ЧерновикПолная версия:
Федор Серегин 90-е: доктор Воронцов
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Парень тот, выжил интересно? В себя пришел?
Деньги. Триста долларов надо на первый курс лечения после стационара. А потом еще сколько? Где взять?
Мысли путались, засыпал под монотонный мат дяди Коли.
Проснулся через пару часов. Начинало светать. Дядя Коля сидел на корточках у открытого капота, курил, довольно щурился.
– Заработало, падла! – сказал он, увидев, что Дмитрий открыл глаза, – Проводку нашел, отошла просто. Контакт окислился. Почистил, затянул и завелась кое-как зараза. Едем?
Дмитрий сел, потер лицо. Шея затекла, спина болела.
– Едем.
Ехали по утренней Москве. Почти пустые улицы, редкие машины, троллейбусы выползали на маршруты. Дворники мели тротуары. Дядя Коля вел не спеша, наслаждаясь тишиной.
Подъехали к подстанции. Ворота были открыты. Дядя Коля сбавил скорость, вглядываясь вперед.
– Дим, глянь-ка… – сказал тихо.
У въезда, прямо на дороге, стояла темная Audi 80. Черная, тонированная, редкость по тем временам. Машина престижная, дорогая, тысяч пять-десять долларов, не меньше. Из машины вышли двое. Спортивные, короткие стрижки, в кожаных куртках. Пошли к «рафику» не спеша, уверенно.
Дядя Коля напрягся. Рука легла на рычаг передач.
– Дим… может, газануть? Развернуться? Пока не поздно?
Дмитрий смотрел на братков. Сердце заколотилось.
– Нет, стой, – Дмитрий открыл дверь, – Я выйду.
– Сдурел?! – дядя Коля схватил его за рукав, дернул назад, – Они тебя в лес увезут, и поминай как звали! Димка ты что!
– Сиди, дядь Коль, – Дмитрий высвободил руку, – Я разберусь. Если что звони куда надо. Но думаю, не понадобится.
Вышел. Холодный утренний воздух ударил в лицо, прогнал остатки сна.
Братки подошли. Один покрупнее, с легкой щетиной, смотрел спокойно, без агрессии.
– Ты Воронцов? Дмитрий?
Дмитрий кивнул. Внутри все сжалось, но вида не подал.
– Садись, – браток кивнул на машину, – Прокатимся. Мы без наезда, не очкуй.
– Куда?
– Увидишь, недалеко тут, – чуть мягче добавил: – Свои, говорю. Не боись.
Дмитрий обернулся. Дядя Коля в «рафике» стоял с открытой дверцей, лицо белое, жестами показывал: «Не езди! Не вздумай!». Дмитрий качнул головой: «Все нормально». Сам не знал, нормально или нет.
Сел на заднее сиденье Audi. Внутри пахло кожей и сигаретами мальборо. Из магнитолы тихо играло «Modern Talking», «Brother Louie», суперхит конца восьмидесятых, который в 92-м был уже не так популярен. Братки впереди переглянулись, но молчали.
Поехали. Дмитрий смотрел в окно: Ленинский проспект, дома, машины. Минут пять-семь, не больше.
Тормознули у сталинской высотки. Район метро «Октябрьская», престижное место. Поднялись на лифте.
Дверь открыл тот самый парень с ножевым.
Он был в спортивных штанах и майке-алкоголичке. Перебинтованный, бледный, стоял, держась за косяк. Увидел Дмитрия улыбнулся, сразу поморщился, видимо от боли.
– Проходи, доктор. Меня Крестом зовут.
Дмитрий зашел. Квартира приличная: дорогая мебель, импортный ковер, музыкальный центр «AIWA» на полке, стены под покраску. На столе початая бутылка коньяка, фрукты, шоколад в яркой обертке.
– Садись, – он кивнул на диван. Сам осторожно, держась за живот, опустился в кресло.
– Ты почему не больнице? – Дмитрий смотрел на него профессионально, – У тебя ножевое было. Швы разойдутся.
– Не разойдутся, – Крест усмехнулся, – Ты хорошо зашил. Я в Склифе пролежал два дня, потом свалил, – достал пачку сигарет, протянул Дмитрию. Тот качнул головой. Закурил сам, затянулся глубоко, выпустил дым в потолок, – Менты бы пришли, вопросы начались. А мне это не надо. Я оттуда сбежал ночью, через знакомую медсестру.
– Ты идиот, – сказал Дмитрий спокойно, но твердо, – Перитонит может начаться. Швы надо смотреть каждый день. Инфекция может начаться.
Крест насыпился, привстал, посмотрел в коридор.
– Ты следи за базаром доктор. Твое благо пацаны не услышали… Это тебе на будущее. А швы, ну посмотри, раз пришел, – Крест задрал майку.
Дмитрий проигнорировал угрозу, подошел, осмотрел. Швы чистые, воспаления нет. Краснота в пределах нормы, отек спадает. Осторожно нажал на живот – Крест поморщился, но не сильно. Живот мягкий, симптомов раздражения брюшины нет. Повезло парню.
– Швы чистые, не гноятся, – Дмитрий распрямился, – Повезло тебе. Но в больницу надо было. Хотя бы неделю полежать под антибиотиками.
– Не надо, – Крест опустил майку, посмотрел на Дмитрия серьезно. Глаза у него были светлые, – Слушай, доктор. Ты мне жизнь спас. Я это на всю жизнь запомню, – он потянулся к столику, взял конверт, – Держи.
Дмитрий взял, заглянул. Доллары. Сто долларов, пятидесятидолларовыми купюрами. Новенькие, хрустящие.
– Это что?
– Сто баксов, – Крест пожал плечами, – Так, на мелкие расходы. За то, что не дал мне там, на рынке, коньки отбросить.
Дмитрий молчал. Деньги жгли руку. За сто долларов можно купить преднизолон на полгода. Или еще что-то нужное для Нины. Или отложить на циклофосфан, когда понадобится.
– Если хочешь, – продолжал Крест, – можем на меня работать. Я буду платить и проблемы твои решать. Ты врач хороший, мне такие нужны. Моим пацанам тоже.
– Я не бандитский доктор, – Дмитрий качнул головой.
– А кто сказал бандитский? – Крест усмехнулся, – Ты просто доктор. Будешь лечить людей, когда надо. За деньги. Остальное моя забота, – он достал из ящика стола листок бумаги, что-то написал, протянул, – Вот телефон, ты подумай. Если что звони в любое время, я все же пару дней полюбэ дома отлежусь.
Дмитрий взял листок, сложил, сунул в карман куртки, туда же, где лежал рисунок Нины.
– Ты сам-то как? – спросил, помолчав, – Не пей пока. Коньяк этот убери и кури поменьше. Сигареты заживление тормозят.
Крест усмехнулся, но кивнул.
– Хороший ты мужик, доктор. Правда, – он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Видно было, что устал, что силы на исходе, – Ребята проводят.
Братки высадили Дмитрия у подстанции. Ауди уехала, скрылась за углом.
Во дворе подстанции уже стоял мотоцикл Днепр-11 с коляской, заляпанный грязью. Семеныч, дядя Коля и тетя Зина курили у крыльца. Тетя Зина была в своем обычном халате, поверх накинуто пальто – пришла пораньше, хотя смена ее только через час.
Увидели Дмитрия и все разом повернулись, замерли. Потом тетя Зина сорвалась с места, побежала к нему, чуть не плача.
– Димка! – она схватила его за руки, ощупала, будто проверяя, цел ли, – Ты живой?! Мы тут уже хотели милицию вызывать! Полчаса назад уехал с этими… – она махнула рукой в сторону дороги, – Коля рассказал, мы думали, все! Думали, не вернешься!
– Нормально все, теть Зин, это знакомые были, – Дмитрий обнял ее, похлопал по спине, – Живой. Видите, цел.
Дядя Коля подошел, смотрел подозрительно, но с явным облегчением.
– Знакомые, говоришь? – спросил он, кивая на дорогу, – Те двое на ауди – знакомые?
– Не совсем, – Дмитрий помялся, но решил сказать правду, – Помните того парня, которого мы с Семенычем на рынке зашивали? Ножевое в живот?
Семеныч, до этого молча стоявший у крыльца, поднял бровь, подошел ближе.
– Ну? – сказал коротко.
– Это он был. Крестом кличут. Вот… приехал поблагодарить, – Дмитрий достал из кармана конверт, показал, – Сто баксов дал.
Тетя Зина всплеснула руками:
– Ой, господи! Ну надо же! А мы уж думали бандиты, увезут, убьют… А они вон оно как… – она перекрестилась, – Слава тебе, господи!
– Сто баксов это хорошо, – присвистнул дядя Коля, – Я б за такие деньги тоже съездил куда угодно.
Семеныч молчал. Смотрел внимательно, изучающе. Потом коротко бросил:
– Пойдем, Дим, чайку попьем. Расскажешь толком.
В диспетчерской было тепло и накурено. Тетя Зина ушла к себе, дядя Коля пошел в гараж проверить машину, не развалилась ли окончательно после ночных приключений. Сережа-студент дремал на стуле, уронив голову на учебник.
Дмитрий и Семеныч сели за стол. Семеныч разлил чай по граненым стаканам, пододвинул один Дмитрию. Закурил, глядя в окно.
– Ну, рассказывай.
Дмитрий рассказал все. И про конверт, и про предложение работать дальше, и про то, что Крест оставил телефон. Семеныч слушал молча, не перебивая, только попыхивал папиросой.
Потом заговорил. Голос спокойный, чуть хриплый.
– Стремно это, Димка. С этими делами связываться, – он затянулся, выпустил дым, – Я в Афгане таких насмотрелся. Там свои законы, здесь свои. Но деньги если нужны, то почему нет? Только голову не теряй. С этими дружба хуже вражды. Сегодня ты им нужен, завтра нет.
– А если завтра менты придут? – спросил Дмитрий.
– Не придут, если аккуратно будешь вести себя, – Семеныч пожал плечами, – Тот парень, похоже, из измайловских. Они не беспредельщики. Если слово дал, то сдержит. Я таких знаю. В Афгане всякие были, некоторые потом сюда, в криминал, подались. Но если человек честный – он и там честный. По своим понятиям.
– Откуда знаешь?
– Слухами земля полнится, – Семеныч усмехнулся, обнажив желтые зубы, – Да и видно было сразу: куртка дорогая, часы, машина. И братки при нем не быки тупые, а серьезные ребята. Такие просто так спасибо не говорят. Если сказал – сделают, – он помолчал, – Ты главное не лезь в их разборки. Лечи и все. Не спрашивай, кто, откуда, за что. Пришел пациент лечи. Деньги взял молчи. И никому не рассказывай, даже нам.
– Но я уже вам рассказал…
– Мы свои, – Семеныч посмотрел прямо в глаза, – Мы втроем знаем тебя, уж за год притерлись. Так что не сцы в трусы Димка, никому не скажем.
Дмитрий молчал. В кармане лежали сто долларов и номер телефона. Два листка рядом: рисунок дочери и билет в другую жизнь.
– Спасибо, – сказал он.
– Не за что, – Семеныч встал, затушил папиросу в жестяной банке. – Ладно, езжай домой. Ты свое отработал сегодня, отдыхай давай.
Дмитрий ехал в метро. Вагон полупустой, час пик уже прошел. Сидел, смотрел на свои руки. Руки в мелких шрамах.
Вспоминал ночь. Пьяного с бутылкой, который замахнулся осколком. Девочку с температурой и ее перепуганную мать. Бабушку с давлением, которая боялась больницы. И Креста: бледного, перебинтованного, с конвертом в руках.
Потрогал карман.
Думал о Лене. О том, что сказала бы она, если бы узнала про эту ночь. Она была учительницей, доброй, светлой. Она верила в людей. И в то, что все будет хорошо.
Десятое марта послезавтра. Год.
Поезд грохотал, мелькали станции. «Октябрьская», «Павелецкая», «Таганская». Люди входили и выходили, обычное утро обычного дня.
Вышел. Поднялся наверх. Пошел по набережной. Утро морозное, солнце пыталось пробиться сквозь облака. Навстречу шли люди с цветами, вчерашнее восьмое марта, еще не все отгуляли. Женщины с мимозами, мужчины с букетами в целлофане.
Дом.
Ускорил шаг.
В прихожей пахло пирожками. Теплый, домашний запах, который перебивал все ночные страхи.
Нина выбежала из комнаты, бросилась к нему:
– Папа! Ты вернулся! А бабушка еще пирожки испекла! С капустой!
– Вернулся, малышка, – он обнял ее, прижал к себе, – Пойдем пирожки есть.
Нина схватила его за руку, потащила на кухню. Ирина Андреевна стояла у плиты, обернулась, улыбнулась:
– С возвращением, сынок. Садись завтракать.
– Сейчас, мам. Только руки помою.
Он зашел в ванную, закрыл дверь. Включил воду, смотрел, как течет, смывая усталость ночи. Потом достал из кармана конверт и листок с номером.
Вымыл руки. Вытерся. Посмотрел на себя в зеркало: глаза красные, под глазами тени. Ничего, отоспится.
Зашел в комнату, переоделся. Конверт и листок с номером сунул в старую книгу на полке: «Хирургические болезни», еще отцовская.
Вышел на кухню. Нина уже сидела за столом, перед ней тарелка с пирожками. Ирина Андреевна наливала чай в большую кружку.
Дмитрий сел, взял пирожок, откусил.
– Вкусно, мам.
– Ешь, – она пододвинула к нему тарелку, – А то истощал весь.
Нина смотрела на него, улыбалась.
– Пап, а мы сегодня пойдем гулять?
– Сегодня я посплю, малыш, – он улыбнулся в ответ, – Всю ночь работал. А завтра если захочешь, сходим.
– Хорошо, – кивнула Нина, – А рисунок мой где?
– В куртке, всегда со мной.
За окном светало. Начинался новый день.
Глава 6. Решения
Проснулся от запаха пирожков. Глаза открываться не хотели, ночная смена вымотала, хоть и спал почти до девяти. Лежал, смотрел в потолок. Вспомнил вчерашний день: Крест, конверт, обратную дорогу в метро. Все как в тумане.
На тумбочке фотография Лены.
Поднялся, натянул треники, майку-алкоголичку. Вышел на кухню.
Там уже кипела жизнь. Ирина Андреевна хлопотала у плиты, на сковороде шкворчала яичница с колбасой: настоящая, не талонная, припасенная к празднику. Нина сидела за столом с альбомом, старательно выводила что-то огрызками карандашей. Сергей Петрович в халате, с газетой в руках и очками на носу занимал свое обычное место во главе стола.
– Папа! – Нина подняла голову, – Ты выспался? Смотри, я рисую парк!
– Красиво, малыш, – он чмокнул ее в макушку, сел за стол, – Мам, привет.
– Доброе утро, сынок, – Ирина Андреевна поставила перед ним тарелку с яичницей, – Ешь давай.
Сергей Петрович отложил газету, снял очки. Посмотрел на сына поверх очков. Дмитрий встретился с ним глазами и сразу опустил, будто отец мог прочитать все по лицу: и Креста, и конверт.
– Читал? – Сергей Петрович стукнул пальцем по газете, – Про двадцать третье февраля.
– Не читал, – Дмитрий взял вилку, – А что там?
Отец помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил негромко, но так, что на кухне сразу стало тихо. Даже Нина перестала рисовать.
– Ветеранов разогнали на Тверской. Тех, кто хотел цветы к Вечному огню возложить, – он снова надел очки, заглянул в газету, – Триста грузовиков, говорят, перегородили улицу. ОМОН с дубинками. Стариков били, Дима. Тех, кто Москву в сорок первом защищал.
Дмитрий жевал, молчал.
– Генерал Песков, – продолжал отец, – Семьдесят лет было. До Берлина дошел, орденов столько… Вся грудь в крестах. А в Москве, у Кремля, сердце не выдержало. После дубинок омоновских, – он снял очки, протер стекла, – Ему бы памятник ставить. А эти… эх, при Сталине за такое… – не договорил, махнул рукой.
Ирина Андреевна вздохнула, отвернулась к плите. Нина подняла голову, не понимая, о чем речь.
– Времена сейчас, пап, сам знаешь, – Дмитрий говорил спокойно, – Деньги нужны, а у государства их нет. Вот и маются.
– Тише едешь дальше будешь, но они-то куда гонят? Страну развалили, а теперь стариков бьют. Я в шестьдесят пятом, когда Лопухин ректором стал, думал: наука в гору пойдет. Ан нет, вон оно как обернулось.
Имя Лопухина повисло в воздухе. Дмитрий знал эту историю с детства: Юрий Михайлович Лопухин – академик, легенда советской хирургии, ректор Второго Меда, протеже отца. Он всегда вспоминал его с благоговением.
– А у нас на подстанции студент подрабатывает, – сказал Дмитрий, чтобы сменить тему, – Сережа. Второй курс, из Подмосковья. Диспетчером ночью подрабатывает.
Сергей Петрович оживился:
– Второй курс? Во втором Меде?
– Ага. Глаза горят, учится. Тетя Зина его натаскивает.
Отец усмехнулся, отложил газету. Глаза потеплели.
– Помню, ты на втором курсе тоже… – он смотрел на Дмитрия, и в этом взгляде было что-то давнее, почти забытое, – Пришел ко мне после операции, глаза по пять копеек. «Пап, я анатомию сдал». А я тебя тогда заставил «Хирургические болезни» от корки до корки прочитать. Лопухин говорил: «Хирург без теории – мясник».
Ирина Андреевна из-за плиты подала голос:
– Ой, Сережа, ты его так гонял! Бывало, придет из института, а ты его за стол и давай экзаменовать.
– А как иначе? – отец пожал плечами, – Я у Лопухина учился. Тот знаешь как спрашивал? Придешь на экзамен, а он: «Расскажите, молодой человек, про гемосорбцию». А мы ее только-только начинали. Ни учебников, ничего. Сам думать должен.
Дмитрий кивнул:
– Помню. Ты меня тогда заставил на кафедре ночевать. Я все думал: зачем? А теперь понимаю.
– То-то же, – отец довольно хмыкнул, – Врач больному друг, но не нянька. Сам должен думать, а не в книжку смотреть. Тот парень, Сережа, если толковый далеко пойдет. А если нет, так в терапевты подастся, – усмехнулся своей шутке.
Нина встревала, не поняв, но чувствуя, что разговор стал легче:
– Дедуль, а ты папу тоже учил рисовать?
Все засмеялись. Напряжение от разговора о политике спало.
Ирина Андреевна воспользовалась паузой, подсела к столу, вытерла руки.
– Дим, продукты кончаются. Масла нет, крупа заканчивается. Молока бы надо, Нине творожку, – она вздохнула, – Талоны есть, а в магазине их не принимают – товара нет. Говорят, завоз через неделю, а может, и позже. Очередь за маслом по талонам с утра занимают, а дают по двести грамм на руки .
Нина скривилась:
– Ба, я обычный творог не хочу, он кислый.
– А другого нет, милая. В магазинах пусто. В коммерческом ларьке есть, но цены… – мать махнула рукой.
Сергей Петрович нахмурился:
– Я на рынок схожу. Там, говорят, продукты есть. Дороже, но есть.
– Пап, – Дмитрий остановил его жестом, – я сегодня отъеду по делам, заодно закуплюсь. Ты скажи, что надо.
Ирина Андреевна обрадовалась, достала из ящика клочок бумаги, огрызок карандаша:
– Запиши, сынок. Масло сливочное, если будет, пачку. Крупы: гречка, рис. Молоко, творог обязательно для Нины. Яйца, если недорого. Хлеб, если будет свежий.
Дмитрий записывал, кивал.
– Сделаю, мам.
Ирина Андреевна с Ниной ушли в комнату рисовать. Сергей Петрович ушел в кабинет, прикрыл дверь: слышно было, как зашуршали бумаги, готовится к лекциям.
Дмитрий остался один на кухне.
Посидел минуту, глядя в окно. Потом встал, подошел к телефонному столику в прихожей. Стационарный аппарат черный, с диском. Такие во всех квартирах висели.
Достал из кармана куртки листок с номером. Развернул.
Набрал номер, пошли гудки.
– Креста могу услышать, – сказал в трубку.
– Слушаю, – голос Креста, спокойный, чуть хрипловатый.
– Это Воронцов, который врач.
Пауза. Секундная, но Дмитрий успел почувствовать, как заколотилось сердце.
– Здарово, док, – в голосе Креста появилось уважение, – Решил?
– Решил. Но давай сразу договоримся.
В этот момент послышались шаги. Из кабинета вышел Сергей Петрович, пошел на кухню – видно, за водой. Дмитрий резко сменил интонацию, заговорил громче, будничнее:
– …да, я понял. Хорошо, созвонимся тогда. Я перезвоню.
Отец зашел на кухню, налил воды из чайника в кружку. Смотрел на сына через открытую дверь прихожей.
– С подстанции? – спросил будто невзначай.
– Ага, коллега, – Дмитрий положил трубку на рычаг, – По работе вопрос.
Отец кивнул. Помолчал, глядя в кружку. Потом, уже уходя в кабинет, бросил через плечо:
– Ты это… если что я всегда рядом. Сам знаешь.
Дверь кабинета закрылась.
Дмитрий выдохнул. Подождал минуту, прислушиваясь. Потом набрал снова.
– Крест, слушай условия, – заговорил быстро, пока отец не вышел опять, – Первое: я врач. В ваши дела не лезу, кто, зачем, почему не спрашиваю. Вы мне лишнего не рассказывайте. Второе: оружие в руки не возьму. Даже не предлагай. Третье: звонить буду как коллега с подстанции. Если дома – говорю «с работы». Моя родня не должна знать.
Крест молчал пару секунд. Потом ответил спокойно, без наезда:
– Договорились. Я сам таких же правил придерживаюсь, – пауза, – Тогда надо встретиться, перетереть детали. По деньгам, по вызовам. Приезжай сегодня? Заодно швы посмотришь.
– Хорошо. Во сколько?
– Часа через два. Адрес помнишь?
– Помню.
– Жду.
Трубку положили.
Дмитрий стоял в прихожей, смотрел на телефон. Мысль короткая, без рефлексии: Другого выхода нет.
Заходит к Нине. Она с бабушкой сидят за столом, рисуют. На столе старые карандаши, некоторые сточенные почти до основания.
– Пап, смотри, бабушка меня научила тени накладывать! – Нина показывает рисунок.
– Красиво, доча, – он гладит ее по голове, – Я пошел, обещал помочь маме одной коллеги. Потом заеду в магазин, куплю продуктов. И тебе что-нибудь привезу.
– Карандаши? – спрашивает Нина с надеждой.
– Посмотрим, – он улыбается.
Вышел из дома около одиннадцати, взял с собой свой походный набор медика. На Котельнической обычное утро: редкие прохожие, женщины с сумками, пенсионеры на лавочках. Морозно, под ногами хрустит лед.
До метро «Таганская» пешком, через дворы. Пятнадцать минут привычного пути.
В переходе метро уже стояли торговцы. Указ о свободе торговли вышел в конце января, и к марту улицы уже потихоньку заполнялись людьми . Не толпа, но заметно. На картонке из-под бананов разложены сигареты. Пустые пачки «Marlboro», «Camel», «LM» выставлены для демонстрации, сам товар продавцы держат в сумках, чтобы менты не забрали, если нагрянут. Рядом мужик с картонкой: «Продам сигареты. Опт».
Дальше бабка с бутылками водки в авоське. Вынимает по одной, показывает прохожим тихо, без крика:
– Столичная, настоящая…
Еще одна старушка продает старые вещи: ботинки, лампу. Все разложено на куске фанеры.
Дмитрий прошел мимо. Мелькнула мысль: «А ведь если бы не Крест, может, и сам бы так стоял через пару месяцев. Когда деньги на лекарства кончатся».
Сел в поезд. Поехал.
Мать тети Зины жила в спальном районе, на юго-западе. Хрущевка, обшарпанная, с облупившейся краской на стенах. Четвертый этаж, поднялся пешком.
Открыла старушка. Сухонькая, маленькая, в халате и тапочках на босу ногу. Лет семьдесят восемь-восемьдесят, на вид бодрая, но глаза усталые.
– Ой, сыночек, проходи! – всплеснула руками, – Ты от Зиночки, доктор? Проходи, чай будешь?
– Здравствуйте. Чай, наверное, потом, – Дмитрий разулся, прошел в комнату, – Давайте сначала посмотрим, что у вас.
Комната маленькая, чистая, но бедная. Старая мебель, на стен— фотографии, коврик с оленями. На столе баночки с лекарствами, тонометр.
– Садитесь, – он кивнул на стул, – Давно давление скачет?
– Ой, давно, сынок. Особенно по утрам и в затылке давит постоянно. Я таблетки пью, какие Зина приносит, а они кончаются. В аптеке дорого, а пенсия маленькая.
Дмитрий наложил манжету, начал накачивать. Слушал. Сердце билось ровно, но тоны глуховатые. Давление 180 на 100, многовато.
– Давление высокое, – он снял манжету, – А что едите? Солите много?
– Солю, как же без соли? А чай люблю крепкий, с сахаром.
– Соли меньше надо, – сказал Дмитрий, – И чай некрепкий. И кофе вообще уберите.
Достал из кармана ручку, на листочке написал:
Капотен под язык – если резко подскочитАнаприлин – если выше 160 (по 1 таблетке) Пустырник – три раза в день
Объяснил, как принимать. Старушка слушала, кивала, но по глазам видно половину не запомнит. Ладно, тетя Зина проконтролирует.
– Если так и будет держаться, – добавил Дмитрий, – придется в больницу ложиться.
– Ой, не хочу в больницу! – старушка испугалась, – Там помирают все. Я лучше дома буду, да и навещают меня часто.
Полезла в карман халата, достала мятые рубли, зашелестела:
– Сколько я должна, сыночек?
– Ничего не надо, – Дмитрий поднялся, – Тетя Зина меня просила, мы свои. Выздоравливайте.
Старушка смотрела на него с благодарностью, крестила вслед:
– Спаси Христос, сыночек…
Вышел из подъезда.
От матери тети Зины до метро «Октябрьская» полчаса езды с пересадкой. Вышел, прошел пешком. Сталинская высотка у метро солидная, с колоннами.
Дверь открыл Крест.
Выглядел лучше. Бледность почти сошла, двигался увереннее, хотя все еще осторожно – видно, бережет живот. Спортивные штаны, майка.
– Заходи, док, – улыбнулся
Дмитрий прошел. В квартире чисто, прибрано. Коньяк со стола убрали. На журнальном столике: чай, печенье, пачка «Camel». Новая, запечатанная.
– Садись, – Крест кивнул на диван. Сам осторожно опустился в кресло, держась за живот.
– Ну, показывай.
Крест задрал майку. Дмитрий осмотрел швы. Повязка сухая, чистая. Краснота вокруг раны в пределах нормы, отек спадает. Осторожно нажал на живот вдали от раны, проверяя напряжение мышц. Мягкие, «доскообразного» живота нет.
– Швы чистые, отделяемого нет, – сказал Дмитрий, – Заживает хорошо. Температуры нет?
– Нормально все, – Крест усмехнулся, – Я же сказал, хорошо зашил.
– Неделю еще пощади себя. Не пей, не кури много. И тяжелого не поднимай.
– Понял, – Крест опустил майку, кивнул на стол, – Садись, чай будешь?
Сели. Крест разлил чай по кружкам, заварка крепкая, насыщенная. Настоящий чай, не чета слонику на упаковке.
– Давай к делу, док, – Крест говорил серьезно, без улыбки, – Ты мне жизнь спас. Я таких вещей не забываю.
Отодвинулся, достал из ящика стола два конверта. Положил на стол.
