Евгения Аксентьева Серафима

14. Покос

Дожди щедро напоили сенокосные луга, и те созрели с невиданной скоростью. Ступив в это зелёное море, утонешь по пояс в его сочной гуще. Здесь, среди острых стеблей полевицы, тёмной зеленью завивался кудрявый клевер, а тимофеевка, покачивая на ветру продолговатыми пушистыми головками, словно приветствует неведомого путника. Козлятник и люцерна рассыпали свои фиолетовые соцветия, драгоценными камнями среди изумрудной травы. Мятлик и пырей волнами колышутся, вторя дыханию ветра.

В конце июня люди стали собираться на покосы за реку. Бабушка Агафья уже зарекалась сбыть со двора коровёнку, но в это лето пожалела и решила ещё год подержать, пока сама в силе, да и девчонке полезно пить молоко, ведь растёт же ещё. За помощью пошла к соседям, так сказать, поклоны бить.

– Здравствуй, Матвей Егорыч, – окликнула она старика, завидя его сидящим на ступеньках крыльца.

Всё утро старик чинил сапоги, ловко подбивая маленькими гвоздиками подошву, услышав Агафьин голос, встрепенулся:

– О, соседка! И тебе не хворать! Чего пожаловала? К жене моей, поди?

– Да нет, к сыну твоему старшему пришла сговариваться на счёт работы.

Матвей удивлённо дёрнул усами и протянул:

– Вона что!

На крыльцо вышел Дмитрий. По давней привычке даже летом ходивший в сапогах, оттого под его ногами доски громыхали сердито и гулко.

– Не откажи в просьбе, – умоляюще пропела Агафья, – помоги мне в ентот год сенца накосить на нашу коровёнку. За работу заплачу, даже не сумневайся.

Дмитрий, прищурившись, оглядел сухонькую старушку и проговорил сквозь улыбку белых ровных зубов:

– Завтра с утра и начинаем косить. На переправу уходим в пять часов. Присылай свою квартирантку – будет ворошить сено с сёстрами. Так и сладимся – баш на баш. Только знай – на два дня уходим, харчей ей собери побольше.

Агафья ушла довольная, Серафима никогда ей в помощи не отказывала, за постóй и добро умела платить ответным делом. Да и как можно отказать сердобольной старушке?

Матвей Егорыч ревниво поглядывал на сына, тот в полную силу стал хозяйничать, не оглядывался на отца, за советом подходил редко, всё своим умом решал. Придя из армии и устроившись в колхоз, Дмитрий приготовил дом к перестройке, всех домашних на уши поднял и за одно лето надстроил второй этаж с тремя небольшими комнатками и красивой винтовой лестницей, собственноручно сделанной до последней балясины столяром Николаем Трофимовичем. Местные сразу стали дом «усадьбой помещика» называть: выглядел теперь он богато, стоял гордо, выше приземистых пятистенков и стопочек.

На следующий день Самохины поджидали девушку у своих ворот. Кони нетерпеливо фыркали, чуя долгий поход, безмерное луговое раздолье и свободный выпас на заливных лугах. В телегах уже были уложены литовки, грабли, узлы со съестным, вещи для ночёвки, брошены старые шубы, широкий полог из плотной серой ткани, кошма.

Серафима кинула свой узел в угол телеги, и сама ловко уселась. Кони тронулись, мерно поскрипывали оси колёс, лениво мелькали дома. Улица замерла в предрассветный час. Кругом ни души, даже птичьих голосов было не слышно. Матвей Егорыч, то и дело что-то спрашивал у Дмитрия, щебетали и хихикали Ольга с Марьей. Позади Гнедко тянул вторую телегу с Захаром и Гришкой, вернувшимся по весне со службы. Братья весело разговаривали, изредка доносился громкий смех сквозь фырканье коней и громыхание обоза.

– Ага! Он-то рыбак знатный! Помнишь, в озере прошлым летом купались с Перестуковыми? – весело рассказывал Гришка, понукая лениво шагающего Гнедка.

– Ну! И что? – нетерпеливо подгонял Захарка старшего брата.

– Вот тебе и «ну»! Сашка тогда зарекался нырять.

– Это когда его карпы за причинное место укусили? – сквозь смех выдавил Захарка.

– Ага! – расхохотался Гришка.

Матвей Егорыч недовольно посматривал на сыновей и в конце концов не выдержал и гаркнул:

– Эй, жеребцы, чего разгоготались?

– Ничего, бать! – дружно донеслось в ответ.

– Машка, в ентот раз не усни там на полосе! – раздавал наказы Матвей Егорыч.

Марья стыдливо потупила взгляд.

– А ты не больно с ней трещи, – осадил улыбающуюся Ольгу отец.

Марье в этот год минуло пятнадцать лет, однако спрашивал с неё отец ровно столько же, сколько и со старших своих детей, и спуску ни в чём ей не давал. Ольга же в этом году начала с парнями дружить. Втайне Марья завидовала сестре, однако нетерпеливо выспрашивала её сердечные тайны, иногда подтрунивала над ней, за что и могла получить обидный шлепок. Сёстры по природе своей были противоположностями друг друга. Серьёзная и рассудительная Ольга казалась даже старше своих лет, а смешливая и непоседливая Марья, наоборот, казалась намного младше, поэтому парни на неё пока не заглядывались.

Рассветное лиловое небо отражалось в тихой воде. Где-то вдалеке слышалась трель зарянки.

Дмитрий время от времени поглядывал то на сестёр, что-то весело обсуждающих, то на Серафиму, отчуждённую и притихшую, сам о чём-то думал, улыбался то ли своим мыслям, то ли общему веселью и шуткам братьев.

– Старшóй, – окликнул Матвей Егорыч сына, – ты оселки-то положил?

Дмитрий кивнул, не оборачиваясь. И вот уже впереди Крутой взвоз.

Серафима поглядывала на крутой спуск, что предстояло преодолеть пешком. Попутно встретились несколько рыбаков, шедшие с тяжёлым уловом с реки. Они приветственно поднимали руки и что-то кричали вслед проезжавшему мимо обозу.

– Вылезай из телеги! – потянув поводья, скомандовал возница.

Пассажиры послушно слезли и пошли вниз по взвозу, следом за поднявшими пыль телегами.

Паром долго не пришлось ждать, загрузились спóро, переправились через реку и уже к семи часам подошли к своей делянке. Гришка с Захаром поставили мордушку в озерке, глядишь, и карасик с окуньком поймается, а если щучку угораздит в ловушку попасть, то и вовсе настоящая уха будет! В воду, у самого берега, поставили остужаться молоко в стеклянной банке, чтоб не скисло до вечера.

Пока солнце было не обжигающим, принялись за работу, только Дмитрий остался распрягать и стреножить коней. Мужчины косили от поперечной рощицы, оставляя за собой скошенные пучки пахнущей травы. Девушки в это время принялись разгружать инвентарь, потом сбегали в ближайшую рощицу и принесли несколько вязанок хвороста для обеденного костра, расчистили лопатой место для костровища: сняли дёрн, перевернув его вверх корнями, обложили ямку, а после проделанной работы сели в тенёк, весело обсуждая будничное. Всё это они проделали ловко и быстро, Серафима успела удивиться их проворству.

– Смотри, как Димка косой размахался, хочет первым полосу закончить! – прошептала Ольга, хихикнув.

– А зачем? – спросила Серафима.

– Не знаю, – пожала плечами она, – такой вот у нас Димка!

– Лучше всех хочет быть! – подтвердила Марья. – Братьям никогда не уступает!

Дмитрий шёл уверенно, не сбавляя шага, взмах косы – и трава стелилась у его ног, источая сладковатый аромат. Самым последним шёл Захарка. Он чаще остальных останавливался править лезвие.

Спустя пару часов девушки, плотно повязав платки, принялись ворошить душистое, подсохшее на полуденном солнце сено.

На другой стороне рощи, за озером, несколько знакомых семей тоже начали покос. Оттуда доносились звонкие женские окрики и мужские басистые возгласы.

– Митрий, кто там сено косит? – приблизившись к сыну спросил Матвей Егорыч.

Парень бросил взгляд на рощу, остановил чиркающий со скрежетом оселок, прислушался:

– Кажись, Казанцевы и Перестуковы.

Ответ сына немало озадачил старого казака, в сердцах он даже плюнул:

– Етить-колотить! Опять пьяный дебош устроют! Вот скажи, почему они такие беспутные? Всё норовят напакостить добрым людям?

– Да ну, бать. Не посмеют к нам сунуться. Последний раз им в назиданье был!

Парень удачно припомнил последнюю перебранку с драчливыми Перестуковыми. В той семье росло пятеро парней, у всех горячие и отчаянные головы. Если среди молодёжи начиналась драка – забиякой обязательно оказывался один из Перестуковых. Казанцевы бездумно руки не распускали, но если старшему из братьев что-то взбредёт в голову, то остановить его можно было только увесистым кулаком. В прошлом году парни ночью решили отметить конец покоса и так хорошо гульнули, что осмелились прийти в стан Самохиных и даже попробовали увести молодого, только вставшего под седло Гнедка. Дмитрий спал в телеге и услышал недовольное фырканье коней. Заметив крадущихся в ночи лиходеев, он медлить не стал – быстро осадил незадачливых воров. Утром за ними пришли отцы. Протрезвевшие и продрогшие горе-вояки сидели, связанные под берёзой, и только что не скулили от боли. Дмитрий не жалел варнаков, бил серьёзно, не щадя, намял им бока, как следует.

Хоть и помнили прошлую науку ребята, однако ж могли в отместку учудить чего-нибудь пакостное, недаром тоже из казачьих родов были – обиду не умели прощать. Дмитрия, как и отца, не радовало вынужденное соседство с беспутными парнями, однако за балкой остановились на покос ещё несколько семей, что более успокаивало его. К тому же среди них было множество красивых девчат, а, значит, вечерние гулянья обещают пройти на славу. Девушки вечером соберутся на гульбу, устроят танцы, костерок разведут – вот, чего ждали холостые парни.

– Погодь, Марья, щас солнце подымится высоко, на отдых пойдём. Братовья пусть за костром следят, а мы сполоснуться сбегаем в озерко. Ух, и холодища там! Ух, как хорошо! – кричала Ольга со своей полосы.

– Поскорей бы! – устало отзывалась Марья, утирая пот с лица.

Сёстры работали слажено и вёртко, не успеешь оглянуться, как они уже вдалеке прогон заканчивают. Серафима, как могла, старалась догнать крепких сестёр, но получалось неловко и гораздо медленнее.

Когда солнце высоко поднялось над горизонтом, мочи уже не было ворошить сено – от жары пот пропитал платье насквозь, смешался с пылью и мелкой травяной трухой, оттого чесались руки, спина и грудь. Между тем солнце невыносимо пекло, на полосе оставаться не было сил. Сёстры, закончив свою работу, побросали деревянные грабли и с хохотом кинулись бегом с холма к зелёной рощице, в ложбину, где веяло прохладой от длинного и неглубокого озера, полнившегося родниковыми водами и окружённого мелким жёлтым песком.

Серафима решила на полпути полосу не бросать: раз согласилась помочь, так работать нужно на совесть! Но сама себе казалась неуклюжей и медлительной. Она косилась на братьев Самохиных, те меж собой перекрикивались, шутили и улыбались.

Казалось бы – из одной семьи, но все они были разные по характеру. Дмитрий – серьёзный и рассудительный, хотя в хорошей компании любил пошутить, но разговорчивым его трудно было назвать – по крайней мере, с Серафимой он почти не разговаривал. Гришка был дерзким, но серьёзным. Часто получал нагоняи за свою дерзость от отца. Если кто обижал сестёр, он без раздумий бросался на обидчиков, в одиночку идя против нескольких крепких парней. В такие моменты от увечий его спасал старший брат: схватив за шиворот, встряхивал, как котёнка, и останавливал тумаками. Младший Захарка был смешливым, у него что на уме, то и на языке. За свои «пакостные» слова он не раз получал оплеухи от сестёр. Единоутробная сестра Ольга, напротив, отличалась зрелым, «бабьим» нравом, из-за чего казалась старше даже Дмитрия. Захарка ещё дурачился в свои семнадцать лет, но уже был решителен и хитёр. Своим изворотливым умом мог провернуть любое дельце так, что поймать его за руку было непросто. Поначалу за его проделки доставалось старшим братьям, Матвей Егорыч никак не мог вычислить проказника. Но когда понял, чьих рук шалости, Захарка неделю жил на сеновале: боялся попасться на глаза грозному родителю, который, не задумываясь, выстегал бы его нагайкой вдоль спины.

Недаром говорят старые люди, что в человеке тоже бывает порода. Так вот, все Самохины были с этим признаком породы: и лицами схожи, и статью, и все, как один, с сильным и волевым характером. Матвей Егорыч частенько говорил: «Мы, Самохины, все в деда Данилу удались». А деда Данилу, старого казака с Дона, в селе до сих пор многие помнили.

Отец с сыновьями закончили косить и в очередной раз принялись править свои литовки. Дмитрий искоса поглядывал на умаявшуюся Серафиму, краем губ улыбался – усталый вид девушки его забавлял, сбитый платок и выбившиеся пряди из причёски были по-родному близки. Он вспомнил, как когда-то также мать поправляла волосы, отставив грабли в сторону, а он, босоногий мальчуган, носился по скошенной траве и что-то весело кричал, представляя себя лётчиком-истребителем. В этот момент его словно ледяной водой охолонули, и странное чувство возникло в душе.

Докончив, девушка прислонила легкие деревянные грабли к телеге, кинула на плечо полотенце и поплелась следом за исчезнувшими в зелени подругами. Снизу был слышен веселый визг и девичьи возгласы.

– Надо бы пó воду сходить, однако ентих русалок и прутом, поди уж, не выгонишь из озера? – досадовал Матвей Егорыч, усаживаясь на траву.

– Так давай, бать, мы сходим?! – тут же нашлись в один голос Гришка и Захарка и резво подскочили на ноги.

Старый казак лишь кулаком потряс и осадил подскочивших на резвы ножки:

– Сидите, срамцы, вам лишь бы на девок голых глядеть!

– Девок? Они же сёстры нам! – поправил Гришка.

– Тем паче! – осёк отец.

– Так что теперь без обеда сидеть? – обидевшись, хмыкнул Гришка, но тут же замолк под суровым взглядом отца.

Из-за холма показались светлые головки Марьи и Ольги, они шли неспешно, весело болтали, смеялись, по всему было видно – схлынула изматывающая усталость, прохладная вода сил придала и освежила.

– Дочки, сходили бы за водой? – угрюмо предложил отец.

– Я схожу, – вызвался Дмитрий, не дав сёстрам ответить.

Матвей не успел и рта раскрыть, как парня и след простыл. От досады он с силой саданул по колену, крякнул, но с места не встал: поясницу невыносимо ломило, руки не поднимались после непривычной натужной работы; только в надежде подумал: «Чай, не глупый, стороной обойдёт девчонку…»

Дмитрий спускался бодро. Издали заметил Серафиму, натягивающую платье на мокрое тело, сверкнула белая полоска женского белья. Парень почувствовал, что всё нутро отозвалось приятной негой. Он остановился и затаился за кустами шиповника, пытаясь унять подступившее возбуждение. «Сижу в кустах как леший», – с досадой думал он. Снизу доносились чьи-то голоса.

– Ты чья такая? – допытывал первый с дерзкими нотками в голосе.

Серафима что-то ответила.

– Постой, хоть имя своё скажи! – весело останавливал другой, схватив девушку за тонкое запястье.

Её голос прозвучал громко и испуганно:

– Отпустите меня! – она рванула руку, но железные пальцы наглеца не разжимались.

– Так мы тебя не держим! Иди! – ехидно отвечал первый, стоящий спиной, по голосу Васька Казанцев.

Дмитрия словно оглоблей шарахнуло, в голову ударила кровь, он слетел со склона ястребом, ловко минуя торчащие молодые кусты боярышника, и за пару десятков шагов оказался на берегу озера. Серафима уже успела увидеть, что к ней приближается старший из братьев, и облегчённо вздохнула.

– Что? Прошлой науки не достало? – с ходу он стёр нахальную улыбку с лиц недорослей.

По всему он имел право так говорить, оба забияки ещё и пороху не нюхали, в армии не бывали, однако успели уже разнести о себе недобрую славу далеко за пределы села.

Вася посматривал бирюком на непрошенного защитника, то и дело кидая на него гневный взгляд из-под чёрных, ломких бровей. Первым он не осмелился лезть в драку: помнил, как месяц провалялся в койке и не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть. Помятые когда-то рёбра и сейчас давали о себе знать при натужной работе.

Второй же, Сашка Перестуков, был младше своего товарища и не разу ещё не схлёстывался с казачком. Он слышал разные страшные истории про лихость и непомерную силу парня, однако считал это пустыми бабьими выдумками. Сам из себя он был хорош: синеглазый, с резким выдающимся волевым подбородком. Девушкам нравились его русые кудри, вьющиеся крупными кольцами. На гуляньях они любили его трепать по голове, но считали его неровней себе, зелёным юнцом, и не воспринимали всерьёз. Однако Сашка был о себе другого мнения: ни одна местная потасовка не обходилась без его участия, и порой его кулак мог выбить из равновесия даже самого опытного драчуна, в ком живой массы будет пудов семь, а то и поболее.

– Тебе какое дело? Идёшь, вот иди своей дорогой! – дерзко и вызывающе усмехнулся Сашка.

Но более разговаривать Дмитрий был не намерен, резким движением откинул ведро. По неопытности Сашка метнул взгляд в сторону, где звякнуло в кустах, но более он ничего не видел: шагнувший к нему навстречу казачок наглухо погасил неуёмную самонадеянность парнишки.

Васька кинулся следом на обидчика: своих он в драке никогда не бросал, но Дмитрий отмахнулся от него как от назойливой мухи, не дав себе заломить руки и зарядив уже с локтя осмелевшему парню. Тот охнул, упал на колени, по подбородку потекла кровь, нос был уродливо свёрнут на бок. Он растерянно смотрел на распластавшегося на траве друга, зажимал расквашенный нос и уже защищать честь подранка не торопился.

– Ещё есть желание драться? – грозно и тяжело выдохнул Дмитрий.

Васька молчал, пыл подраться вмиг слетел. Второй кое-как начал себя соскребать с земли, усаживаясь на задницу и поводя кругом пьяными глазами.

Не дождавшись ответа, Дмитрий резко повернулся, достал ведро из кустов, не торопясь нацедил из родника воды и направился вверх по склону. Серафима торопливо шагала за ним. Навстречу уже шли братья – вели поить коней. Пару раз девушка заглянула ему в лицо, но поблагодарить не осмелилась: уж слишком грозен был защитник, ещё осадит обидным словом, тогда хоть сквозь землю провались.

У стана трещал костерок, щёлкал, подкидывая искры в воздух, над ним в ведре закипал чай. Сёстры удивлённо посмотрели на вернувшихся брата и Серафиму, переглянулись – вид у старшего был взъерошенный и злой. Матвей Егорыч сделал вид, что ничего не заметил, продолжал невозмутимо чинить обломанную рукоять грабель, рассохшуюся от времени и треснувшую в самый неудобный момент, в разгар работы.

– Серафима, на тебе лица нет! – подсев к подруге, проговорила полушёпотом Ольга. – Чего случилось-то? Димка напугал?

Девушка мотнула головой и немного погодя прошептала:

– Там двое парней к озеру спустились и мне вернуться не давали.

– И кто это был?

– Сашка Перестуков и Васька Казанцев, – поморщив лоб, припомнила Серафима.

Ольга низко наклонилась к уху подруги и серьёзно заметила:

– У нас с ними давняя вражда. Будь поаккуратнее: они, шумоголовые, могут такое выкинуть… Мама дорогая!

– Ходи всегда с нами, они нас побаиваются, знают, что братья их в калач свернут, если нам что худое сделают. Они пацанятами были и что-то подобное случилось. Потом такое началось! Так до сих пор науку помнят! – похвастала Марья, нисколько не скрывая гордость за братьев.

Серафима успокоилась, уверившись, что больше ей ничего плохого не грозит: Самохины заступятся, в беде не бросят.

Вскоре девушки расстелили старенькое покрывало и разложили на нём съестное. Ольга торопливо нарезала сало, хлеб и молоденькие огурцы. Мужчины с довольными лицами начали усаживаться, блаженно принюхиваясь к витающим в воздухе аппетитным ароматам. Серафима и Марья сняли ведро с огня и принялись разливать чай. Братья неторопливо, перенимали горячие кружки, понемногу отхлёбывали кипяток, причмокивали от удовольствия. В очередной раз Серафима поднесла кружку Дмитрию, но, встретившись с ним взглядами, её рука почему-то дрогнула, кипяток выплеснулся на траву, чуть было не ошпарив парня. Он ловко отдёрнул руку и одарил её пронзительным взглядом. Ей стало стыдно и неловко, она густо покраснела и с досадой, совершенно расстроившись, подумала: «Ещё косорукой назовёт!» Матвей Егорыч засмотрелся на сына и неожиданно сам ожёг губы, чуть не выругался, сёстры дружно хихикнули, отец резко осадил их суровым «цыц», отставил кружку в сторону и важно принялся за мясные блюда.

– Куды так гонишь, Димка? – прожёвывая кусок сала, спросил отец с лёгкой укоризной. – Даже братья за тобой не поспевают.

Дмитрий молча и неторопливо встал, перенял из рук Серафимы черпак и сам нацедил чай в кружку:

– Тут торопись-не торопись, а хмарь всё идёт. Не успеем, бать, нынче докосить: дождь к вечеру зарядит.

На некоторое время повисла гнетущая тишина. Отец неторопливо жевал, сёстры с любопытством посматривали то на него, то на брата.

– Сейчас у озера два казака морды от крови отмывали, – сквозь довольную улыбку поведал отцу Захарка.

Матвей Егорыч понял, о ком говорил сын, и сердито посмотрел на старшего, ожидая ответа, но Дмитрий невозмутимо жевал подхваченный кусок сала и даже бровью не повёл.

Отец, покрутив седой ус, усмехнулся и, прихватив хлеб двумя узловатыми пальцами, прищурившись заметил:

– На счёт дождя, положим, не так всё страшно: стороной обойдёт. А ты с собой договорился бы… Уж не маленький!

Дмитрий даже крякнул с досады, оба поняли, что отец ему посоветовал; девчонки и братья лишь удивлённо хлопали глазами, ничего не понимая.