Полная версия:
Евгений Рудашевский Морок Анивы
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Дорога пошла чуть более прямая. Автобус, как старый курильщик, бодро хрипел и хорохорился, грозился с лёгкостью одолеть любую вершину, но выдыхался даже на малых подъёмах. Казалось, потрёпанный двигатель заглохнет от напряжения, и его не реанимирует никакой автомеханик. Салон дребезжал от нутряного гула, запах бензина усиливался. Следом начинался спуск, и автобус оживал. Вновь хорохорился, весело пыхтел и бросался вниз с такой скоростью, что у Сони захватывало дух.
Она подмечала закатанные тушки лис и зверьков поменьше. На обочине попадались бабушки с тазиками креветок и ведёрками красной икры. Дорогу по-прежнему обступал скудный лес, а потом он расступился, и автобус выехал на побережье. Вот теперь, несмотря на туман, Соня действительно увидела открывшийся справа залив. Крутила головой, в противоположных окнах высматривала прибойную полосу, рыбацкие лодки-кунгасы. Когда же автобус затормозил, к Соне подсел неприятный тучный мужчина, и залив от неё спрятался. Мужчина долго возился, расстёгивал куртку, кофту, шарил по карманам и распространял кислый запах перегара, затем успокоился и уставился на Соню. Отвернувшись к окну, она всё равно почувствовала его взгляд.
– Как тебе наша кишкотряска?
Соня не ответила. Смотрела на красноватые сыпучие яры, на зачёсанные ломовым ветром деревья.
– Каждый год едут ремонтировать, да никак не доедут, зато в уши чешут – заслушаешься. У них то срачка, то болячка – всегда найдут причину, а деньги текут. Хорошо устроились!
Помолчав, мужчина сказал, что его зовут Хайдар. Соня опять не ответила, и тогда он, чтобы уж наверняка привлечь внимание, взял её за предплечье. Соня вздрогнула. Мясистая ладонь прожгла кожу даже через рукав свитера.
– Издалёка?
Соня кивнула и осторожно вытянула руку из-под ладони Хайдара. Вся прижалась к окну и пожалела, что сиденья в автобусе не разделены подлокотниками.
– Туристка?
– Да.
– Далеко собралась?
– В Новиково.
– В Новиково?! И чего тебя несёт в такие чигиря́?
Соня постаралась сесть к Хайдару вполоборота, чтобы не провоцировать на новые прикосновения, но и не слишком располагать к разговору. Заметила в заливе неподвижный танкер с выступами громадных сферических резервуаров. Автобус пошёл в объезд какого– то завода, построенного на берегу и обнесённого сетчатым забором. За мотками колючей проволоки работали десятки прожекторов, фонарей, лампочек и торчала высоченная труба факела, бросавшего в небо ошмётки рвущегося пламени. Пламя отражалось, множилось в окнах автобуса, и казалось, что за забором вся территория уставлена факелами – большими или маленькими, но неизменно огнедышащими. Хайдар сказал, что там производят сжиженный природный газ, а раньше была хорошая песчаная полоса, на которую в тысяча девятьсот пятом высадились японцы, да так легко высадились, что потом в сороковые испугались такой же лёгкой высадки американцев и понатыкали по долине огневые точки.
– Ты не думай, мы на кочке все немножко краеведы. Надо помнить, откуда что взялось.
Хайдар причмокивал мятыми губами, расчёсывал загрубевшую щетину и не переживал из-за того, что Соня молчит. Добавил, что сам родом из Муравьёвки, где в детстве лазил по остаткам японского противодесантного ротного узла.
– У нас живенько было. К нам и новиковцы, когда строились, ездили в школу. Ну или почифанить вечерком. Кто на телеге, кто пешком. Один мальчишка в метель на лыжах пошёл. Не по дороге, а напрямик. Места в общем пропускные, а он пуржил себе кое-как и замёрз. Теперь в Муравьёвку и автобус не заедет. Всё заросло – домов не разглядеть. Просто холмики. Никто не живёт. Только ходят на деляну за черемшой. И за морошкой на болота. Сопки там синие от голубики, веришь?
Автобус вернулся к берегу. Завод остался позади. Факел ещё долго пускал по окнам отблески огня, а танкер и заводские корпуса мгновенно растворились в тумане. За обочиной белела то ли россыпь цветов, похожих на раскрошенный пенопласт, то ли крошка пенопласта, похожая на цветы. Под камнями росла фиолетовая горечавка, и Соня не сомневалась, что видит именно горечавку. Пугалась затаённости чёрного леса, лишь отчасти укрощённого рубцами серых просек, и думала о Паше. Хайдар продолжал говорить и вроде бы не требовал реакции, но в то же время давил своим присутствием, не позволял целиком уйти в мысли. Всё твердил о противодесантных узлах сопротивления, повторял, что на Юноне, под склонами которой они сейчас проезжали, спрятан пулемётный полукапонир.
Асфальт резко сменился гравием, и по днищу автобуса ударили мелкие камни – с таким звуком, словно автобус оказался под обстрелом. Водитель не сбрасывал скорости, потому что дорога шла ровная, без выбоин. Грохот обстрела не прекращался, и в лесной мгле Соне рисовались раскалённые дула пулемётов. Хайдар говорил о «разворованном бюджете», о несчастных «легковушках-пузотёрках», и Соня чувствовала, что головная боль становится невыносимой. В новостях вчера показали женщину, которой в голодном сорок втором году нарочно ввели в ещё не закрывшийся родничок трёхсантиметровую иголку. Она прожила с иголкой почти восемьдесят лет и лишь после недавнего осмотра в сахалинской поликлинике узнала, что родители пытались её убить. Вспомнив ту женщину, Соня представила, как ей самой вводят в затылок длинные стальные иглы. Медленно, одну за другой. Из-за глубокой тянущей боли хотелось сорвать с затылка клок волос, в кровь расчесать кожу, но автобус, миновав ржавые ангары, въехал в Озёрское, гравий сменился асфальтом, и боль притихла.
В морочном небе, словно уголь под слоем золы, тлел красный шар утреннего солнца. Соня отрешённо рассматривала высвеченные им панельные пятиэтажки, деревянные дома. Видела заборы из круглых дощатых щёк от кабельных барабанов и выкорчеванные из земли ржавые трубы. Слушала, как на остановке заходят и выходят пассажиры. Потом Озёрское закончилось. С ним закончился асфальт. Опять началась гравийка. Асфальт ещё возвращался редкими разбитыми участками, но дорога совсем запаршивела, гравийный обстрел уже не прекращался, и Соня едва сдерживала накатывавшую тошноту, а Хайдар бодро рассказывал о ротном узле сопротивления в Озёрском, откуда по лагунам, протокам и узким перешейкам несложно выбраться к восточному берегу Тонино-Анивского полуострова, то есть в Охотское море. Предупреждал, что скоро они подъедут к лагуне Буссе, давно загаженной, но всё равно замечательной.
– Гадят и наши, и материковцы. Я думал, и ты туда. Ловить чилима. А что? Он в затишке копошится, голыми руками хватай из травы – и вот тебе креветка. Сразу жарь и ешь. Устрицы, гребешки, крабы. Что хочешь. И там моя Муравьёвка. А ты в Новикове где будешь-то?
Хайдар предложил погостить у него. Развеселившись, пообещал кормить крабами и всячески оберегать. Соня промолвила, что её встретят друзья.
– Ну, смотри, – хмыкнул Хайдар. – Друзья-то хорошие? Доверяешь им?
Соня не ответила. Вокруг всё слиплось, смазалось до неразличимости. В то же время случайные детали обособились. Соню тошнило от грязного пятна на собственных джинсах, крупных и небрежно подстриженных ногтей Хайдара, лысины водителя, сидевшего перед Соней и отделённого от неё прозрачной перегородкой, да и вид самой перегородки, заляпанной, будто заплёванной, вызывал глубинную всепоглощающую тошноту. Соня дрожащими руками подняла ворот свитера. Спрятала в нём лицо, закрыла ладонями уши. Отстранилась от Хайдара и дороги. Погрузившись в пустоту, тонула, растворялась и сама становилась пустой.
Темнота озарилась вспышками. Свет ранил прежде незрячие глаза. Смех и музыка ввинчивались в прежде глухие уши. Соня наслаждалась болью, доказывающей, что она по-настоящему жива. Увидела, что сидит в бежевом сарафане с ромашками. Сразу поняла, где находится. Они с Пашей, ещё толком не знакомые, пришли на день рождения общего друга и оказались рядом на одном диване. О чём-то говорили, смеялись и случайно положили руки так, что их мизинцы соприкоснулись. Едва ощутимое прикосновение. В нём было больше щекотки, чем тепла, и всё же оно их связало. Паша крутился, доставал фотоаппарат и фотографировал, вёл себя совершенно естественно, но всякий раз возвращал руку на место и ждал от Сони того же. Они весь вечер возобновляли прерванную связь и ничем не выдавали, что придают ей значение, словно не замечали её вовсе.
Значительно позже были первое свидание, первый поцелуй и долгие разговоры, спасавшие Соню от утомительных приступов несуществования, но почему-то воспоминание о том невинном прикосновении осталось самым ярким и важным. Во сне она могла всё переиначить: обнять Пашу и не выпускать из объятий, – но продолжала беззаботно болтать с другими гостями и украдкой прислушиваться к тому, как зарождается её любовь. Проснувшись, окунулась в неизменный гул двигателя. Камни гравийной дороги бились о днище автобуса, но больше не беспокоили. Их удары теперь напоминали не обстрел, а хлопки брошенных в раскалённый котёл кукурузных зёрен. Представив, как на дорогу сыплется горячий попкорн, Соня улыбнулась. Приступ миновал. Металлические иглы в затылок не впивались. Хайдар задремал и не порывался схватить Соню, чтобы рассказать об очередном полукапонире.
За окном не было ни залива, ни лагунных озёр. К дороге с обеих сторон подступили заросшие борщевиком откосы. Соня догадалась, что автобус обогнул лагуну Буссе и, петляя по распадкам, приближается к Новикову. Распадки то расширялись, то сужались. Их пересекали полноводные речки, и автобус притормаживал, прежде чем въехать на бетонный мост. На вершинах сопок горбились одинокие деревья. Южный ветер Матасабуро скручивал их в узлы, а с деревьями, вставшими плотным строем, справиться не мог и лишь отчасти приминал их макушки.
Высматривая в небе парящих птиц, Соня вдруг сообразила, что туман рассеялся. Солнце высвободилось из облаков. Лес наполнился густыми красками, и в приоткрытое окно водителя проник по-летнему терпкий аромат цветения. Гравийка закончилась. Хлопки раскрывающихся кукурузных зёрен прекратились. Колёса теперь мягко шелестели по чёрной глади асфальта. Мелькнула сопка, похожая на слоновий лоб и утыканная сухими елями, затем распадок вывел в просторную долину, и на обрамляющих её холмах Соня увидела синие оградки яблоневых садов.
На речных берегах возвышались бревенчатые беседки, под их ярко-красными крышами отдыхали туристы. Дети, бегая на лужайке, пускали воздушного змея. По мощёной тропе в сопровождении собаки неторопливо прогуливалась пожилая пара. Когда автобус проезжал неподалёку, старик остановился, чтобы помахать рукой, и в его приветствии угадывалось столько радушия, что Соня, не сдержавшись, помахала в ответ. Проводила пожилую пару взглядом и заметила увитый цветочными гирляндами стенд с крупной надписью «Добро пожаловать в Новиково», под которой виднелась надпись поменьше: «Село муниципального образования „Корсаковский городской округ“. Бывший Яман, центр уезда Сиретоко».
Глава шестая
Новико́во
Водитель по громкой связи объявил о скором прибытии в Новиково, и пассажиры оживились. Соня обнаружила, что они набились в автобус до отказа. Ей даже показалось, что салон увеличился, вместив больше пассажиров, чем мог изначально. Из багажных полок, которых она раньше не замечала, торчали силой втиснутые сумки, в проходе плотно стояли цветастые чемоданы. Наверное, автобус наполнился у Буссе. Не зря Хайдар говорил, что лагуна привлекает туристов. Соня с улыбкой наблюдала, как пассажиры перекидываются от одного окна к другому, готовят фотоаппараты, гадают, откуда откроется вид на залив, и удивлялась, до чего крепко спала, если не проснулась при появлении такой толпы.
Водитель предупредил, что в ближайшие дни лучше не рассчитывать на морские прогулки. Катерам и паромам запретили покидать новиковский порт. По салону пронеслись разочарованные вздохи. Соня тоже немного расстроилась, хотя не планировала морских прогулок и даже не знала, что в Новикове есть порт. Водитель пояснил, что причиной всему – землетрясение на территории японской префектуры Хоккайдо. Для южного побережья Сахалина объявили тревогу цунами. Разочарованные вздохи сменились тревожным перешёптыванием. Водитель поспешил добавить, что причин для беспокойства нет. Основной удар ожидался по побережью Татарского пролива, а в заливе Анива удара не ожидалось вовсе. Запрет на морские прогулки был обыкновенной предосторожностью, и в распоряжении пассажиров оставались главные достопримечательности Тонино-Анивского полуострова: от Голубых озёр на месте бывшего разреза «Новиковский» до мыса Евстафия с его оборудованной стоянкой для наблюдения за колонией тихоокеанской чайки. Перешёптывание мгновенно стихло.
Когда автобус проехал по мосту через реку Чиркова, впереди открылся вид на безмятежные воды залива. Туристы, огласив его появление радостным возгласом, взялись за фотоаппараты. Прозрачный, не замутнённый туманом воздух распахнул Аниву во всю ширь, и вдалеке на западе различимой полосой протянулся полуостров Крильон. По выглаженной синеве неба, словно нарисованные, беззаботно скользили птицы. Доверившись их беззаботности, Соня почувствовала себя как никогда хорошо и порадовалась, что заняла место в первом ряду. Ей не пришлось ни с кем толкаться, чтобы разглядеть белоснежные громадины ветряных трёхлопастных турбин и зелёный прибрежный вал, на котором слабо покачивались цветные флаги. Здание энергоблока и примыкающие к нему хозяйственные постройки были выкрашены в коричневые и зелёные полосы, отчего казались естественным продолжением вала. Южнее начинались деревянные домики с поднятыми над пляжем дощатыми верандами. Между домиками угадывались купола палаток, а на пляже просматривались выставленные солнцу лежаки.
Автобус миновал ухоженное русло безымянного ручья и свернул на улицу Пограничную, ровной асфальтовой полосой отделяющую туристическое побережье от жилых построек Новикова. Соня расстроилась, потому что залив остался с противоположной стороны, но затем увидела у дороги бетонное строение, отчасти напоминающее маленький синтоистский храм. Это был школьный павильон, который иначе называли «хранилищем духовных сокровищ», – один из нескольких сотен, оставленных японцами на Сахалине. Внутри павильонов хранились портреты императора, его семьи и кодекс нравственности со вступительным словом императора. «Будьте хорошими сыновьями по отношению к родителям, добрыми братьями, верными мужьями и преданными друзьями. Будьте строги к себе и снисходительны к другим. Любите других, как самих себя. Работайте, учитесь, думайте и развивайте в себе чувства морали» и так далее. В торжественные дни директора школ приводили учеников к императорскому портрету и зачитывали им кодекс.
Соня знала об этом из Пашиных книг, а первый павильон – ободранный и выпотрошенный – встретила в саду краеведческого музея. Посчитала, что прочие сахалинские павильоны выглядят не лучше. В советское время их сносили. Или использовали под голубятни, а потом всё равно сносили. Однако в Новикове «хранилище духовных сокровищ» не просто уцелело. Отреставрированное, оно превратилось в миниатюрный музей. Японская школа, откуда некогда приводили учеников, давно исчезла, но сиротливость павильона скрасили белые и розовые флоксы устроенного за ним сквера. Чуть дальше виднелись дачные участки, над которыми возвышался глинистый откос, заботливо покрытый металлической сеткой.
Дачи остались позади, автобус выехал на мост через Новиковку, бывшую Ямангаву, и Соня наконец увидела сам посёлок, лежащий в распадке между двумя лесистыми сопками и насчитывающий с полсотни разноэтажных домов – их крыши все как одна были выкрашены в светло-зелёный, стены пестрили красным и синим, отчего распадок казался цветущей долиной. Миновав туристический центр и повернув налево, автобус устремился по Советской улице.
Соня вспомнила о Хайдаре. Испугалась, что он схватит за руку, опять позовёт в гости со всей доступной подвыпившему человеку настойчивостью, однако Хайдар протрезвел. Явно воспользовался остановкой у лагуны Буссе, чтобы привести себя в порядок. Причесался, промыл глаза. Его лицо помолодело, приобрело более правильные черты. Перегар сменился приятным запахом мяты.
– Вот мы и дома, – приветливо сказал Хайдар.
В семь тридцать семь автобус остановился в Новикове. Водитель по громкой связи пожелал всем хорошего дня, и передняя дверь, пыхнув пневматическим приводом, отползла в сторону.
Смена погоды пошла Соне на пользу. Ни тошноты, ни головной боли, ни дурных предчувствий. Захотелось скорее размять ноги, но в салоне началось столпотворение, и Соня предпочла подождать, пока самые нетерпеливые разберутся со своей поклажей. С улыбкой наблюдала за суетой, а потом увидела, что женщина выносит Пашин чемодан. Подумала, что утром по рассеянности забрала его из южносахалинской гостиницы, но быстро сообразила, что чемодан лишь в точности похож на Пашин. Оранжевый, ребристый, с дополнительной ручкой на боку. Популярная модель. С таким приехал каждый третий пассажир. И всё же Соня не успокоилась, пока не восстановила в памяти, как заносит Пашины вещи в камеру хранения, как администратор «Серебряной реки» наклеивает бирку двадцать пятого номера и запирает камеру на ключ. Выйдя наружу, заподозрила, что в Новиково помимо обычного рейсового ходят и частные туристические автобусы, слишком уж много людей собралось на остановке. Они толпились у магазина «Луч» и кабинок биотуалета, изучали плакаты с достопримечательностями и двигались хаотично, как покинутое пастухом стадо овец. Ждали своего запаздывающего гида.
Внимание Сони привлёк один из местных жителей. В кедах, спортивном костюме и наушниках, он едва ли походил на туриста. Наушники у него были строительные – такие надевают, прежде чем взяться за отбойный молоток, – а из ноздрей торчали толстые ватные тампоны, делавшие нос непропорционально раздутым. Мужчина уверенно рассекал толпу. Отпихивал встречных и вроде бы куда-то торопился, потом замирал, исподлобья глядел по сторонам. Постояв секунду-другую, опять углублялся в толпу. Соня не удивилась бы, узнав, что своим поведением он уже нарвался на драку, в которой ему разбили нос. Это объяснило бы ватные тампоны. Но туристы, отшатываясь, даже не смотрели на обидчика. Иногда вовсе извинялись перед ним, будто сами были виноваты в том, что очутились у него на пути. Мужчина хватал их, что-то говорил, отпускал и шёл дальше. Порой ограничивался тем, что хлопал по карманам, словно искал чем поживиться.
Когда мужчина проходил неподалёку, Соня уловила в его глазах неподдельную грусть. Он действовал без злобы, без одержимости, будто выполнял обычную работу. Кажется, сам утомился от происходящего и ждал, когда нелепый спектакль с его участием завершится. Перехватив Сонин взгляд, заторопился к ней. Уставился на неё с кошачьим любопытством. Даже по-кошачьи наклонил голову и повёл носом. Если бы не ватные тампоны, Соня сказала бы, что он принюхивается.
– Давно здесь? – громко спросил мужчина.
– Где? – уточнила Соня.
Заметила, что карманы его спортивной куртки набиты чем-то тяжёлым. Ему было лет тридцать, но из-за общей нелепости внешнего вида он казался совсем молодым, чуть ли не ровесником Сони.
– Говори громче! – потребовал мужчина.
– На Сахалине или в Новикове?
– На остановке.
– На остановке? Я только вышла.
– Да громче, я тебя не слышу!
– Зачем вам наушники?
– Затем, что надо.
Соня испугалась, что мужчина схватит её за ворот, как хватал других, а он лишь сдёрнул с головы наушники. Помедлив, вынул из ноздрей тампоны. Чистые, без следов крови. Нос ему никто не разбивал.
– Ладно… – вздохнул мужчина. – Ты в Новикове первый раз?
– Да.
– Уверена?
Соня задумалась, хотя думать, собственно, было не о чем. Ещё несколько дней назад она даже не подозревала о существовании этого посёлка.
– Уверена. Я и на Сахалине впервые.
– А почему задумалась? Должна знать точно.
– Я точно знаю, что не была.
– Но задумалась.
– Просто растерялась.
– А чего теряться? Я не из полиции. Тут не таможня. Простой вопрос.
Мужчина ущипнул Соню за предплечье. Ущипнул несильно, больше зацепив свитер, чем кожу, но Соня отдёрнула руку и возмутилась:
– Эй!
Мужчина остался доволен её реакцией и улыбнулся, показав ровные зубы с щербинкой. Такая же была у Паши.
– Помнишь, как меня зовут? – спросил мужчина.
– Мы раньше не встречались.
– Я Вадим. И я тебя уже видел.
– Если только в Южно-Сахалинске.
– Ну да, наверное. Хотя я давненько не ездил в Южный. Как там сейчас?
– Дождливо.
Вадим ущипнул проходившую рядом женщину. Она вздрогнула и молча пошла дальше.
– Вы местный? – уточнила Соня.
– А что?
– Может, подскажете…
– Не подскажу. Но могу дать совет. Дать? Если Земляков полезет целоваться, сразу пинай в колено. Не стесняйся. Бери и – в колено. Ему полезно.
Соня кивнула. Не поинтересовалась, кто такой Земляков и почему он полезет к ней целоваться. Хотела спросить, не встречал ли Вадим Пашу, но Вадим отвернулся. Не прощаясь, зашагал прочь, у магазина заговорил с мужчиной в инвалидной коляске, а туристы как по команде подхватили вещи и по тротуару выдвинулись к зданию трёхэтажной гостиницы, расположенной неподалёку от остановки, ближе к заливу. Наверное, последовали за припозднившимся гидом. Соня пожалела, что не заселилась в гостиницу первая. Бежать вперёд и по примеру Вадима расталкивать всех локтями она не собиралась. Предпочла задержаться у туристических плакатов и, конечно, осмотрела плакат, посвящённый маяку «Анива». Узнала, что к нему можно добраться по суше.
От Новикова к мысу Анива вдоль берега тянулась асфальтированная дорога. Для путешествия к маяку Новиковский туристический центр предлагал арендовать современный двухместный электрокар. «Дисковые тормоза с гидравлическим приводом не дадут вам повода волноваться даже на самых крутых склонах, а редуктор с понижающей передачей позволит с лёгкостью подняться на обзорные вершины и с высоты насладиться живописными видами». Дорога выводила на парковку у мыса. Дальше предстояло идти по двухсотметровой выбитой в камне карнизной тропе и тридцатиметровому висячему мосту, перекинутому прямиком на Сивучью скалу. «Пока вы осматриваете чудо японской инженерной мысли, ваш электрокар подзарядится для обратного пути, и ничто не помешает вам увезти с собой наилучшие воспоминания о путешествии к архитектурному наследию прославленного Миуры Синобу».
В объявлении говорилось, что «Анива» – самый красивый из всех двадцати пяти маяков и створных знаков, установленных на Сахалине в период губернаторства Карафуто. О семидесятипроцентном износе «Анивы» туристический центр умолчал и фотографии обработал так, что она предстала чуть ли не отреставрированной, превращённой в полноценный музей. Из окон фонарного сооружения вырывался яркий луч света, стены девятиэтажной башни и трёхэтажной пристройки были стянуты широкими полосами чёрной и белой краски. Всё было изображено настолько правдоподобно, что Соня засомневалась, так ли уж «Анива» запущена. Местные турагентства вполне могли подсуетиться с покраской стен, но вряд ли восстановили внутренние помещения – печатать их фотографии на плакате никто не захотел. В любом случае аренда электрокаров и посещение маяка были под запретом из-за угрозы цунами. На плакате висел красный листок Главного управления МЧС России по Сахалинской области. «Силы и средства, предназначенные для ликвидации последствий прохождения волн цунами, готовы к реагированию». «Просим сохранять спокойствие и следить за сообщениями, поступающими по громкоговорящей связи, а также от представителей органов власти».
– А вы знали, что название маяка правильно произносить «Нака́-Ширето́ко-миса́ки»?
Голос раздался из-за спины. Обернувшись, Соня увидела мужчину в инвалидной коляске.
– Знаете? – повторил он.
– Нет, – призналась Соня.
– Они даже гостиницу назвали «Сиретоко», а это неправильно. Глупо, правда?
Мужчине было лет шестьдесят. Грозно одетый в тельняшку, брюки цвета хаки и чёрные, плотно зашнурованные берцы, он всё же выглядел довольно безобидно.
– Вообще, «ширетоко» – айнское слово. Они тут жили задолго до японцев. Переводится как «выдающийся мыс» или «мыс, похожий на клюв птицы». Мне больше нравится второй вариант. А вам?
Соня пожала плечами.
– Японцы этим словом назвали сразу три мыса. Потом у себя на Хоккайдо оставили просто Ширетоко, а на Сахалине добавили пояснение, чтобы не путаться: северный и средний. Вот наш мыс Анива – Нака-Ширетоко, то есть Средний Ширетоко. «Мисаки» по-японски – «мыс». Получается, «Средний из мысов, похожих на клюв птицы». Интересно, правда?
– Интересно, – согласилась Соня.
Положив руки на колени и чуть подавшись вперёд, мужчина продолжил говорить об айнской топонимике Сахалина, а Соня вдруг представила, как Паша срывается с маяка, падает на скалы и, покалеченный, садится в инвалидную коляску. Она бы порадовалась, что теперь может заботиться о нём. Помогала бы ему переодеваться, мыться, укладываться в кровать. Разумеется, у неё бы и мысли не возникло, например, нарочно столкнуть Пашу с обрыва! Соня лишь подумала, что, увидев его в инвалидной коляске, не слишком огорчится.
