Евгений Владимирович Баранов Симбиоз

КОНСПЕКТ ПЕРВЫЙ: ИДЕАЛЬНЫЙ МЕХАНИЗМ

Меня зовут Л-41. Я — Координатор симбиоза.

Это звучит почти поэтично, хотя в Едином Государстве поэзия давно стала разделом прикладной математики. На моем левом предплечье выгравирован номер, под которым меня зарегистрировали при рождении, — ровно через сорок одну минуту после начала новых суток. Мать я никогда не знал, да это и не нужно: у каждого из нас восемьсот миллионов матерей — Единое Государство, и один отец — Благодетель.

За окнами моей комнаты — Город. Официально он называется Ковчегом, и это имя не метафора. Сто пятьдесят три года назад, когда Великая Сушка превратила большую часть планеты в выжженную, токсичную пустошь, уцелевшие построили этот город-крепость. Мы — пассажиры последнего корабля, застывшего в каменном океане пустыни. За Зеленой Стеной, питаемой электричеством от аккумуляторных башен, начинается Зона — там воздух жжет легкие, вода отравлена, а земля рассыпается в ядовитую пыль. Мы никогда не были там. Никто из нас.

Но мы не чувствуем себя запертыми. Потому что у нас есть работа.

Сейчас шесть пятьдесят три утра по Единому Времени. Через семь минут Большой Конвейер запустит первую линию. Я стою перед зеркальной стеной своей комнаты — все стены здесь стеклянные, чтобы ни у кого не возникло желания спрятаться, утаить что-то от других или от себя. В стекле отражается мужчина тридцати двух лет, с гладко выбритым лицом, коротко стриженными темными волосами и серыми глазами, которые смотрят прямо и спокойно. На груди — золотая бляха с моим номером. На левом виске — едва заметный шрам, оставшийся после установки нейроинтерфейса. Ему двадцать лет. Мне было двенадцать, когда я прошел инициацию и получил доступ к эмпатическим каналам.

Я поправляю юнифу — серо-голубую, стандартную для всех, кроме членов Совета, — и выхожу в коридор. Лифт бесшумно скользит вниз, в чрево города, где никогда не гаснет свет и никогда не стихает гул машин.

Проходная завода — это триумфальная арка из полированного стекла и стали. Над ней светится лозунг, выложенный золотыми буквами: «СТАБИЛЬНОСТЬ — ВЫСШЕЕ БЛАГО, ВЫЖИВАНИЕ — ВЫСШАЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ». Я прохожу сквозь рамки сканеров, прижимаю ладонь к считывающей панели. Контролерша, пожилая женщина с обвисшими щеками, напоминающими рыбьи жабры, улыбается мне:

— Доброго ритма, Л-41. У вас сегодня пятеро на синхронизацию.

— Доброго ритма, Ю. Знаю. — Я киваю и прохожу внутрь.

Цех номер семнадцать — один из ста сорока, образующих Большой Конвейер. Это не просто производственная линия. Это организм. Представьте себе зал длиной в два километра, перекрытый стеклянным куполом, сквозь который льется искусственный свет, имитирующий солнечный. Вдоль стен — ряды станков, прессов, манипуляторов. Над головой — транспортные балки, по которым скользят краны, хватая заготовки и передавая их дальше. И везде — люди. Не толпа, а именно люди: каждый на своем месте, каждый выполняет свою операцию с точностью, отточенной годами тренировок.

Но люди здесь — только половина механизма. Вторая половина — роботы. Они не похожи на человекоподобные машины из древних фильмов, которые показывают в Музее Доисторической Эпохи. Это — функции, воплощенные в металле. Рука с семью суставами, которая может повернуться под любым углом. Тележка на воздушной подушке, доставляющая детали с точностью до микрона. Сварочный аппарат, чья «голова» вращается на триста шестьдесят градусов, выпуская ослепительно-белую дугу.

Их движения ритмичны, как пульс. Их музыка — это ритмичный гул, шипение пневматики, звон металла о металл.

Но идеальный ритм возможен только тогда, когда человек и машина понимают друг друга без слов. Когда рабочий чувствует, куда двинется манипулятор за секунду до того, как тот начнет движение. Когда робот улавливает малейшую усталость в мышцах человека, он чуть замедляет темп, чтобы тот не ошибся.

Это называется эмпатической синхронизацией. Этим занимаюсь я.

Т-73 сидит в кресле настройки, похожем на гибрид зубоврачебного кресла и средневекового трона. Ему девятнадцать лет. Он пришел на Конвейер полгода назад, после окончания Школы Единого Труда. Лицо у него гладкое, как у всех в этом возрасте, — ни морщин, ни следов переживаний, которые система не одобряет. Только глаза чуть шире, чем нужно, — в них еще теплится то любопытство, которое нам предстоит отрегулировать.

— Л-41, — говорит он, когда я подхожу. В его голосе слышно облегчение. — Я думал, вы сегодня не придете.

— Я всегда прихожу, Т-73. — Я улыбаюсь — той самой стандартной, одобренной Скрижалью Поведения улыбкой, которая демонстрирует уверенность и доброжелательность. — Готов?

Он кивает, хотя в уголках губ заметно напряжение. Это нормально. Первые сеансы всегда пугают новичков. Им кажется, что они потеряют себя, растворятся в общем ритме. На самом деле они находят себя — находят свое идеальное место в механизме.

Я сажусь напротив него, подключаю диагностический модуль к своему нейроинтерфейсу. Легкий укол в висок — и мир вокруг слегка меняется: звуки становятся четче, цвета ярче, я начинаю слышать не только голоса, но и электрический фон машин, их тихое, постоянное пение.

— Смотри на меня, — говорю я. — Не отводи глаз.

Т-73 послушно смотрит. Я кладу руки ему на виски — там, где под кожей спрятаны контакты его интерфейса. Мои пальцы чуть теплые, я чувствую, как под ними пульсирует кровь.

— Сейчас я войду в твой контур. Ты почувствуешь мое присутствие — не бойся. Это я. Это просто я, Л-41. Я буду вести тебя.

Я закрываю глаза.

Погружение всегда похоже на падение в воду. Сначала — тишина, глухая, ватная. Потом — шум: биение сердца, движение крови, миллионы электрических сигналов, бегущих по нервным окончаниям. Это тело Т-73. Я учусь чувствовать его.

Вот его дыхание — чуть учащенное, испуганное. Вот напряжение в плечах — он слишком сильно сжимает подлокотники. Вот сомнение — тонкая, холодная нить где-то в затылке, там, где древние, наверное, помещали совесть.

Я мягко касаюсь этой нити. Не убираю, нет — просто даю ему понять, что я здесь. Что бояться нечего.

«Расслабь плечи», — посылаю я импульс, не словами, а ощущением. Т-73 выдыхает, и я чувствую, как напряжение уходит.

Теперь нужно соединить его с машиной.

Рядом с нами стоит манипулятор — модель М-7, стандартный погрузчик. Я тянусь к нему своим сознанием. В нейроинтерфейс встроен модуль связи с техникой — не прямой, конечно, не телепатия, а скорее эмпатический мост. Я чувствую машину так же, как чувствую человека: ее «настроение» (хотя у машин нет настроения, это просто состояние систем), ее готовность, ее ритм.

М-7 «спокоен». Его моторы работают ровно, сочленения смазаны, батарея заряжена. Я беру это ощущение и переправляю его Т-73.

«Чувствуешь?»

Он вздрагивает. Еще бы. Впервые ощутить чужое «я» — пусть даже это «я» машины — всегда шок. Но я держу его, не даю испугаться.

«Это просто железо, — посылаю я. — Но железо, которое будет слушаться тебя. Которое станет твоей рукой. Позови его».

Т-73 делает усилие. Я чувствую, как его сигнал — неуверенный, дрожащий — уходит в эфир. М-7 откликается — легким гудением, поворотом манипулятора.

— Получилось! — шепчет он вслух.

— Тише, — говорю я, не открывая глаз. — Не словами. Чувствами.

Мы работаем еще полчаса. Я постепенно ослабляю свою поддержку, позволяя Т-73 удерживать связь самостоятельно. К концу сеанса он уже уверенно «разговаривает» с М-7, и тот послушно двигается, подстраиваясь под ритм его дыхания.

Я открываю глаза. В них на мгновение двоится — реальность и эмпатический слой все еще накладываются друг на друга. Потом проходит.

— Ты справился, — говорю я Т-73. — Через три сеанса будешь работать самостоятельно.

Он улыбается — уже не той стандартной улыбкой, а своей, настоящей, благодарной.

— Спасибо, Л-41. Я чувствую… я никогда не чувствовал себя таким… нужным.

— Это и есть счастье, — отвечаю я. — Быть частью целого.

Я похлопываю его по плечу и иду к выходу из цеха. На душе спокойно и ровно, как всегда после удачной синхронизации. Я сделал свою работу. Я сделал мир чуть более совершенным.

Вечером я сижу в своей комнате и просматриваю отчеты за день. Пятеро синхронизированы, двое направлены на дополнительное наблюдение, один — Т-73 — признан полностью готовым к самостоятельной работе. Цифры складываются в ровные, красивые графики.

За стеклянной стеной — закат. Наше солнце не настоящее, конечно. Настоящее убило бы нас за полчаса. Это гигантский экран на восточной стене Ковчега, который транслирует запись того, как выглядели закаты до Катастрофы: оранжевые, розовые, золотые. Говорят, раньше это было по-настоящему. Теперь это просто картинка. Но красивая.

Звонит коммуникатор.

Я смотрю на дисплей. Вызов зашифрован, источник — Центральный Уровень. Там заседает Совет.

— Слушаю.

— Л-41, — голос ровный, бесполый, явно синтезированный. — Явитесь в зал Совета через час. Вопрос государственной важности.

Экран гаснет. Я смотрю на свое отражение в темном стекле. Кто-то другой на моем месте, наверное, испугался бы. Вызов к Совету — это не рядовое событие. Это значит, что тебя заметили. Что ты нужен для чего-то большего.

Но я не испытываю страха. Только легкое, приятное волнение, как перед сложной синхронизацией. Еще одна задача. Еще одна возможность послужить.

Я встаю, поправляю юнифу, прикалываю бляху ровно по центру груди. Выхожу в коридор.

Лифт уносит меня вверх, в ту часть города, где никогда не бывает простых нумеров. Стеклянные стены сменяются матовыми, непрозрачными. Здесь другие законы. Здесь начинается тайна.

Я готов.

Зал Совета находится на сто сорок втором уровне Центральной Башни — там, где стеклянные стены становятся зеркальными, отражая свет внутрь, чтобы никто снаружи не мог увидеть, что происходит внутри. Лифт поднимался долго, почти минуту, и за это время я успел мысленно перебрать все возможные причины вызова. Ошибка в отчетах? Но я проверял их трижды. Жалоба от кого-то из рабочих? Но синхронизация прошла штатно, Т-73 был доволен.

Двери открылись, и я оказался в коридоре, отделанном матовым стеклом. Здесь не было ни окон, ни дверей — только одна створка в конце, подсвеченная холодным голубым светом. Я пошел к ней, и мои шаги тонули в толстом, гасящем звуки покрытии пола.

Створка разъехалась беззвучно.

Внутри было полутемно. Только длинный стол из полированного черного камня, над которым висело несколько светильников, направленных вниз — так, что лица сидящих оставались в тени, а руки, лежащие на столе, были ярко освещены. Я насчитал пять пар рук. Пять человек. Члены Совета.

— Л-41, — голос донесся из темноты справа. Женский, низкий, спокойный. — Садитесь.

Кресло напротив стола было пусто. Оно стояло на свету — единственное место, где освещение падало не на руки, а на сидящего. Я сел. Под ладонями — холодная, гладкая поверхность подлокотников. В лицо бьет свет, слепит, не дает разглядеть тех, кто напротив.

— Ваша работа за последние пять лет не вызывает нареканий, — начал другой голос, мужской, с легким металлическим оттенком — возможно, говорил через усилитель. — Тысяча двести тридцать семь успешных синхронизаций. Ноль отказов. Ноль девиаций.

— Я выполняю свой долг, — ответил я. Говорить в темноту, не видя собеседников, было непривычно, но я старался, чтобы голос звучал ровно.

— Долг, — повторил женский голос. — Хорошее слово. Но сейчас речь пойдет не о долге. О миссии.

Свет над столом чуть изменился — одна из ламп погасла, и в центре стола зажглась голографическая проекция. Я увидел Ковчег — наш город, каким его показывают в учебных фильмах: гигантский купол, окруженный стеной, и над ним — черное небо. Но в проекции над куполом появилась тонкая нить, уходящая вверх, в космос, и на конце нити — сверкающая точка.

— Проект «Надежда», — сказал женский голос. — Вы знаете о нем?

— Только то, что разрешено знать всем. Подготовка к запуску орбитальных фабрик. Производство энергии и материалов вне атмосферы.

— Правильно. — Голос мужчины. — То, что разрешено знать всем. Но есть детали, которые разрешено знать немногим.

Проекция изменилась. Я увидел схему — сложное переплетение линий, узлов, соединений. Это напоминало нервную систему, если бы ее нарисовал инженер.

— Вы знакомы с понятием «Живой металл», Л-41?

— Разработка лаборатории Ф-3. Материал с программируемыми свойствами, способный менять структуру под воздействием электрических импульсов.

— Верно. — В голосе женщины послышалась улыбка. — Но это только верхний слой. Глубинные свойства материала сложнее. Мы обнаружили, что он… чувствителен.

— Чувствителен?

— К эмоциональному фону. К мыслям. К состоянию человека, который находится рядом.

Я молчал, переваривая информацию. Материал, который чувствует мысли? Это звучало как что-то из древних легенд о магии, а не из отчетов научного бюро.

— Не пугайтесь, Л-41, — сказал мужчина. — Это не мистика. Обычная физика, просто на том уровне, который мы только начинаем понимать. Электромагнитные поля человеческого мозга — слабые, но измеримые. Живой металл содержит структуры, способные резонировать с ними. В лаборатории это проявляется как микроскопические колебания, изменение конфигурации на атомном уровне. Ничего опасного.

— Но? — спросил я, потому что чувствовал, что «но» обязательно будет.

Пауза. Руки на столе чуть шевельнулись — пальцы переплелись, разжались.

— Но на орбите, — продолжил женский голос, — в условиях вакуума и невесомости, эти эффекты могут усилиться. Мы не знаем точно, как поведет себя материал в долговременной перспективе. Наша задача — доставить его на орбиту, развернуть фабрики и обеспечить стабильное производство. Для этого нам нужны люди. Не просто операторы. Люди с устойчивой психикой, не склонные к эмоциональным всплескам. Люди, которые смогут работать рядом с материалом, не влияя на него.

— И тут нужны вы, Л-41, — вступил мужчина. — Вы проведете психологическую инспекцию всего персонала, задействованного в проекте. Экипаж корабля, инженеры монтажа, операторы фабрик, даже уборщики. Каждый, кто ступит на борт «Ковчега-2», должен быть проверен вами лично.

— «Ковчег-2»? — переспросил я.

— Так назван корабль, который доставит груз на орбиту, — пояснила женщина. — Старт через шесть недель. У вас сорок два дня на проверку ста двадцати семи кандидатов. Это жесткий график, но мы уверены, что вы справитесь.

Сорок два дня. Сто двадцать семь человек. Почти по три человека в день, если работать без выходных. Но дело было даже не в количестве.

— Мне понадобится доступ к личным делам, — сказал я. — Полный доступ, включая закрытые разделы.

— Уже готово. — Рука в свете лампы пододвинула ко мне тонкую пластину — персональный терминал с расширенными полномочиями. — Ваш новый уровень допуска — «Архитектор». Ниже только Совет.

Я взял пластину. Она была теплой — видимо, только что снята с зарядки.

— Есть еще кое-что, Л-41. — Женский голос стал тише. — Возможно, вы столкнетесь с сопротивлением. Не все кандидаты будут рады проверке. Некоторые могут попытаться скрыть свои истинные эмоции. Ваша задача — видеть глубже. Используйте эмпатический канал не только для синхронизации, но и для диагностики. Если почувствуете что-то необычное — докладывайте немедленно.

— Что считать необычным?

— Любые сильные эмоции. Страх. Гнев. Тоску. Привязанность к кому-то, выходящую за рамки стандартных межличностных отношений. В проекте «Надежда» нет места личному. Только общее.

Я кивнул. Это было логично. Эмоции — источник ошибок. Ошибки на орбите стоят дороже, чем на земле. Там нет права на сбой.

— Руководитель экспедиции уже утвержден, — сказал мужчина. — Вы будете работать с ним в тесном контакте. Он проинструктирован и ждет вас завтра в десять утра в лаборатории Ф-3. Вопросы?

Вопросов не было. Или я просто не успел их сформулировать.

— Свободны, Л-41. Доброго ритма.

Свет погас. Я встал, поклонился в темноту и вышел. В коридоре, уже у лифта, я заметил, что ладонь, сжимающая пластину терминала, слегка вспотела.

Ночью я не спал. Вернее, спал, но сны были странные — какие-то тени, движение, чужой шепот. Когда я проснулся, в голове осталось только ощущение, что кто-то звал меня по имени, но голос был незнакомым.

Утро началось как обычно: зарядка, завтрак, проверка графиков. Но в десять ноль-ноль я уже стоял перед дверью лаборатории Ф-3 на пятьдесят шестом уровне.

Лаборатория занимала целый этаж — огромное пространство, заставленное приборами, колбами, компьютерами. В центре, под стеклянным колпаком, находилось нечто, напоминающее гигантскую каплю ртути — она медленно перетекала, меняла форму, пульсировала. Живой металл. Вживую он выглядел еще более странно, чем на голограммах.

Рядом с колпаком стоял человек.

Я знал его в лицо — его портреты висели на Доске Почета в Центральном зале. С-7, главный инженер проекта «Рассвет» (теперь я знал, что это предшественник «Надежды»), создатель нескольких ключевых технологий, включая систему охлаждения для реакторов. Ему было около сорока, но выглядел он моложе — подтянутый, гладко выбритый, с короткими светлыми волосами и глазами такого ярко-синего цвета, что казалось, они светятся изнутри.

Когда я вошел, он обернулся и улыбнулся — не той стандартной, одобренной улыбкой, а настоящей, открытой, словно мы были старыми знакомыми.

— Л-41! — Он шагнул навстречу, протягивая руку. — Рад познакомиться лично. Читал ваши отчеты. Впечатляет.

Я пожал его руку — ладонь была сухой и теплой, рукопожатие уверенным, но не давящим.

— С-7, — ответил я. — Для меня честь.

— Бросьте эти формальности. — Он махнул рукой. — Здесь, в лаборатории, мы все коллеги. Зовите просто С-7, без титулов. Пойдемте, покажу, с чем нам предстоит работать.

Он подвел меня к колпаку. Капля металла внутри заметно оживилась — она вытянулась в тонкую нить, потом свернулась в кольцо.

— Видите? — С-7 смотрел на металл с почти отцовской гордостью. — Он реагирует на присутствие. На вас, на меня, на любое изменение поля. Мы научились задавать ему простые формы — куб, шар, пирамида. Но потенциал… — Он покачал головой. — Потенциал безграничен. Представьте: корабль, который сам себя чинит. Здание, которое меняет форму под погоду. Скафандр, который подстраивается под тело пилота. Это будущее, Л-41. И мы летим, чтобы построить его.

Он говорил с такой убежденностью, что я невольно залюбовался. В его голосе не было пафоса, не было риторики — только спокойная, твердая вера в то, что он делает.

— Совет сказал, что металл чувствителен к эмоциям, — заметил я.

— Чувствителен — слабо сказано. — С-7 понизил голос, хотя кроме нас в лаборатории никого не было. — Он впитывает их. Как губка. Если рядом с ним долго находится человек в состоянии стресса, металл начинает вести себя непредсказуемо. Мы теряли образцы из-за того, что лаборант поссорился с женой перед работой.

— И поэтому нужна моя проверка?

— Именно. — Он повернулся ко мне, и я впервые заметил в его глазах что-то, похожее на усталость. Тень, скользнувшая по лицу и исчезнувшая. — Я отвечаю за техническую часть. За то, чтобы двигатели работали, стыковка прошла штатно, фабрики развернулись. Но люди… люди — это самое слабое звено. Один эмоциональный срыв — и мы можем потерять все. Годы работы. Миллиарды затраченных ресурсов. Надежду всего человечества.

— Вы действительно в это верите? — спросил я, сам не зная, зачем. — В то, что мы спасаем человечество?

С-7 посмотрел на меня долгим взглядом. Потом улыбнулся — той же открытой, теплой улыбкой.

— А вы разве нет? Посмотрите вокруг, Л-41. Ковчег — это чудо инженерной мысли, но он не вечен. Ресурсы иссякают. Воздух, вода, еда — все под контролем, но контроль не бесконечен. Рано или поздно нам понадобится новый источник. И он там. — Он поднял палец к потолку, за которым было небо. — Космос. Это единственный путь. И я сделаю все, чтобы по нему пройти.

В его голосе не было сомнений. Ни тени.

Я вдруг поймал себя на мысли, что завидую ему. Его уверенности. Его правоте.

— Можете начинать хоть сейчас, — сказал С-7, возвращаясь к деловому тону. — Я распорядился, чтобы вам предоставили отдельный кабинет в административном блоке. Туда же доставят личные дела кандидатов. Все сто двадцать семь. Если будут вопросы — я всегда на связи.

Он протянул мне свою визитную карточку — тонкий кристалл с вплавленным контактом.

— Спасибо, — сказал я, принимая кристалл.

— Это вам спасибо, Л-41. — Он снова улыбнулся. — За то, что делаете нашу работу возможной.

Я вышел из лаборатории с ощущением, что встретил идеал. Человека, который знает, зачем живет. Который не сомневается, не колеблется, не боится.

Интересно, каково это — быть таким?

Кабинет оказался маленьким, но удобным: стол, кресло, терминал, стул для посетителей. И стопка личных дел высотой почти в метр.

Я сел, включил терминал и начал читать.

Первые два часа слились в однообразную череду цифр и фактов. Дата рождения. Место обучения. Специальность. Медосмотры. Результаты тестов. Семейное положение (у большинства — стандартная пара, утвержденная Бюро Семейного Планирования). Хобби (у всех — коллекционирование голографических марок, это было модно в последние годы). Награды. Выговоры (почти ни у кого).

Люди как люди. Идеальные винтики в идеальной машине.

Потом я наткнулся на дело, которое заставило меня остановиться.

Р-7. Женщина, двадцать восемь лет. Специальность: инженер-биохимик. Образование: блестящее. Награды: три. Выговоры: ноль. Но в графе «Место рождения» стояло не стандартное «Родильный комплекс №4», а короткое, напечатанное красным: «Вне периметра».

Я перечитал еще раз. «Вне периметра». Это означало, что она родилась в Зоне.

Я знал, что такие люди существуют — те, кто выжил там, за Стеной. Но никогда не встречал ни одного из них лично. Их было мало, единицы, и они проходили специальную адаптацию перед тем, как получить статус нумера. Я слышал, что некоторые из них становятся блестящими специалистами — возможно, потому что их мозг не был сформирован стандартными программами с рождения.

Я открыл фото.

На меня смотрела женщина с темными, чуть вьющимися волосами, собранными в строгий пучок. Лицо — правильное, спокойное. Глаза — большие, темные, с легкой поволокой, которая делала взгляд глубоким, почти гипнотическим. Губы — чуть тронутые улыбкой, но не стандартной, а какой-то своей, словно она знала что-то, чего не знали другие.

Р-7.

Я закрыл файл и открыл следующий. Но почему-то весь оставшийся день, перебирая дела за делом, я то и дело возвращался мыслью к ней.

Человек из Зоны. Что она помнит? Что видела? О чем думает, глядя на наши стерильные улицы, на идеальные газоны, на людей, которые никогда не видели настоящего неба?

Вечером, когда я вышел из кабинета, в коридоре было пусто. Только далеко в конце мелькнула чья-то тень — женский силуэт, быстрый, почти неуловимый. Я не разглядел лица, но почему-то подумал: это она.

Глупости. В Ковчеге девяносто тысяч нумеров. Мало ли кто мог проходить мимо.

Я вернулся в свою комнату, лег и долго смотрел в стеклянный потолок, за которым горели искусственные звезды. Они были прекрасны. Идеально ровные, идеально яркие, каждая на своем месте.

Но почему-то в эту ночь мне захотелось увидеть настоящие. Хотя я знал, что это невозможно.

Следующие три дня прошли в ритме, отточенном до совершенства. Утро — проверка текущих синхронизаций на Конвейере. День — работа с личными делами кандидатов в кабинете. Вечер — возвращение в комнату, ужин, сон. Цикл повторялся с точностью до минуты, и это успокаивало. В предсказуемости была безопасность.