Полная версия:
Евгения Кассо Его грандиозность. Психологический роман
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Узнав о маминых жестких высказываниях в его адрес, Виктор решил, что причина этого не в нем, а в том, что, наверное, она больше любит своего сына, чем дочь. В пример приводил похожую ситуацию в семье своих родственников, где любили младшую дочь и все ей позволяли, а интересы старшей дочери всегда игнорировали. Но моя мама была устроена по-другому. Она ни к кому не испытывала ни любви, ни привязанности, и не дай бог было попасть под ее горячую руку. Говорили, что она ведёт себя, будто я не её дочь, и не было фактов, подтверждающих обратное.
Изучая информацию по психологии и психиатрии, можно было понять, что у нее была эпилептоидная психика, которая периодически находилась в раздражении из-за проблемы с миндалевидным телом. Какое-то время она могла быть спокойной и милой, но в результате её внутренних процессов ей был необходим выплеск агрессии, чтобы получить необходимую разрядку. И для этого ей нужно было на кого-то направить свой гнев или поскандалить. И легче всего было воздействовать на близких, в чем-нибудь обвиняя и заставляя следовать своим строгим правилам.
А поскандалив с близкими, у неё не было перед ними ни чувства вины, ни раскаяния, потому что она всегда доминировала, не терпела критику и не могла быть неправой. Даже тогда, когда по её недосмотру я в пятилетнем возрасте чуть не утонула в Волге.
А дело было так. В жаркие летние дни мой одиннадцатилетний брат вместе со своими друзьями — подростками часто бегал на речку купаться. И однажды мама позволила ему взять с собой меня. Я ещё не умела плавать, и брат сказал, что я буду купаться только у берега. Прибежав к реке, мальчишки сразу поплыли на глубину, а я, сделав несколько шагов, почувствовала, что ноги уже не достают до дна, и начала захлебываться. Кричать я не могла, поскольку вода уже доходила до глаз. Совершенно случайно один из ребят это увидел и как-то успел до меня доплыть и вытащить меня из воды. Все были напуганы, меня тошнило, мы решили сразу же вернуться и обо всем рассказать маме. Ее реакция удивила. Она не успокоила ребёнка и не пожалела, а вместо сочувствия начала скандалить и ругаться, обвиняя всех, кроме себя. На шум прибежали соседки, и тогда, чтобы не уронить свою репутацию, ей пришлось смягчить свой гнев и заняться делами, будто ничего не произошло. Она пошла в огород, позволив брату и сестре самим разбираться, кто из них прав, тем самым навязывая мне жертвенный сценарий.
А соседки, как летучие обезьяны, не поняв, в чем дело, стали поддерживать нашу маму.
— Ох, какая она молодец, что не участвует в ссоре между детьми.
Все знали ее как цельного и открытого человека: она любила порядок и ясность во всем, не терпела ложь, притворство, интриги. Много говорила, а когда вещала, то слышала только себя, и не прислушивалась к другим. Но будучи в хорошем настроении была обворожительной, любила пошутить и посмеяться, в том числе и над собой.
Людей притягивал ее свободный независимый дух и обаяние. Коллеги её обожали за весёлый нрав, за милый и добрый характер, о чем ей писали на поздравительных открытках. В общении она всегда была звездой и душой компании, но настоящих близких друзей у неё не было. И ужиться с ней было невозможно.
Самым главным увлечением и привязанностью моей мамы была только дача, где росли фруктовые деревья, всегда было много цветов, ягод, а также прекрасный огород.
Выйдя на пенсию, она полностью посвятила себя садоводству, огородничеству, выращиванию цыплят и своему подсобному хозяйству. Она ценила свой труд и не стремилась что-то раздавать, даже когда на даче был урожай яблок. Ей был интересен сам процесс своей работы: освоить что-то новое и применить это на практике или научиться профессионально делать яблочное вино по сложной технологии, иногда добавляя в него черноплодку. И дома, и на даче у нас всегда стояли разнокалиберные бутыли с резиновыми трубками, запаянными парафином, а также рассада и куча журналов по садоводству, которые она тщательно изучала.
Мама умела и делала многое, но для этого ей нужно было захотеть самой. И тогда всё у неё прекрасно получалось: шить, вязать, придумывать интересный фасон одежды, готовить вкуснейшую еду, выпекать торты и пироги, наполеоны и корзиночки.
Она это делала ради интереса или желая показать свое мастерство, а не для того, чтобы кому-то доставить радость и удовольствие. А «должника» ей было необходимо поставить в зависимое положение, или придраться к нему, чтобы не утратить своего доминирования и повернуть ситуацию в свою пользу.
Как-то раз ей захотелось сшить мне к Новому году красивое платье. Я очень обрадовалась такому её желанию, так как просить её было бы бесполезно. Но на полпути она увидела во мне должника и заявила:
— Шить не буду.
Я тогда училась в шестом или в седьмом классе, и перед Новым годом учителя устроили нам праздничный вечер, «Голубой огонек», где планировалось мое выступление. Я должна была играть на фортепьяно, а мое платье не было готово. Не идти же на праздник в школьной форме или в домашней одежде. Настроение было испорчено.
И тогда пришли ребята-одноклассники и решили сидеть на ступеньках лестницы и ждать, когда будет готово платье. Это и спасло ситуацию, потому что маме было неудобно перед соседями, которые выходили на лестницу и видели, как ребята ждут.
Она не всегда была предсказуемой, но иногда от неё исходило согревающее тепло, и тогда она была мила до невозможности. Она была источником шуток и смеха, а кроме того, знала массу пословиц, присказок, песен, вспоминала смешные истории, над которыми можно было хохотать до слез, выплескивая радостные эмоции. А часто мы вместе с ней пели дуэтом.
Но если бы Виктор оказался в нашей компании, то он взирал бы на эти эмоции свысока, ища в них какой то скрытый смысл или ставя оценку чужому веселью, чужому юмору или пению. В его доме никто никогда не пел, а его юмор был направлен на другое. На подтверждение своей значимости.
У нас дома царила атмосфера доверия, где всё было ясно, бесхитростно, и никакого второго дна ни у кого не было. А люди, лишенные чувственно-эмоциональной сферы, порой имеют двойное или тройное дно. Иногда они шифруются, и тогда им приходится имитировать или выдавливать свой смех.
Накануне нашей свадьбы Виктор познакомился с моими родителями. Виктор был в изумлении, узнав, что наша дача раньше принадлежала папиной семье, а после развода моих родителей он решил оставить ее нам.
Я считала этот поступок нормальным, не видя в нем никакого подвига, ведь он же — папа. Но Виктор был потрясен его самоотверженностью. А ещё его поразил тот факт, что во время войны папа добровольцем пошел на фронт. И это несмотря на то, что у него была бронь на авиационном заводе. Такое бескорыстие и самопожертвование полностью противоречило нарциссическому мировосприятию.
С мамой Виктор легко нашёл общий язык, используя правильную подстройку и пригласил ее к себе в гости.
Там ей захотелось показать себя в роли домовитой хозяюшки и надев фартук, она стала весело хлопотать на кухне. Это выглядело так мило и так обворожительно, что его родители стали говорить о ней самые восторженные слова. Но когда я ей рассказала об этом, она отреагировала: «Ха-ха, думают, что я работать на них буду».
Виктор сразу понял, что своими ресурсами она делиться не собирается и сказал, что если бы она была более доступной и отзывчивой, то ей бы вообще цены не было.
Он замечал некоторые тревожные моменты, связанные с ее психопатической особенностью, и выразил опасение, что дочки часто бывают похожи на своих мам. То, что ее накопленные отрицательные эмоции порой выплескивались на кого-то, вызвало у него ассоциацию с образом помещицы, имеющей крепостных, которых бы она с удовольствием дрессировала.
Я тогда не предполагала, что в дальнейшем этот наш семейный секрет можно будет взять на вооружение.
Что касается мамы, то с годами состояние ее эпилептоидной психики прогрессировало, и врачи установили ей первую группу инвалидности. К тому же она стала терять память.
Бывало, она не могла найти что-то из своих вещей, и по привычке начинала скандалить и кого-то в этом обвинять. Потом, когда эта вещь находилась, и мы напоминали ей о её обвинениях, она всегда удивлялась:
— Как это я могла кого-то обвинять? Для этого же нужны основания.
К концу своей жизни она уже мало что помнила и, к нашему удивлению, действительно превратилась в эмпатичного, участливого и самого добросердечного человека.
Глава 3. Семейная идиллия
— Ваш муж — поэт, — сказала старенькая приятельница родителей Виктора, слушая его вдохновенную игру на рояле.
После нашей свадьбы мы стали жить вместе с его родителями, которые занимали первый этаж в своем двухэтажном особняке с четырьмя комнатами.
В комнате Виктора на втором этаже раньше стояло пианино, на котором он иногда играл. Но после знакомства со мной музыка стала его увлекать настолько, что у него возникла идея покупки хорошего рояля. И после того, как мы поженились, он все-таки осуществил эту свою мечту. Знакомый настройщик помог найти классный рояль, который заменил старое пианино. А потом, осознав, что рояль можно рассматривать в качестве выгодной инвестиции, Виктор приобрёл второй инструмент, который поставили на первом этаже дома. Музыка часто звучала у нас дома.
Нарциссы черпают свое вдохновение и поэтизированность из своего внутреннего ментального мира. Но в истории бывали выдающиеся, талантливые личности, у которых поэтичность и утонченный романтизм в творчестве соседствовали с расчетливым и беспощадным цинизмом в жизни, а окружающий враждебный мир вызывал у них эмоции отвращения и страха.
Родители Виктора были гармоничной парой. Свёкор посвятил себя заботе о своей супруге. Кроме того, он занимался хозяйством и покупал продукты. А свекровь, будучи беспомощной в бытовых вопросах, занималась наведением порядка в своих комнатах.
Она была не от мира сего, как говорил мой муж. Высокая, худощавая, с застывшим взглядом, она никогда не смеялась. А свекор, наоборот, был невысоким, но подвижным и искрометным. Дополняя друг друга, они постепенно срослись и стали одним целым. Их смыслом жизни была забота о здоровье, и они завели таксу, чтобы каждый вечер выходить вместе с ней на прогулку и проходить несколько кругов по ближайшим улицам. А еще они боготворили своего сына, стараясь создать ему идеальные условия, чтобы он был полностью освобожден от бытовых забот и мог спокойно работать в своём кабинете. А в соседней комнате на втором этаже проживала старенькая Маруся.
Маленькая, незаметная, она до глубокой старости помогала семье в домашних делах: в уборке, в готовке, в мытье посуды. Даже раковина на кухне была приспособлена под ее рост. Родственницей она не была, но была там прописана и жила в этом доме с незапамятных времен, ходила в ближайшую церковь.
Живя в атмосфере престарелых людей, Виктор нуждался в дополнительном молодом ресурсе, который бы максимально способствовал его самореализации, давая ему эмоциональную подпитку за счет преувеличенного его отражения и признания всех его заслуг, культивируя в нем образ того, кем он хотел быть, добившись того заслуженного признания, которое ждало его впереди.
Ради этого нам предстояло сделать многое. Поэтому для меня самым важным стало направление моей энергии на поддержку мужа. Себя я поставила на паузу. Постепенно его правила стали моей жизнью — ведь он мне доверился.
В то время он часто бывал в загранкомандировках, налаживал контакты с зарубежными учёными. Потом эти учёные приезжали в Москву, и мне приходилось устраивать приёмы у нас дома. Во времена всеобщего дефицита это было непросто. И тогда он задавал мне риторический вопрос:
— Ты же хочешь, чтобы твой муж стал академиком?
Этот вопрос я слышала много раз, как призыв к жертвенности ради великой идеи, которая потом обязательно принесёт свои плоды. Но меня не надо было ни к чему призывать. Считая, что выполняю важную и благородную миссию, я самоотверженно взяла на себя заботу не только о бытовых вопросах. Помимо своей основной работы, я еще помогала в работе мужа: печатала, редактировала или считывала готовые тексты, ездила по его делам. И всякий раз, когда удавалось преодолевая свои сложности и неудобства добиться требуемого результата, мне казалось, что я мысленно набираю очки в свою копилку.
А муж любил рассказывать мне про свою тяжелую жизнь, связанную с проблемами во взаимоотношениях, поскольку он не чувствовал людей, не понимал их. Так я попала в эмоциональное рабство, всегда принимая его сторону и интуитивно выражая те эмоции, которые были ему нужны.
Ища у меня поддержку, он говорил:
— Ты мне больше чем друг.
На этом мне надо бы остановиться и включить режим принятия, но вместо этого я продолжала вкладываться. В таких случаях нарцисс начинает уже требовать большего, кайфуя от самого себя.
Мы выглядели образцовой семьёй, где царила любовь, и не было ни ссор, ни измен. Отправляясь в очередную загранкомандировку, муж всегда просил, чтобы я писала свои размеры и список того, что нужно привезти. Но привозил даже больше списка, блистая своей грандиозностью. Это было как продолжение его «сахарного шоу», которое началось много лет назад.
Он умело создавал тёплый климат в семье, необходимый ему в ту пору, и не только заботой и подарками, но и при каждом удобном случае, подчеркивая, как ему с женой повезло. И всегда находил для меня смешные ласковые словечки, такие, как «сокровище» или «детка».
— Детка, ты меня любишь? — спрашивал меня муж и, получив ответ, всегда говорил: — А я больше.
Он хотел слышать от меня самые сильные эпитеты о том, как он неотразим, как уникален и прекрасен, так как ему были необходимы чужие эмоции.
И вот, казалось бы, что в этом плохого, если не знать, чем такие признания могут обернуться, если нарцисс по какой то причине сочтёт, что его близкий человек или партнер уже не вписывается в ту схему, в которой должен функционировать. Тогда эти признания могут стать мощным оружием против него, способствуя дискредитации человека.
А на тот момент мой супруг умело жонглировал красивыми словами и фонтанировал дифирамбами:
— Мог ли я подумать, что эта девочка, к которой я когда-то приставал на пляже, займёт такое место в моей жизни? Представляешь, как было бы ужасно, если бы я тебя не встретил? Или встретил, но не пристал.
Старенькая Маруся, став немощной, переехала в дом престарелых, и ее комната освободилась. А через некоторое время в наш взрослый мир явилась новая чистая душа.
На свет появилась девочка, очень похожая на своего папу, которая родилась в ближайшем роддоме, расположенном на соседней улице, и мы шли оттуда домой пешком. Виктор и моя мама по очереди несли этот драгоценный сверток-конверт, поскольку врачи запретили мне поднимать больше 3 кг после кесарева, а в ней было 3400.
И она родилась настолько здоровой, что все врачи говорили:
— Это ребёнок, о котором нечего сказать.
Когда мы пришли домой, то увидели там все тот же привычный устоявшийся порядок, не приспособленный к появлению нового члена семьи. А хозяин дома сразу ретировался. Он поспешил в парикмахерскую, вспомнив, что ему нужно постричься.
Его родители были настолько напуганы тем, что ребенок может внести беспокойство в их размеренную жизнь, что начали разговор о том, как мне будет тяжело одной справляться с малышкой, ведь помочь мне некому. Свекровь и раньше говорила со мной об этом и советовала оставаться в роддоме с новорожденной как можно дольше. И тогда моя мама предложила, чтобы первое время мы пожили у неё. Виктор вернулся, когда все уже было решено.
Я согласилась, рассчитывая на ее поддержку, не предполагая, что это «первое время» затянется на три месяца.
В то время мама ещё работала и большую часть времени мы были одни, а помощь её была лишь эпизодической. Но это меня во многом спасало, поскольку спустя месяц я сильно заболела. У меня начался мастит.
Я чувствовала себя ужасно. Меня трясло, при этом температура доходила до 40, 3 градусов. А ночью, находясь в полуобморочном состоянии, когда приходилось вставать, чтобы покормить ребёнка, я шла, держась за стену, чтобы не упасть.
Врачи предлагали мне лечь в больницу, но поскольку не было у нас никакой сторонней помощи, пришлось отказаться. А рано утром, когда звонил будильник, мне нужно было быстро встать и бежать на молочную кухню, чтобы успеть до 8 утра получить там детское питание.
В то время Виктор приезжал к нам несколько раз в месяц в удобное для него время в качестве дорогого гостя, а в основном, наше общение с ним шло по телефону. Пока мы выживали как могли, я думала, что наверное, он — просто сказочный заколдованный прекрасный принц, что скоро все изменится. И даже гордилась своей самостоятельностью, ведь и он тоже трудится на благо семьи. Разве может быть по-другому?
А однажды зимним морозным вечером муж пригласил меня в театр. Приятели советовали нам сходить в ресторан, но подобные развлечения Виктор не признавал, считая, что поесть можно и дома. Он избегал открытого общения, когда происходит энергообмен, взаимное наполнение эмоциями, когда люди уделяют внимание друг другу, поскольку сам он был всегда заточен на принятие и на поглощение.
И он решил, что театр лучше всего поможет мне отдохнуть и переключиться. Но добравшись до своего удобного кресла и оказавшись в тепле, как только погас свет, я стала героически бороться со сном и в результате проспала почти весь спектакль.
Наша жизнь шла по его сценарию, и только через три месяца муж мне сказал, что пора уже нам возвращаться домой. И семья воссоединилась.
Жили мы дружно. Я посвящала себя ребенку, а Виктор как всегда много работал, но не забывал и об отдыхе. Иногда он жаловался на переутомление и мне приходилось отправлять его в загородный пансионат, где он мог бы отдохнуть и покататься на лыжах. Он ценил мою заботу, видя во мне человека, котором можно довериться: не подведёт, не предаст.
А убедился он в этом еще до рождения дочки, когда его отец в свои 78 лет чуть не умер после сложной урологической операции и только чудом выжил.
При этом весил он всего 30 килограммов, и долго лежал в реанимации, не в силах даже голову поднять от подушки. Поэтому многое зависело от послеоперационного ухода, которого больница не могла обеспечить. Такого больного было необходимо кормить понемногу, давая специально приготовленную еду. А потом, когда он чуть-чуть окреп, пришлось помогать ему заново учиться ходить.
Но вышло так, что самые родные и близкие — сын, супруга, внучка, которой было уже 16 лет, по разным причинам в больницу к нему не ездили. Виктор всегда ссылался на занятость. Моя свекровь, будучи большой перфекционисткой, говорила, что была бы рада к нему поехать, но не могла, потому что Людочка, ее парикмахерша, которая приходила к ней домой красить волосы, уехала в отпуск.
Тогда пришлось мне все эти заботы взять на себя, ведь если не я, то кто? Не оставлять же человека без помощи. Сработал синдром спасателя.
В больницу нужно было ездить ежедневно и там я случайно услышала, как нянечки переговаривались:
— Чего это она к деду все ходит и ходит? Наверное, наследство ждет.
А дедушка и вправду думал, что умирает, и, видя во мне свою спасительницу и хранительницу семейного очага, говорил с благодарностью:
— Мы-то здесь временные, скоро нас не будет, и все, что у нас есть, все вам достанется, и весь дом, и вся его начинка.
Понемногу ему становилось лучше, и Виктор, вернувшись из очередной командировки, мне сказал:
— Оказывается, на тебя можно положиться.
А у меня не возникло взаимного вопроса к нему, поскольку не было никаких сомнений, что в трудную минуту он обязательно подставит мне плечо. Мне казалось, что у всех людей имеются социальные чувства и об этих условностях даже не нужно говорить, не зная о том, что нарциссы не приемлют условности, поскольку никаких социальных чувств у них нет.
Знакомые медики тогда отмечали, что благодаря моей помощи его отец не только вернулся к жизни, но и счастливо прожил ещё 4 года. И даже иногда помогал мне, принося детское питание для своей внучки.
А свекровь в благодарность за все, что я для них сделала, подарила мне на день рождения свои золотые часики. И Виктор горячо одобрил и поддержал тот подарок, стараясь порадовать меня.
И никто бы не поверил, что настанет день, когда эти подаренные часики у меня попросту заберут и не отдадут.
В семье моего мужа была одна особенность. В то время, как нас всех учили быть скромными, каким бы талантом кто ни обладал, и что восхвалять самому себя неприлично, там частенько любили поговорить о своей исключительности, о своей гениальности.
Моя свекровь, ставя себя на пьедестал, не забывала напомнить о долге перед ней. Рассказывала о том, что когда ее сын родился у нее не было молока, и она не могла его кормить, поэтому ей приходилось много работать и даже ездить в командировки, чтобы оплачивать тех, кто кормил ее ребенка и заботился о нем. И подчёркивала, что в то время её саму признавали талантливой и гениальной.
Виктор подтверждал, что она была не менее талантлива, чем он, но не было у неё той пробивной силы и агрессивной энергии, как у него. Поэтому она в своей жизни ничего не достигла.
Ее любящий супруг всегда неплохо зарабатывал, но ее желание постоянно работать она объясняла необходимостью содержать своего малыша, что было похоже на удобное прикрытие, которое она использовала, спасаясь от страха, тревоги, от бессонных ночей и ответственности за беспомощное существо.
Она часто рассказывала о своем детстве и о своей семье, где были строгие правила. Ее мама не позволяла детям бездельничать. Они должны были постоянно быть занятыми: заниматься верховой ездой, кататься на гигантских шагах или играть в крокет, понимая важность физического развития, которое необходимо чтобы добиться в жизни успеха.
Но ей не хватало той агрессивной энергии, которая была в избытке у ее сына. И благодаря которой он успел уже многого добиться, а планировал достичь самого высочайшего уровня, став академиком, что полностью соответствовало бы его Гению.
Он относился к себе без тени иронии, воспринимая себя как уникальное, почти неземное существо, посланное свыше на нашу планету с определённый миссией, и сам называл себя великим, гениальным, звездой, светилом науки и т. д. и т. п. Шутил о том, что теперь даже его соавтор сможет считать себя великим ученым. Сияя отраженным светом.
При этом заслуги тех ученых, кто был более успешен, всегда обесценивались, считались недостаточно грандиозными.
— Ну, подумаешь, бомбу сделали! Разве только они одни её делали?
Или:
— Он ничего крупного не сделал, решал только много мелких и средних задач.
Семья признавала чужой успех только у человека из другой сферы. «Плисецкая танцует хорошо», — было их высокой похвалой. И только со временем я узнала, что нарциссизм от степени гениальности не зависит и вовсе не является ее неотъемлемой чертой.
Но благодаря своему особому статусу, Виктор был практически освобожден от всех земных дел, став бытовым инвалидом. Свои грязные чашки он оставлял там, где пил. Только однажды был уникальный случай, когда пришлось ему на кухне вымыть детскую бутылочку.
Увидев это, мой свекор ехидно пошутил: «Нашел себе занятие?» — имея в виду, что это — недостойное занятие не под стать его гениальному сыну. Он любил вспоминать и рассказывать другие моменты из биографии Виктора. Как однажды приятели сына пришли чтобы позвать его поиграть в футбол, и просто обалдели, когда он им сообщил, что Виктор — в Париже. Это позволяло ему самому возвыситься и кайфануть, увидев их потрясенные и обескураженные лица.
И мне было непонятно, почему именно я оказалась в семье, где все носили «короны» на голове. Когда я спросила у мужа, чем я его зацепила и по какому критерию он меня выбирал, он мне ответил: «Интегрально». Это означало, что вся информация обо мне была проинтегрирована и дала положительный результат.
Такой рациональный подход не допускает взаимности. Там, где эмпат хочет построить близкие доверительные отношения, нарцисс использует эксплуататорский подход, контролирующий и управляющий теми, кто его любит, кто попал в зависимость от придуманного идеализированного образа. Это рождает недоверие и отстраненность, которого не бывает в нормальной семье.