Дело в том, что… – начал мямлить доктор, но тут снова зажглась спасительная красная лампа.

– Простите, Валерий Степанович, – Решетов быстро пожал руку собеседнику. – Был рад знакомству. Может, свидимся. Удачи вам!

– Взаимно. Успехов!

Кукушкин чувствовал себя идиотом. Ему показалось, что Игорь уловил его неискренность, но, будучи питерским интеллигентом, просто не подал виду. Решетов, этот голодный борец за идею, понравился Валерию Степановичу своим бесхитростным идеализмом и юношеским максимализмом. «Таких в природе почти не осталось. Честный, умный, принципиальный… Вымирающий вид, динозавр от науки», – думал Кукушкин. Даже промелькнула мысль: «Что я здесь делаю?», но Валерий Степанович, тряхнув плешью, решительно её отбросил. «Я занимаюсь исследованием поведения гена SHH после мутации, – уверял себя профессор. – Да, это не вакцина от СПИДа, не лекарство от рака, не панацея, но это тоже важно. Это очень важно! За мной институт, коллектив; мне доверяют. Этот проект интересен не только с научной, но и с финансовой точки зрения. И я должен его запустить! Просто обязан! К тому же за эксперимент этот проголосовало большинство моих коллег. Даже несмотря на клику консерватора Смелянского. Так что все мосты сожжены ещё в Ленинске и назад дороги нет! Я у дверей, за которыми сейчас решится всё… Может быть…» Конечно, профессор немного лукавил, поскольку прежде всего думал об эффектном подарке президенту, а уж потом о различных исследованиях…

А ветер назойливо лез в рукава, раздувал полы пальто, шалил. Ветер усиливался… Валерий Степанович, поёживаясь, поднял воротник.

– Последний оплот российской науки… – негромко пробормотал себе под нос Кукушкин и покачал головой.

Загорелась красная лампа, и учёный, перекрестившись и немного мандражируя, вошёл внутрь.

Профессор очутился в просторном холле, скромно, по сравнению с фондом Дорофеева, кое-где отделанном красным деревом. Под ногами серый ковролин. Запах пыли и канцелярии. Кругом благочинный полумрак, с порога настраивающий на смирение и сдержанность в просьбах. Кукушкин вдруг застыл и осторожно, будто опасаясь чего-то, поднял взгляд к потолку, но тотчас выдохнул с облегчением и даже с небольшой долей разочарования – донельзя скучный девственно-белый потолок, украшенный лишь несколькими евросветильниками, стены тёплого фисташкового цвета, и всё. У массивной двери главного кабинета – старуха-монахиня за полированным столом с ноутбуком Apple. На диванчике в углу двое юных казачков, играющих в шашки на щелбаны. Один как раз проиграл и, вздыхая, подставлял чуб товарищу, а тот, посмеиваясь в густые усы, проявил-таки великодушие, несильно ткнув его в лоб. И оба загоготали. Перед диванчиком столик с девственно свежими православными журналами. На обложке одного из них какой-то толстый поп супил брови, глядя куда-то вверх и воздевая перст указующий к небу – то ли пророчествовал, то ли просто указывал китайцам, куда повесить новую люстру. О чём-то своём булькал кулер с водой. На стене тикали китайские кварцевые часы на батарейке, над столом висел православный календарь с ликом Николая Чудотворца. Живая ода аскетизму! Если бы Кукушкин забрёл сюда случайно, он бы решил, что это офис какой-нибудь фирмы с уклоном в православие.

Недовольно глянув на Кукушкина, монахиня молча мотнула головой в сторону двери: дескать, пригласили – заходи, не стой пнём. Казачки, только что затеяв новую партию, лениво глянули на посетителя и вернулись к игре. Кукушкин заискивающе улыбнулся им и деликатно постучал в дверь. Услышав с той стороны чьё-то зычное и до приторности вежливое «Милости просим!», аккуратно, чуть ли не на цыпочках вошёл в кабинет.

Профессор оказался в просторной светлице в два больших окна, где в центре на импровизированном амвоне за большим столом восседал тот самый Синодальный отдел по делам науки и культуры, то бишь Священный ареопаг, от которого, выражаясь патетически, зависела сейчас судьба отечественной генетики, или, проще говоря, Проекта «О».

Ареопаг состоял из трёх священнослужителей, облачённых в повседневные рясы. В центре, как гласила маленькая табличка на столе, чинно возвышался архимандрит отец Пигидий – солидный старец в окладистой седой бороде до пояса; по обе стороны от него сидели игумен Николай и иеромонах Тихон. Первый – пожилой, белый как лунь настоятель храма Святого Петра в Химках, второй – на вид тридцати-тридцати двухлетний парень с козлиной бородёнкой, представитель Московской епархии. Над головами священников висели два фотопортрета – улыбающегося президента и Патриарха Всея Руси, чей строгий взор был полон глубокой задумчивости и печали. В углу икона в богатом окладе. На столе телефон да маленький монитор, который, очевидно, и являлся тем «всевидящим оком», с помощью которого священники контролировали страждущих, что томились у дверей.

Валерий Степанович, растерявшись, мелко поклонился.

– Здравствуйте, сын мой, – прозвучал бархатный баритон архимандрита. – Кто вы и что привело вас к нам?

– Добрый день, Ваше… э-э…

– Высокопреподобие, – подсказал священник, – или просто отец Пигидий.

– Благодарю, – тихо произнёс профессор и вкратце рассказал, кто он и по какому делу в Москве. Священники внимательно выслушали просителя, и архимандрит, как показалось Кукушкину, несколько ехидно поинтересовался:

– А почему же вы, сын мой, не обратили взор свой на чудо прогресса научно-технического и не воспользовались интернетом злокозненным? Или вы его презираете яко орудие Диавола?

– Презреть бы рад, Ваше Высокопреподобие, да нечего, увы…

– То есть как?

– Отключили нам его, – вздохнул Кукушкин.

– Празднуете? – хитро прищурившись, спросил отец Пигидий.

– Да не особо… Работа встала…

Архимандрит насупился и произнёс менторским тоном:

– В испытаниях сих, дорогой профессор, дух совершенствуется, ибо чем больше их на пути, тем твёрже человек, тем больше в нём сил сопротивляться искушениям сатанинским, а значит, и к Богу ближе. Ибо сказано в Библии: «Верен Бог, который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести». Господь не возведёт на пути слабого стен до небес, но и витязю не даст с десяток помощников – не нужны ему оные…

Профессору были известны, прямо скажем, иные примеры из жизни, хотя ему не очень хотелось затевать никому не нужный теологический спор. Подумав немного, он произнёс:

– Знаете, отец Пигидий, в чём-то вы правы…

Священник было удовлетворённо заулыбался, озаряя помещение нездешней благостью.

– Скажем, нет у пенсионера родных. И интернет отключили. А ему позарез к врачу надо записаться, потому что старики, уж извините, имеют обыкновение болеть. А нынче все госуслуги – через сеть «злокозненную». Получается, записаться он не может – лежит себе, к Богу приближается…

Выдав сию крамолу, учёный вдруг осёкся и побелел как холст. «Мать честная, – подумал Валерий Степанович. – Куда это меня понесло!..» Коллеги архимандрита заёрзали, опасливо поглядывая на отца Пигидия, улыбка которого растаяла, как тень. Архимандрит помрачнел и, пожевав бороду, спросил как можно спокойным отстранённым тоном:

– Стало быть, сын мой, вы проделали сей путь только ради нашего благословения?

– Выходит, так.

– Ну что ж, сие тоже испытание, – радостно заключил архимандрит, и заместители хором угодливо закивали. Напряжение понемногу стало спадать.

– А позвольте осведомиться, – вступил игумен, чей голосок оказался тонким и поскрипывающим, как старая сосна на холодном ветру, – какую цель преследует ваш эксперимент?

Невзирая на наличие в кабинете портрета первого лица, а следовательно, и безмерное к нему уважение со стороны священников, Кукушкин тем не менее поостерёгся произносить его имя всуе, примешивая президента к повседневности малоизвестного НИИ. Профессор в очередной раз прибегнул к испытанной тактике «гена SHH», не преминув добавить, что «это будет крайне интересный эксперимент, который позволит вывести отечественную науку на качественно новый уровень».

Когда Валерий Степанович закончил, вступил игумен Николай. Он нахмурил брови и произнёс:

– Мы от сих премудростей далеки, сын мой, ибо кесарю кесарево, а Богу – Богово… Суть – в самом деянии.

– Как изволите вас понимать?

– Сказано в Библии: «Всякое даяние доброе, и всякий дар совершённый свыше».

– Что, простите?

– Язык мудрых сообщает добрые знания, – продолжал «издеваться» игумен. Он будто намекал на что-то, но профессор никак не мог уловить сути. Кукушкина понемногу начали утомлять все эти проповеди и витиеватые цитаты из Писания. Как-никак он был всего лишь материалистом, хоть и знающим «Отче Наш» и даже постящимся, но всё же далёким от догматов церкви. И потом, в Москву ехал он не ради библейских проповедей, которые запросто мог бы послушать и в Ленинске, но ради советов и конкретики, а получал лишь туманные ориентиры, похожие на некие символы, по которым приходилось искать дорогу к заветной цели, всё ещё очень далёкой. У Валерия Степановича начала болеть голова.

– Простите… Что вы хотите сказать?

– Я лишь хочу сказать, сын мой, что любое созидание есть благо, умножающее полезные знания. Тем более если сотворено сие человеком верующим. Вы, кстати, верующий?

– Ну, разумеется.

– А скажите-ка, профессор, – неожиданно вступил иеромонах, – когда отмечается Успенский пост?

У Кукушкина, к счастью, этот вопрос не вызвал паники. Валерий Степанович напряг память и ответил:

– Если я ничего не путаю – с 14 по 27 августа.

Отец Тихон заулыбался и шепнул что-то архимандриту.

– Вы что же, и в партии состоите? – спросил игумен.

Кукушкина, который уже начал раздражаться, так и подмывало спросить: «А вы, отец Николай?», но величайшим усилием воли Валерий Степанович заставил себя остановить эти дьявольские позывы и, сосчитав до пяти, успокоился и ответил:

– Состою, Отец Николай.

Игумен лучезарно улыбнулся.

– Тогда не вижу повода отказывать вам, сын мой. Одну минуту…

Священник о чём-то пошептался с архимандритом и сказал:

– Ну что ж, ваша кандидатура, определённо нам интересна. Давайте запишем вас… ну, скажем, на среду. Подходите к трём.

Валерий Степанович раскрыл рот.

– Как на среду?! Я же объяснил: я тут в командировке!..

– Но у нас только по предварительной записи, – твёрдо заявил игумен. – Вы читали постановление правительства о Синодальных отделах?

– Мельком…

– Мельком!.. – хмыкнул Отец Николай. – Мельком, сын мой, не в счёт!

– Подождите, отец Николай… Валерий Степанович, дорогой, – вкрадчиво заговорил архимандрит, – войдите в наше положение. У нас таких проектов – великое множество, и всяк норовит первым пролезть. Поэтому и ввели очередь, чтобы, так сказать, произвести… этот… как бишь его там?.. – насупил брови отец Пигидий.

– Кастинг, – подсказал иеромонах.

– Вот-вот!.. Пришёл, скажем, человек на приём записаться, а мы смотрим – у него и глаз дурной, и креста на нём нет. Шалишь, брат, думаем! А появляется учёный муж, да с идеями, да верующий, – сразу ясно: сие есмь благо! Наш человек! Но очередь – главное требование закона. Вот вы постановления не читали, а зря. Там, в частности, говорится, что все заявки принимаются в порядке очереди, запись на которую осуществляется по месту проживания грантополучателя. Вы вот где проживать изволите?