Евгений Стрелков Формула Волги. Очерки художника

(к главе 05) Постройки по проектам Михаила Коринфского. Вверху – Воскресенский собор в Арзамасе, ниже – анатомический театр и обсерватория Казанского университета (рисунки автора)

Глава 05

Лошади архитектора

В 1832 году архитектор Михаил Петрович Коринфский, уроженец Арзамаса, питомец ступинской живописной студии, ученик великого Воронихина и выпускник Санкт-Петербургской Академии художеств, получил приглашение на должность архитектора Казанского университета с окладом 1200 рублей в год.

Ректор университета, математик Николай Иванович Лобачевский, прославленный в будущем своей неевклидовой геометрией, затеял в тот момент грандиозное строительство. Старейший провинциальный университет страны должен был стать соответствующим новому времени. Уже не как раньше, при учреждении, скажем, университета в Дерпте, когда под университетские службы приспосабливались существующие городские здания. Теперь требовалась постройка специальных помещений по общему плану, что призвано было демонстрировать выросшую мощь и будущую славу российской науки.

Вновь прибывший перенял дела у своего предшественника, архитектора Пятницкого, тоже воронихинского ученика, уже успевшего несколькими годами раньше поставить выходивший многоколонным портиком на Воскресенскую улицу главный корпус. Коринфскому предлагалось довоплотить план Пятницкого по созданию величественного университетского двора-парка с классической ротондой в центре. Предполагалось возвести обсерваторию и анатомический театр, лаборатории и кабинеты, квартиры для профессоров и казармы для студентов. Для выполнения всех этих работ осмотревшийся на месте архитектор командируется в Петербург – дабы там и выполнить чертежи и фасады, ориентируясь на столичные вкусы и моды.

Коринфский – опытный и образованный проектировщик. Его «диплом» – участие в возведении по проекту учителя Казанского собора в Петербурге на Невском проспекте. Его профессиональное крещение – строительство грандиозного Воскресенского собора в Арзамасе1. В Казань он приезжает из Симбирска, где строит «в римском стиле» величественный однокупольный Троицкий собор, а также множество домов, церквей и гостиниц по всему Поволжью. Коринфский известен императору – до сих пор распространена легенда, что выходец из арзамасской мордвы Михаил Варенцов получил псевдоним Коринфский с легкой руки царя Александра, собственноручно переправившего фамилию автора на конкурсном чертеже с удачной постройкой в «коринфском стиле».

Лобачевскому был симпатичен архитектор – свой, волжанин, не чиновный сухарь и не столичный сноб. Выходец из церковных резчиков (рука, значит, твердая), самоучка и устроитель самого себя. Подобные Коринфскому универсалы-самоучки, мыслящие свою деятельность в категориях морали и долга, стремящиеся охватить в своей практике все достижения современного им знания, взалкавшие классических идеалов и готовые к гражданскому служению, встречались тогда и в других областях жизни – в искусствах и науках, педагогике и управлении. Таким был и сам ректор Лобачевский. И такой архитектор ректору университета был нужен.

Но и такому архитектору был нужен университет. Михаил Коринфский, спроектировавший к тому времени весь просторный уклад русской жизни – от соборов до монументов, от дворянских усадеб до гостиных рядов, – теперь нуждался в постройке обсерватории и анатомического театра, чтобы пересечь бесконечную плоскость российской обыденности поверхностью другого порядка – чистой гармонии наук и искусств, идущей от классического римского духа. Архитектор тоже строил свою неевклидову геометрию, стремясь слить эти, казалось бы, отроду непересекающиеся поверхности.

Коринфский решает изменить план Пятницкого, оставив лишь полротонды в центре двора в виде полуциркульного фасада анатомического театра. Другие сооружения он планирует разместить более свободно на обширной территории на бровке откоса над казанским подолом. Но это пока лишь идеи, проекты будут выполняться им в Петербурге.

Коринфский приведен к присяге «на верность службе», и ему выдано 150 рублей на содержание в пути и 396 рублей 81 копейка «на прогоны» туда и обратно из расчета на две лошади. Однако, понимая грандиозный объем задачи при очень ограниченных сроках, он решает взять с собой в столицу слугу, «умеющего делать архитектурные чертежи, инструменты и планы снятия со строений». Но тогда двух лошадей не хватит – и Михаил Петрович Коринфский обращается к ректору, Николаю Ивановичу Лобачевскому, а тот – к попечителю округа, Михаилу Николаевичу Мусину-Пушкину, а тот – к его превосходительству господину министру просвещения с просьбой «выдать ему сверх прогонов на две лошади еще и на третью».

В Национальном архиве Татарстана хранится прошение за подписью Лобачевского к Мусину-Пушкину, а также ответ министра на не дошедшее до нас письмо Мусина-Пушкина от 28 января 1832 года. Из письма становится ясно, что Коринфский, не дождавшийся решения лошадиного вопроса, оплатил третью лошадь сам, за что и поплатился. Как пишет господин министр своему подчиненному, попечителю Казанского учебного округа,

…как Коринфский состоит в обер-офицерском звании, а таковым выдавать прогоны на три лошади никаких положений не дозволено, то я и не считаю себя вправе разрешить настоящее представление Ваше, с каковым и входить ко мне не нужно, когда нет к тому законных оснований.

Бедный архитектор, видимо, никак не рассчитывал на такой оборот. Получивший изрядную прореху в бюджете и «имея ныне надобность в деньгах», он вновь пишет, уже в июне 1833 года, Мусину-Пушкину рапорт с покорнейшей просьбой «об удовлетворении меня жалованием, и суточными деньгами по 1 рублю 50 копеек в сутки, сколько причитаться будет». В том же рапорте архитектор напоминает, что

проекты сии с следующими к ним сметами … сделаны, а именно: 1) анатомического театра, 2) библиотеки, 3) химической лаборатории, 4) физического кабинета, 5) астрономической обсерватории с принадлежащим оным для чиновников квартирами, 6) бани для студентов с прачечными, 7) двух корпусов служб для помещения пожарных инструментов и погребов, 8) оранжереи, 9) обсерватории.

Отметим, что проекты эти отменные, и постройки неплохо сохранились до наших дней, так что полюбоваться ими может любой посетитель Казанского университета2. Анатомический театр, центр всей композиции, – римский пантеон с куполом, отверстие которого прикрыто в соответствии с нашим климатом восьмигранной стеклянной пирамидой. Изящная обсерватория – сама напоминающая диковинный астрономический инструмент – в плане неевклидов треугольник с вогнутыми внутрь сторонами (так удобнее было провести через зал с меридиальными приборами линию меридиана – и сохранить при этом фасадное единство всего университетского ансамбля). Библиотека с встроенным в корпус римским же куполом над вестибюлем, также прикрытым стеклянной крышкой. Химический корпус со скромными, но величественными дорическими портиками подъездов. Еще была полукруглая колоннада, соединявшая библиотеку, анатомический театр и химический корпус, – увы, она не дошла до наших дней.

Заказчики остались довольны строительством, Коринфский был отмечен – и, уволившись из университета, продолжал проектировать для Казани – университетскую клинику, семинарию, здание дворянского собрания, дома, грандиозный готический собор в Кремле – свой третий собор, оставшийся непостроенным.

За труды получил потомственное дворянство. Одного из сыновей назвал Аполлоном – а тот назвал Аполлоном своего сына, внука архитектора. Этот внук стал известным поэтом и как-то написал пару строк о деде, «пытавшемся сыграть роль маленького Ломоносова на театре своей жизни».

Другой внук, Николай, описал биографию деда со слов своего отца, Николая Михайловича, для казенного учреждения в 1928 году.

Легенда с фамилией обрастает здесь совсем уж причудливым зигзагом с упоминанием, правда в полной путанице, и Казанского университета:

Он был отдан сначала в школу, которую хорошо окончил, был отдан в гимназию, где оказал удивительные способности. По окончанию чего был зачислен в число студентов Казанского университета, окончил его одним из первых. Ему была назначена стипендия, и он был послан в Грецию, в город Коринф, для пополнения знаний. Вернувшись в Россию, он держал при Академии Наук выпускной экзамен… Дед Михаил Варенцов представил заданный проект в коринфском стиле…

Дальше автор повторяет легенду о высочайшем переименовании архитектора, а также прибавляет, что за беспорочную службу его дед дважды получал из рук императора Николая драгоценные перстни.

Эти оба перстня по наследству перешли к моему отцу, а отец передал мне как младшему сыну. Меня судьба заставила один из них продать в голодный год на пропитание семьи, а второй я продал в прошлом, 1927, году на покупку лошади.

Так вот и вышло, что архитектор Варенцов оплачивал лошадей не только для императорского Казанского университета, но и для введенного в бедность новой властью внука. А тот заканчивает свой меморандум так:

Мы терпим ужасные притеснения от правительства, которое сочло нас вредными элементами… В заключение всего считаю долгом добавить, что за научные труды Михаила Коринфского в нынешнем 1928 году был исключен его правнук Владимир Коринфский из 8 школы 2 ступени им. Крупской по постановлению ячейки как сын дворянина.

Тут падает занавес над всей этой историей. Перед занавесом по краям сцены – два небольших гипсовых бюста «в коринфском стиле» – архитектора Варенцова и геометра Лобачевского. Впрочем, их можно изобразить и в полный рост. Даже и в виде двух аполлонов или в позах укротителей лошадей, как на Аничковом мосту в Петербурге. Мне кажется, их это не обидит. Таким образом, очень кстати к мизансцене добавляются две гипсовые лошади.

Из-за упавшего занавеса звучит хриплый голос Председателя земного шара Велимира Хлебникова, тоже в бытность его студентом Казанского университета:

Что больше: «при» или «из»? Приобретатели всегда стадами крались за изобретателями… Лобачевский отсылался вами в приходские учителя… Вот ваши подвиги! Ими можно исписать толстые книги!.. Вот почему изобретатели в полном сознании своей особой природы… отделяются от приобретателей в независимое государство времени…

Сцена постепенно погружается в темноту. Еле слышно звучит дорожный поддужный колокольчик…

(к главе 06) Книга художника «Дельта Вэ» (2005), куда мною включены рисунки и стихотворные фрагменты Велимира Хлебникова, а также старинные карты дельты Волги и собственные астраханские фото. Поводом для книжного проекта стала инсталляция из полосок ткани в заброшенном советском фонтане в центре Астрахани на берегу Кутума (внизу)

Глава 06

Числовод мысли

Пусть на могильной плите прочтут: он боролся с видом и сорвал с себя его тягу. Он не видел различия между человеческим видом и животными видами…

Звучит актуально: ведь совсем недавно биологи постановили, что нет принципиальных различий между человеком и животным, все дело лишь в степени. У животных есть память, есть мышление, есть язык. Дельфины получают имена при рождении, киты поют друг другу любовные серенады, вороны с удовольствием шутят, а обезьяны и слоны узнают себя в зеркале. Но больше, чем о животных видах, Хлебников грезил о «благородном коме человеческой ткани, заключенном в известковую коробку черепа».

«Узор точек, когда ты заполнишь белеющие пространства, когда населишь пустующие пустыри» – очевидно, это о клеточной памяти. И сказано это тогда – 1904 год, – когда не было еще до конца понятно, что такое нейрон. Когда великий Рамон-и-Кахаль, как заправский алхимик, только-только пометил серебром миниатюрный кустик нейрона и зарисовал его, глядя в окуляр микроскопа. Сейчас мы знаем: память так и возникает – узором активных точек-нейронов в огромной нейронной сети, – и эту фразу Хлебникова мы уже понимаем. А вот другую фразу, пожалуй, еще нет: «Есть некоторые величины, независимые переменные, с изменением которых ощущения разных рядов – например слуховые и зрительные или обонятельные – переходят одно в другое». Мы только ищем сейчас эти переменные «в известковой коробке черепа», хотя есть уже первые подтверждения существования описанных Хлебниковым «некоторых величин», позволяющих трансформировать один в другой разные сенсорные отклики.

Или вот Хлебников пишет о том, что сейчас так активно обсуждается:

Те же ощущения, которые наименее связаны с вопросами существования, те протекают с быстротой, не позволяющей останавливаться на них сознанию.

Именно об этом говорят нейрофизиологи, когда утверждают, что почти все решения мозг принимает, не обращаясь к сознанию, ибо не хватит никакого времени на такие обращения – ведь каждый синапс (межнейронный контакт) обрабатывает сигнал одну миллисекунду, а синапсов этих – легион. Или то же самое, но словами поэта:

Мы улавливаем спицы колеса лишь тогда, когда скорость его кручения становится менее некоторого предела.

Кручение и колесо в этой хлебниковской метафоре тоже к месту. Почти общепринято сейчас, что наши потенциальные решения уже существуют в виде некоторых нейронных циклов в мозгу, они лишь ждут внешнего сигнала, чтобы мгновенно реализовать уже записанную молекулярным кодом программу наших совершенно бессознательных действий.

Конечно, язык Хлебникова туманен, смыслы нужно вылавливать из текста. Но так точнее его предвидения: лишенные подпорок конкретики, они свободны – поэтому так глубоки. И «потенциальны», как сказал бы физик. И «многомерны», как добавил бы математик. И «полисущностны», как могли бы выразиться философ и биолог, каждый по-своему понимая слово «сущность».

Он был ими всеми сразу – математиком (изучал геометрию Лобачевского), физиком (цитировал теорию Эйнштейна), биологом (еще в студенчестве опубликовал статью о кукушке), философом – и, конечно, поэтом:

Мечты его были вдохновенные, когда он сравнивал землю со степным зверьком, перебегающим от кустика к кустику.

Хлебников пишет о чувстве «протяженного многообразия, все точки которого, кроме близких к первой и последней, будут относиться к области неведомых ощущений, они будут как бы из другого мира». Порой кажется, что и сам он – из другого мира, где «синий цвет василька… превращается в звук кукования кукушки», где цветы шепчут: «„Это он!“ – склоняя головку», когда он проходит по саду. Где «он был настолько ребенок, что полагал, что после пяти стоит шесть, а после шести – семь». И если мы согласимся с Хлебниковым в этой арифметике, то придется согласиться и с его печалью, что человечество «все еще зелень, трава, но не цвет на таинственном стебле» (1908).

В «Опыте построения одного естественнонаучного понятия» Хлебников составил таблицу «шести возможных случаев отношений, испытываемых одной жизнью от сосуществания ей другой жизни». И непонятно, кому он тут больше предшествует – биологу Конраду Лоренцу или кибернетику Норберту Винеру. Когда он сопоставляет симбиоз и метабиоз – не был ли он предтечей Четверикова, одного из столпов популяционной биологии? «Можно собрать несколько примеров, которые доказали бы широту устанавливаемого угла зрения». Хлебников находит эти примеры в севообороте и лесоводстве, мы же сейчас смотрим еще шире, под углом синергетики, описывающей конкуренцию, синхронизацию и предельные циклы. Хлебников заворожен природой – и поражается человечеству: увы, «людскому порядку не присуща эта точность, достойная глаз Лобачевского». Но он не оставляет попытки «прочесть письмена, вырезанные судьбой на свитке человеческих дел». Тут он был грандиозен и разнообразен. Он увязал размер городов с расстояниями между ними, обнаружив геометрические квадраты на плоскости этих соотношений – и в перпендикулярной к ней истории. «Он нашел истинную классификацию наук, он связал время с пространством, он создал геометрию чисел».

Я хотел издали, как гряду облаков, как дальний хребет, увидеть весь человеческий род и узнать, свойственны ли волнам его жизни мера, порядок и стройность.

Чем только Хлебников не увлекался! Он предложил построить железную дорогу вдоль Волги – так же, как в Североамериканских Штатах построена дорога вдоль моря. «Теперь же, чтобы попасть в Саратов или Казань, нижегородец должен приехать в Москву». Увы, и теперь почти по-прежнему. Он проектировал города:

Слитные улицы так же трудно смотрятся, как трудно читаются слова без промежутков и выговариваются слова без ударений… нужна разорванная улица с ударением в высоте зданий, этим колебанием в дыхании камня.

Это 1915 год – задолго до Леонидова и Корбюзье.

Он планировал модульное жилье из перемещаемых поездами и пароходами и вновь соединяемых стеклянных ящиков-комнат. Чтобы «похожий на кости без мышц, чернея пустотой ячеек для вставных стеклянных ящиков, ставших деньгами объема, в каждом городе стоял наполовину заполненный железный остов, ожидавший стеклянных жителей». Если добавить, что при этом «в воздухе паутина путей, туча молний, то погасающих, то зажигающихся вновь, переносящихся с одного конца здания на другой… Из этой точки земного шара ежесуточно, похожие на весенний пролет птиц, разносятся стаи вестей из жизни духа», – чем не глобальная деревня Маршалла Маклюэна, описанная языком поэзии!

На громадных теневых книгах деревень Радио отпечатало сегодня повесть любимого писателя, статью о дробных степенях пространства, описание полетов и новости соседних стран.

Мусоргский будущего дает всенародный вечер своего творчества, опираясь на приборы Радио в пространном помещении от Владивостока до Балтики, под голубыми стенами неба.

Хлебников даже предвосхищает телевидение:

Выставка перенесена световыми ударами и повторена в тысячи зеркал по всем станам Радио. Если раньше Радио было мировым слухом, теперь оно глаза, для которых нет расстояния.

И интернет:

Так Радио скует непрерывные звенья мировой души и сольет человечество.

Сверхзадача Хлебникова: «…увидеть чистыми глазами весь опыт в кругозоре человеческого разума».

Чистые законы времени учат, что все относительно. Они делают нравы менее кровожадными… Открытая перед наукой о времени дорога – изучение количественных законов нового открытого мира, постройка уравнений и изучение их.

Это последние строки из последнего манифеста великого будетлянина, написанные в 1922 году. Много раньше, в 1914 году, он записал: «Заботясь о смягчении нравов, я много не успел сделать». Но все-таки прогноз Хлебникова оптимистичен:

Стекла и чечевицы, изменяющие лучи судьбы – грядущий удел человечества. Мы должны раздвоиться: быть и ученым, руководящим лучами, и племенем, населяющим волны луча, подвластного воле ученого. По мере того, как обнажаются лучи судьбы, исчезает понятие народов и государств и остается единое человечество, все точки которого закономерно связаны.

(к главе 07) Архивные фото и кадры из фильма «Радиолюбитель» (2007) об истории Нижегородской радиолаборатории

Книга художника «Утро радио», где воспоминания сотрудника радиолаборатории Петра Острякова дополняют чертежи и радиосхемы, портреты и силуэты, а также два конструктивистских стиха автора книги

Обложка одной из брошюр, изданных Нижегородской радиолабораторией, и сотрудники радиолаборатории за работой. Фото 1920‑х годов из архива музея «Нижегородская радиолаборатория» Нижегородского университета имени Лобачевского

Дирекция Нижегородской радиолаборатории и ее сотрудники – радиолюбители-«коротковолновики». Фото 1920‑х годов из архива музея «Нижегородская радиолаборатория» Нижегородского университета имени Лобачевского

Глава 07

Радиоландшафт в эпоху НЭПа

В конце мая 1922 года состоялась первая в республике музыкальная трансляция в радиоэфире. Эта акция сплавила в одно целое культуру, технику и политику и сформировала новый аудиоландшафт – ландшафт радиослушателя. Этот ландшафт бывал и виртуальным/индивидуальным – когда существовал лишь в наушниках радиолюбителя и состоял из радиоголосов со всего света, аранжированных радиопомехами; бывал и реальным/массовым – когда радио транслировалось из репродукторов на улицы городов и собирало толпы общающихся между собой слушателей.

Первая музыкальная радиотрансляция велась из Нижегородской радиолаборатории. Сама тогдашняя деятельность Нижегородской радиолаборатории (НРЛ), уникального техноцентра (созданного в Нижнем Новгороде в 1918 году распоряжением Ленина на базе дореволюционной тверской радиостанции), отвечала духу провозглашенной правительством новой экономической политики. Там не только разрабатывали технику (прежде всего – мощные радиолампы для станций радиовещания), но и занимались фундаментальной наукой, а с другой стороны – успешно торговали произведенным в собственных мастерских оборудованием и активно рекламировали его, в том числе и на заграничных промышленно-художественных выставках. Но мало того, сотрудники и руководители НРЛ по собственной инициативе занялись культурными инновациями, одной из которых и была упомянутая трансляция радиоконцерта.

Радио тогда было в центре внимания – и в России, и за границей. С радио были связаны как технократические мечты и социальные утопии, так и скептические прогнозы и откровенные страхи: всевозможные «лучи смерти», как в «Гиперболоиде инженера Гарина». Любопытно, что роман Алексея Толстого (по его же собственным словам) написан под сильным впечатлением от образа ажурной Шуховской радиобашни (построенной в 1922 году), для которой и создавались в Нижнем Новгороде сверхмощные ламповые усилители, – и это не единственный для того времени пример «трансляции радио в культуру»3.