Евгений Сухов Казанский мститель

Глава 1

Как новый год начнешь, так его и проведешь

Традиционно новый год в России-матушке начинается по-разному: для кого-то истовым и неистовым веселием; для иных желанным повышением в чинах и одобрением начальства; для прочих радением и чаянием о семье и детях, а также другими событиями, позволяющими судить, что новый год действительно наступил. Порой случается, что как снег на голову сваливаются очередные непредвиденные заботы, которые в истекшем году даже не предполагались. Не зря же в народе молвят: как год начнешь, так его и проживешь. Нередко так оно и протекает: для иных вздорно, для других будто бы маслом помазано. Потому что пословицы и поговорки рождаются не по прихоти какого-то одного человека, прожившего жизнь и напоследок решившего изречь нечто разумное, чтобы осталось выражение в сказаниях. А рождаются они в результате опыта поколений целого народа, точно подметившего определенную закономерность.

Год 1904-й начался для судебного следователя по особо важным делам Департамента уголовных дел Московской судебной палаты коллежского советника[1] Ивана Воловцова как-то сумбурно и крайне беспокойно. Сначала в январе таинственно исчез судебный пристав Московской судебной палаты Владислав Сергеевич Щелкунов. Был человек, жил себе потихоньку, никому не докучал, аккуратно приходил на службу, возвращался домой в положенное время, и вдруг его не стало. А главное, следов даже никаких от него не осталось. Будто испарился он или сквозь землю провалился. Чего, как известно, с обычными гражданами не происходит. Розыск пропавшего судебного пристава был поручен Ивану Воловцову. Привычно взяв под козырек, – ну а как может быть по-другому, если поручение поступило непосредственно от самого председателя Департамента уголовных дел статского советника[2] Геннадия Никифоровича Радченко, – Иван Федорович с присущим ему рвением принялся пропавшего судебного пристава разыскивать. А тут еще одна беда прикатила… Мало того что Владислав Щелкунов пропал, так ведь еще куда-то запропастился и коллега-сослуживец, с которым Воловцов не единожды виделся и здоровался за руку как с человеком, заслуживающим уважения.

– Ты уж, разлюбезный мой Иван Федорович, прояви рвение, – такими словами напутствовал Воловцова его начальник и друг статский советник Геннадий Радченко. – Это же, как ни крути, наш общий товарищ.

Впрочем, председатель Департамента уголовных дел Московской судебной палаты этого мог и не говорить: Воловцов обязанности судебного следователя всегда исполнял исправно, ответственно и творчески и ни времени, ни сил для достижения поставленной задачи не жалел…

Опрос многочисленных свидетелей и тщательный досмотр квартиры судебного следователя Московской судебной палаты выявили, что некий злоумышленник (кое-какие его приметы свидетели запомнили) побывал в квартире следователя и что-то там выискивал. Поскольку никаких громких дел судебный следователь Щелкунов не вел (за что его могли бы устранить, докопайся он до чего-нибудь особо опасного) и днем ранее взыскал с должника весьма значительную сумму, которую не успел сдать по своему ведомству, то следовало предположить, что злоумышленник приходил в дом следователя за этими самыми деньгами. И либо нашел их – тогда Щелкунова в живых уже видеть вряд ли придется, – либо удерживается где-то взаперти до тех пор, пока не расскажет, где спрятаны деньги. После чего такого горемыку все равно убьют.

А потом в окрестностях уездного города Дмитрова вездесущие мальчишки-огольцы обнаружили в одном из заснеженных овражков мешок. Любопытство взяло верх, – а вдруг в нем деньги или какая-то теплая и качественная одежда, которую можно будет продать на толкучке и купить затем на вырученные рубли пирогов, мармеладу, шоколадных зайцев и конфет? Мешок подростки кое-как развязали – а там замерзший мужской труп. Голый. Испугались, конечно, огольцы, из овражка тотчас припустились бежать прочь, но ума им хватило сообщить о страшной находке местному уряднику. Тот немедля доложил о находке пацанов становому приставу. И завертелось следственно-разыскное дело. Однако люди, знавшие судебного следователя Щелкунова довольно хорошо, не опознали его в найденном трупе – так смерть меняет облик людей, что и родную мать иногда не узнаешь опосля ее кончины. И тело, выдержав положенный срок, захоронили как неопознанное. Ежели бы не самолично выехавший в Дмитров коллежский советник Воловцов, то дело убиенного судебного следователя Московской судебной палаты так на корню и засохло бы. И через положенное время по решению суда после завершения делопроизводства документы были бы переданы в архив. А Иван Федорович, по настоянию которого труп был выкопан и опознал как принадлежащий следователю Владиславу Сергеевичу Щелкунову, распутал столь хитроумное дело (хотя и не сразу, уж слишком изощренно оно было задумано). Виновных – директора комиссионерской конторы Вершинина и порочную девицу по имени-фамилии Эмилия Бланк – изобличил. После завершения следствия прокурор рассмотрел уголовное дело и утвердил суровое обвинительное заключение, по которому суд принял справедливое решение.

Затем убили начальника Московской военной тюрьмы в Лефортове, надворного советника[3] Андреева Ивана Юрьевича. Человека предельно честного, заслуженного участника Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Андреев состоял в штате московской полиции с 1885 года. А в 1890 году принял должность начальника Лефортовской военной тюрьмы, каковую с тех самых пор исполнял исправно и без каких-либо нареканий. А на второй неделе января некий молодой человек – известно было только, что был он росту выше среднего и носил жиденькую бородку клинышком, – всадил надворному советнику пять пуль из револьвера, когда тот выходил из тюремных ворот. После чего на полном ходу вскочил в проезжающую мимо пролетку и благополучно скрылся.

Разыскные действия начинал он, судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов. Ему удалось узнать (а пара-тройка добросовестных и толковых информаторов в любом деле – это без малого половина успеха), что убийство начальника Московской военной тюрьмы в Лефортове – дело рук участников Боевой организации партии социалистов-революционеров, которые впервые заявили о себе, убив министра внутренних дел Российской империи Дмитрия Сергеевича Сипягина в апреле 1902 года прямо в здании Государственного Совета. Эсеры никоим образом не скрывали своего участия в террористических актах политического толка. Напротив, их агитаторы и пропагандисты на митингах или в кулуарных разговорах подчеркивали, что революционная месть за противные народу деяния может настигнуть всякого гражданина, будь он министр или почтовый служащий.

О том, что в деле замешаны члены партии социалистов-революционеров, Иван Воловцов доложил прокурору Судебной палаты, как того требовал «Устав уголовного судопроизводства». После чего Воловцову велено было передать дело Охранному отделению, в обязанность которого входило выявлять и обезвреживать террористов, ярых революционеров, а также их организации. Собственно, для этих целей Охранное отделение и было создано.

Иван Федорович против решения прокурора Судебной палаты не возражал. «Устав уголовного судопроизводства» и должностные правила соблюдались им неукоснительно. Как говорят в народе, кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево. Хотя, с другой стороны, все-таки было и обидно. Это как, к примеру, вкушать себе венский шницель с картофельным салатом, получать от трапезы несказанное удовольствие, а потом вдруг приходится с кем-то поделиться, а ведь еще толком не успел даже распробовать блюдо. Этот кто-то другой съедает с аппетитом картофельный салат, прищелкивая при этом от наслаждения языком, хвалит великолепно приготовленный шницель и при этом даже спасибо не соизволит сказать.

Так что ситуация получилась не просто обидная, а в какой-то степени оскорбительная!

Однако прокурор Судебной палаты – непосредственный начальник всем чинам департаментов палаты, и исполнение его приказов – сущность дела, а потому сомнению или какому-то обсуждению не подлежащее. А тут еще в течение без малого двух месяцев, начиная с первых чисел января и заканчивая второй половиной февраля, в губернской Казани произошли три загадочных убийства.

В последний день первой недели января 1904 года был застрелен помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор[4] Ефим Феоктистович Кержаков. Чиновник, прямо сказать, невысокого полета, безо всякой надежды на дальнейшее продвижение и, насколько об этом стало известно в Москве, честнейший и неподкупный человек… Одиннадцатого февраля в четверг выстрелом в голову был убит Андрей Семенович Вязников, купец второй гильдии, также в порочащих связях не замеченный. А в воскресенье, двадцать первого февраля, опять-таки выстрелом в голову был застрелен Леонид Мартынович Алябьев, штабс-капитан 54-й пехотной резервной бригады, ротный командир, человек военный, к надзорным и коммерческим делам никакого отношения не имеющий.

– Что между этими убиенными общего – совершенно непонятно. Да и есть ли что-то общее – тоже большой вопрос. Но все же кое-что объединяющее между этими тремя убийствами имеется, – пытливо глянул на Ивана Федоровича председатель Департамента уголовных дел статский советник Радченко, вызвавший Воловцова в свой кабинет.

Иван Федорович сидел через стол напротив Радченко, отмечая перемены, произошедшие в его кабинете после празднования Рождества. Вся прежняя мебель была вывезена, вместо нее теперь обстановка из темного дерева, с массивным рабочим столом, обитым черной кожей.

Сам хозяин кабинета восседал в удобном мягком кресле, обтянутом бархатом. Для посетителей – кресло, в котором сидел Воловцев, – оно поуже и без подлокотников. По обе стороны от стола возвышались громоздкие высокие книжные шкафы, заполненные юридической литературой: книгами с кодексами и сборниками законов. Позади Радченко на стене – не иначе как символы власти и статуса – закреплена карта Российской империи. Немного в сторонке и чуток пониже – портреты предшественников, символизирующие государственную власть, а также ее преемственность. В правом углу в корпусе из черного палисандра стояли напольные маятниковые часы. На столе – чернильница из серебра, из малахитового стакана торчали перьевые ручки.

В кабинете идеальная чистота, что лишь подчеркивало официальный характер работы.

– И что же? – не менее пытливо взглянул на своего непосредственного начальника Воловцов.

– Пули, – коротко ответил Геннадий Никифорович и тотчас добавил: – Они все одинаковые… Стало быть, всех троих застрелили из одного оружия. Смею предположить, что выстрелы производил один и тот же человек. – Статский советник помолчал и явно без энтузиазма произнес: – Это почти все, что в Казани узнали за два месяца ведения следственно-разыскных действий.

– Не густо. Как-то немного даже странно, что следствие не продвинулось… В Казанской губернии имеются своя Судебная палата и свой Департамент уголовных дел, – резонно заметил Иван Федорович. – И свои судебные следователи, как я слышал, весьма квалифицированные. По крайней мере, не из самых худших, что имеются в наших губернских городах. Не говоря уж о городской полиции, зарекомендовавшей себя как одна из лучших во всей империи, а еще в Казани очень влиятельный губернатор, Петр Алексеевич Полторацкий… Деятельность полиции у него всегда была в предпочтении, – добавил коллежский советник. – Таких губернаторов, как он, по всей Российской империи по пальцам можно пересчитать. При нем в Казани сохраняется порядок. Полторацкий ведь до Казанской губернии еще в Архангельске и в Уфе был губернатором. Едва ли не последний из губернаторов, которого назначил еще Александр Третий, батюшка нынешнего императора.

– Не могу с вами не согласиться, любезнейший Иван Федорович. И палата с департаментом в Казани имеются, и судебные следователи там не самые худшие, и результаты у полиции, согласно отчетам Казанского городового полицейского управления, весьма впечатляющие, все это так, – политично заметил статский советник Радченко. – По поводу Полторацкого могу сказать следующее… Я ведь с ним лично знаком. Производит Петр Алексеевич самое благоприятное впечатление. Деятелен, умен… Он ведь в Министерстве внутренних дел долго служил. Занимался охраной общественного порядка и осуществлял отечественную политику в сфере внутренних дел. В этих начинаниях у него грандиозные успехи! Собственно, за них Александр Второй и назначил его потом новгородским вице-губернатором. Нынешнее время не простое, все меняется… Поэтому я вам не могу сказать, насколько долго продержится губернатор Полторацкий. У меня имеются сообщения, что в ближайшее время Петра Алексеевича могут отстранить от губернаторства… К чему это я вам говорю? Вам, стало быть, надлежит выехать в Казань и разобраться на месте, что именно там происходит. Без излишней спешки, досконально и аккуратно, как вы это умеете. Распоряжение это, сами понимаете, не мое, а самого генерал-прокурора. Когда прибудете в Казань, будьте осторожны, в связи с отстранением губернатора от должности может все очень сильно поменяться. Не удивлюсь, если вам придется рассчитывать на собственные силы.

– Мне не впервой, Геннадий Никифорович. Всяко бывало!

– Мне это известно. Хотелось бы, чтобы вы сумели раскрыть все три преступления, покуда следы совсем не остыли. Полномочий у вас выше колокольни Ивана Великого! – поднял глаза кверху Геннадий Никифорович. – Главное, сумейте правильно ими распорядиться. Ну и не переборщите там…

Судебный пристав по особо важным делам Иван Федорович Воловцов укоризненно глянул на начальника Департамента уголовных дел и произнес:

– Геннадий Никифорович, когда это случалось, чтобы я перебарщивал с приданными мне полномочиями? К тому же соблюдение законных действий одна из наипервейших задач судебного следователя…

– Ладно, законник… Придрался, понимаешь ли. Это я вам так сказал, на всякий случай. А теперь ступайте немедленно в канцелярию, оформите все причитающиеся для поездки документы и получите командировочные. Ну что, желаю успеха, – посмотрел на подчиненного статский советник и протянул руку.

– Благодарю, – ответил Воловцов и пожал выставленную ладонь.

Глава 2

Казань-городок – Москвы уголок

Судебный следователь – это должностное лицо, состоящее при окружных судах. Чиновники – люди государственные, практически несменяемые (разве что их могут уволить по особому распоряжению губернатора или отстранить от должности за серьезную провинность), процессуально независимые и подчиняющиеся исключительно высшим чинам Министерства юстиции и, конечно же, генерал-прокурору. Следствие и дознание они могли вести исключительно на территории округа окружного суда. Судебные следователи по особо важным делам имели право и были обязаны расследовать уголовные дела без привязки к местности или округам, то есть на территории всей Российской империи и без каких-либо ограничений. Разумеется, с разрешения или по прямому указанию на то генерал-прокурора. Выходило, что коллежский советник Иван Воловцов являлся фигурой общеимперского масштаба. Что находило отражение как в его личной самооценке, так и в оценке его окружающими лицами.

Прав у Ивана Федоровича, каковыми наделил его закон и «Устав уголовного судопроизводства» с обязательными к исполнению наставлениями исключительно служебного пользования (в том числе и генерал-прокурора), было хоть отбавляй. По своему усмотрению, имея на то основания, он мог возбуждать следственное производство и руководить сыскной деятельностью местной полиции, давая ей необходимые для проведения следствия поручения. И полиция была обязана подчиняться судебному следователю и исполнять полученные поручения и наказы неукоснительно. Более того, любой судебный следователь мог проверять, отменять и дополнять действия полиции по произведенному ею первоначальному расследованию. Естественно, имея на то основания.

Опрос свидетелей и подозреваемых в полномочиях судебного следователя подразумевался сам собой, равно как и сбор доказательств, включая осмотры, освидетельствования, обыски и выемки вещественных доказательств. После чего – когда доказательства в виновности подозреваемого (или подозреваемых) в совершении преступления были неоспоримы – Иван Федорович был волен прекратить уголовное производство и передать дело в прокуратуру. Так он поступил не так давно с делом судебного следователя Московской судебной палаты Щелкунова.

Словом, судебный следователь по особо важным делам в чине коллежского советника, приехавший в губернскую Казань, обладал завидными правами и полномочиями. Плотная бумага в его внутреннем кармане, с гербом и печатью, подписанная самим генерал-прокурором и министром юстиции действительным тайным советником[5] Николаем Валериановичем Муравьевым, бывшим еще лет пятнадцать назад прокурором Московской судебной палаты, открывала перед ним любые двери, включая губернаторские.

Остановился Иван Федорович в забронированном для него заблаговременно номере лучшей гостиницы города – в «Hotel de Kazan П. В. Щетинкина», которая размещалась в старинном вытянутом четырехэтажном здании, построенном в стиле позднего классицизма.

Передохнув малость с дороги и выпив в небольшом уютном ресторане чашечку крепкого кофе, Иван Федорович Воловцов облачился в парадный мундир (однобортный темно-зеленый полукафтан о девяти выпуклых матовых пуговицах с гербами, темно-зеленые брюки и треугольную шляпу с галунной петлицей), пешком добрался до Губернаторского дворца, находившегося в Казанском кремле.

Побывать у губернатора – это дань приличия вновь прибывшего в город чиновника с двумя просветами на погонах, а также служебная необходимость. Нанести же потом визит полицеймейстеру, руководству Судебной палаты и Департамента уголовных дел велели сам Бог и строгие должностные инструкции.

С визитов и начал свое пребывание в губернской Казани судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов.

«Казань-городок – Москвы уголок»… Именно так написал в своем дневнике Тарас Шевченко 13 сентября 1857 года. А он, в свою очередь, впервые эту поговорку услышал в 1847 году на почтовой станции в Симбирской губернии, когда препровождался на фельдъегере[6] в Оренбург. Сказал ее упитанный симбирский степняк, рассказывая о великолепии Казани, после чего заключил свое повествование этой поговоркой. Возможно, что и не им придуманной.

Действительно, сходство Казани с Первопрестольной явствовало налицо: церкви с высоченными колокольнями; торцовые мостовые на линейно прямых улицах, отходящих от Кремлевского бугра; «падающая» башня казанской царицы Сююмбике, подобно единоутробной сестрице похожая на Сухаревскую башню; торговцы-разносчики с горячими сайками и калачами. Даже Кремль свой есть! Ну чем не Москва? Правда, в несколько уменьшенном виде, что ничуть не умаляет благоприятного впечатления от старинного города.

Такое же положительное впечатление осталось у Ивана Федоровича после посещения губернатора Полторацкого. Петр Алексеевич что-то обсуждал со своим вице, когда ему доложили о приезде Воловцова. Просидев всего-то минуты три в приемной, Иван Федорович быт принят его превосходительством тайным советником[7] весьма благожелательно и учтиво (все-таки «московский» гость). Губернатор был уже в солидном возрасте, под шестьдесят лет, являлся воспитанником Пажеского корпуса и в числе родни имел двоюродную сестру небезызвестную Анну Керн, значившуюся в «донжуанском списке» Александра Пушкина под номером восемь.

Губернатор был лысоват, имел пышные гренадерские усы, закрывающие полностью нижнюю часть щек, коротко стриженную бородку и страдал тяжелой одышкой. Посему при разговоре делал небольшие паузы, чтобы отдышаться.

После общих малозначащих фраз, приличествующих началу обстоятельного разговора, Петр Алексеевич поинтересовался у Воловцова, что привело его, столичного чиновника, в Казань. Спросив об этом, тайный советник в ожидании ответа пытливо глянул в глаза Воловцова (возможно, Полторацкий догадывался о своем скором смещении с должности губернатора и видел в Иване Федоровиче вестника приближающихся неприятностей).

– К сожалению, в Казань меня привели печальные обстоятельства, – ответил Иван Федорович. Лицо губернатора Полторацкого заметно напряглось. – В январе и феврале в вашем городе произошли три убийства, на первый взгляд ничем и никак не связанные друг с другом, но совершенные – как это следует из имеющихся обстоятельств – одним и тем же человеком. Почему это произошло? С какой целью? Кто в этом заинтересован? Вот вопросы, на которые следует непременно найти ответы. Этими обстоятельствами заинтересовался сам его высокопревосходительство генерал-прокурор Муравьев, и именно по распоряжению Николая Валериановича я нахожусь здесь, – так объявил цель своего визита в губернскую Казань коллежский советник Иван Воловцов.

– Мне, конечно, докладывали об этих трагических событиях, – покачал головой казанский губернатор. – Три убийства за два неполных месяца… А что, в Москве и Петербурге разве меньше людей убивают? – после недолгого молчания произвел некий выпад в сторону московского гостя губернатор Полторацкий. – Я полагаю, не меньше. И это всеобщая беда, – перевел дух тайный советник, – для всей нашей многострадальной России.

– Соглашусь с вами, не меньше. Случается, что и поболее, – ответил Иван Федорович. – Но приказ есть приказ, и его надлежит исполнять, а не ставить его под сомнение.

– Это конечно, – вполне искренне произнес Петр Алексеевич и даже кивнул. – Но мы, однако, здесь тоже без дела не сидим и имеем определенные успехи. Вот, в конце прошлого года нами раскрыта и обезврежена боевая организация местных социалистов-революционеров, как раз и осуществляющая террористические акции в городе. «Боевая дружина», как они сами себя называют, – добавил не без ехидной усмешки губернатор Полторацкий. – Между прочим, в результате четких и слаженных действий жандармерии и полиции арестовано четырнадцать человек государственных преступников. А всего у нас в городе эсеровская организация, по агентурным данным, насчитывала где-то чуть более двадцати человек. Так что, можно сказать, эта противуправительственная организация у нас в городе на сей момент наголову разгромлена! Еще и тайник с разного рода пропагандистской литературой обнаружен и уничтожен. А простыми словами – попросту сожжен! – Петр Алексеевич перевел дух, после чего не без гордости продолжил: – Это все наш Николай Илларионович расстарался, полковник Мочалов, начальник Губернского жандармского управления, – пояснил губернатор Полторацкий. – Кстати, – глянул он в сторону молча сидевшего за столом вице-губернатора и произнес как-то по-простецки, без эмоций, словно речь шла о чем-то обыденном, случающемся практически каждый день: – Вон в нашего вице-губернатора тоже бомбу бросали осенью прошлого года…

Иван Федорович посмотрел на вице-губернатора Бураго в повседневном вицмундирном сюртуке статского советника с чиновничьими погонами. Бывшему лицеисту Дмитрию Дмитриевичу не было еще и сорока лет, но в его волосах явно поблескивала редкая покуда седина, а на правой щеке и на виске виднелись красноватые шрамы от не так давно заживших ранений.

О вице-губернаторе Бураго статскому советнику Ивану Воловцову приходилось слышать немало лестного. Вот только свести знакомство не доводилось.

– Можете рассказать? – с явным любопытством посмотрел на статского советника Иван Федорович.

– Отчего же, могу…

Дмитрий Дмитриевич как-то сконфуженно улыбнулся. И не подумать было, что перед судебным следователем по особо важным делам в лице рано начавшего седеть еще молодого, скромного на вид мужчины находится рьяный поборник закона, гроза городских революционеров разного толка, а также их приспешников и прочих смутьянов с противуправительственными взглядами и настроениями.

Вице-губернатор, коему принадлежала дисциплинарная власть в самом широком смысле этого понятия, не единожды жестко и даже жестоко подавлял всякие очаги восстаний против власти на всей территории Казанской губернии, в том числе и с привлечением воинских частей. Причем его не останавливало даже кровопролитие, что как раз случилось не столь давно под уездным городком Чебоксарами.

– Меня приговорили, – начал в довольно обыденном спокойном тоне рассказывать Дмитрий Дмитриевич, время от времени оглаживая указательным пальцем розоватый шрам на виске. – После усмирения мною с ротой солдат бунтующих чувашей в Чебоксарском уезде, где в толпу особо рьяных бунтовщиков пришлось сделать несколько ружейных выстрелов, боевая дружина эсеров, в которой четверо были чувашами, постановила меня убить. Про это я уже позже узнал, когда эту боевую дружину всю целиком жандармы повязали и упрятали за тюремный замок, – пояснил Воловцову вице-губернатор Бураго. – Ну, и кое у кого из «дружинников» языки и развязались – признательные показания стали давать. Ведь дело-то каторгой пахнет, и особого желания туда попасть у дружинников, конечно, не наблюдалось… – Усмешка чуть тронула губы Дмитрия Дмитриевича. – Приговорили они, стало быть, меня, – продолжил вице-губернатор, – революционная месть это у них называется, и изготовили две бомбы. Утром двадцать четвертого октября прошлого года, когда я ехал в своем экипаже в Губернаторский дворец в Кремле, а подходило время приема посетителей, с крыши здания Городской думы, что стоит на Ивановской площади рядом со Спасской башней кремля, в мой экипаж бросили две бомбы. Одна бомба, как мне потом сказали, зашипела, выпустила струйку дыма, и на этом все закончилось. А вот другая бомба с грохотом разорвалась, сильно оцарапав мне осколками лицо и поранив руку. Еще и пешехода, что переходил Ивановскую площадь, зацепило, ранило в живот, и он, закричав, упал на мостовую. Сами понимаете, – посмотрел на Ивана Федоровича вице-губернатор Бураго, – что в тот день никакого приема посетителей не случилось: меня отвезли в Губернскую земскую больницу на Воздвиженской, где я пролежал пять дней. И мои обязанности исправлял управляющий Казенной палатой действительный статский советник[8] Карл Александрович Штенгер, человек в высшей степени ответственный, на которого всегда можно положиться. Когда же я вернулся на службу, – с некоторым осуждением посмотрел на губернатора Полторацкого Дмитрий Дмитриевич, – ко мне приставили охрану. И теперь меня всюду сопровождают несколько стражников…