Евгений Анатольевич Пышкин Потому что могли

— Интересно, — задумчиво произносит полицейский. — Три пулевых отверстия. Два находятся в области сердца и одно — в голове, какой настойчивый. Аж три раза выстрелил, чтоб наверняка.

Работники скорой тоже осматривают труп, составляют медицинское заключение.

— Похоже, всё, — говорит представитель правоохранительных органов, обращаясь к человеку в белом халате. — Приступайте.

Врач садится перед Генри на колени, закатывает штанину брюк, спускает к щиколотке носок и массирует икру. В его свободной руке появляется скальпель. Врач натягивает кожу и делает надрез вдоль икры, лезвие проникает в образовавшуюся рану, осторожные движения ножа извлекают на свет знакомый предмет. Это один из электронных чипов, которые находятся в теле каждого человека. Маячок. Собиратель информации. Полицейский забирает его. Личность Генри определена. Запоминающее устройство оказывается целым и с него можно скопировать сведения. Труп укладывают на носилки.

— Возьмете заключение о смерти? — спрашивает врач.

— Не надо, — отвечает полицейский. — У нас есть запись с чипа, этого хватит.

Труп выносят. Полицейский говорит, чтоб я следовал за ним. Оглядываюсь. Не забыл ли я здесь что-нибудь из своих вещей? Мне почему-то приходит в голову такая мысль. Но нет, этого не может быть. Следую за полицейским. Он садится вместе со мной в скорую. Машина едет, пассажиров немного покачивает, наклоняет на поворотах. Полицейский достает бланк протокола и зачем-то допрашивает меня.

3

Что я могу сказать о Генри? Странный вопрос. Он здесь не уместен. Да, жили рядом, ну и что? Конечно, друг друга мы знали, а то, что иногда перекидывались парой слов, так это ни о чем не говорит. Это не дружба. Болтал в основном Генри, он жаловался на усталость, на старческое недомогание в тридцать лет, на увеличивающуюся тяжесть в области сердца. Можно ли принимать его речи всерьез? Неуместный вопрос. В этом городишке, что находится черт знает где, такое у всех. Меня больше беспокоят огнестрельные ранения: в сердце и в голову. Их не может быть, ибо один из выстрелов исчерпывает другой: выстрел в сердце не предполагает выстрела в голову и наоборот. Но я не делюсь своими сомнениями с полицейским. Я устал.

Телом и душой, вычерпав до самого дна всю воду удовольствий, медленно умираешь. Наступает пустыня с сухим раскаленным воздухом, но ни неба, ни земли нет в ней, только пустота. Вот, что мог поведать я полицейскому о Генри, а это тоже, что и ничего.

Мы ехали по вымершему городу. Солнце скрылось, но его кровавый след остался на западе. Поздним вечером наступает то время, когда жители прячутся по домам. А когда приходит ночь, суеверные люди подземелий болтают, что над городом витает дух Антихриста, но это лишь легенда. Да и самих людей подземелий я не встречал, может, и они тоже вымысел?

Когда вышел из машины, увидел, что мы остановились у больницы. Предстояла беседа с врачом. Он спрашивал то же, что и полицейский. Мне это надоело. Ладно, хоть один раз, а то уже второй. Неужели нельзя это выведать у полиции? Но врач не хотел ничего знать, ему были нипочем мои настойчивые просьбы прекратить допрос. Врач выслушал со вниманием. Он в основном молчал, кивал головой. Что-то нереальное было в этом машинальном движении. Я думал, что работник скорой не скажет более. Он зафиксирует письменно рассказ мой и отпустит, но нет. Врач все записал и поведал, что причина физической смерти ему ясна, но вот в чем заключаются психологические корни? Тут у меня почему-то задвоилось в глазах. Ручка в пальцах работника скорой размножилась: их стало две. Врач внимательно посмотрел, будто заметил мой недуг, но после паузы продолжил говорить. Я даже, словом не обмолвился о раздвоении в глазах и о том, что я плохо себя чувствую, хотя по моему лицу, похоже, было видно.

Врач произнес, что нужно найти психологическую причину самоубийства. Это важно. Я не думал об этом, мне нет дела до мертвого тела. Генри не воскреснет, даже если медицина поставит все точки над «и» в заключение о смерти.

Врач намекнул, что, возможно, в квартире покойного найдутся записи. Записи? Какие к черту записи?! Это разозлило меня. Работник скорой попросил успокоиться и, наконец, сказал напутствие: «Вы должны войти в квартиру и порыться в личных вещах Генри». Что ж, можно сделать. «Но почему этим не занимается полиция? — спросил я сам себя, — Иль ей плевать?».

Когда добрался на такси до дома, то сразу решил заглянуть в квартиру Генри. Дверь оказалась аккуратно прикрытой, но не опечатанной. Толкнул ее, затем прошел в зал и увидел пятно крови. Неужели это случилось? Нет, Генри — это просто дурной сон. С такой мыслью легче смириться. Я взял ее на вооружение и со спокойной душой прошел в другую комнату. Встав перед столом, не особо соображал, что нужно делать. Врач говорил о каких-то записях. Я бессистемно стал открывать ящики. То один выдвину, то другой. В основном они пустые. Казалось, что оттуда вылетал запах нежилого помещения, будто ящиками давно не пользовались. Наконец сообразил: некоторые из них я открывал по много раз. Сделал паузу. Затем наугад дернул ящик. Там лежали какие-то бумаги. Стал разглядывать их. Все в ящике перемешалось. Попались чистые листы, листы, исписанные убористым почерком, встретились и документы: паспорт, свидетельство о рождении. Последнее отложил в сторону и направил свое внимание на исписанную бумагу. Стал разглядывать рукописный текст. Подчерк с трудом, но все же разбирал. Потом увидел, что листы снизу пронумерованы. Тогда, разложив их по порядку, рассмотрел каждый лист в отдельности. Они желтые, и, насколько можно судить, подчерк не принадлежал Генри. Рукопись не его, но как она попала к нему? Я отбросил этот вопрос. Взял первый лист. Кроме названия там ничего не было. Оно не несло информации: «Ад номер шесть». Далее шел текст.

4

«Небо было серым и дымным. Оно застыло навеки. Никаких возмущений наверху мы не видели. Оно создано словно из закопченного стекла. Нельзя говорить о погоде в этих краях, да и что это за края, мне до самой глубины своего сознания не удалось понять. Таких мест нет на земле. Всё вокруг было пепельным. Будто небеса, зараженные серой чумой, отравили мир, что лежит под ними.

Мы жили в бескрайнем котловане. Казалось, что граница его проходит у самого горизонта. Настолько он огромен. На дне стояли наши дома — бараки без крыш. Ни снег, ни дождь, ни другие осадки не тревожили эту землю. Она давно умерла.

Жалкие пародии на растения еще как-то приживались на земле. Я видел эту чахлую флору, похожую на кустарники. Плесень и лишайники тоже обитали в этом почти безжизненном мире.

Каждое утро… Хотя все застыло в неопределенном сумраке, солнца я не заметил, и нельзя угадать, что освещает эти мрачные просторы. Итак… Каждое утро мы ходили на бесполезную работу. Люди начищали никому ненужный металл, который имел свойство сразу покрываться ржавчиной и плесенью. Мы очищали от грязи склянки, чинили ненужную ветошь, облагораживали кусты, которые, пока мы спали, приходили в негодность. Вся эта работа оказывалась абсолютно бессмысленной, ненужной даже тем существам, бродившим по окраинам котлована. Они сонно передвигались туда-сюда и бросали нам работу. Железяки, склянки и ветошь летели от них к нам, не подчиняясь закону тяготения. Каждая из этих вещей находила того, кому она предназначена. Работа совершенно беспросветная — ни капли творчества.

Не услышишь детский смех в этом мире, нет и людей в обычном понимании этого слова. Другие обитатели барака — фигуры без лица. Вместо него — пепельного цвета расплывшийся блин. Сердечная тяжесть и изнеможенность лежали на их «лицах». Творческая ущербность острым ножом навсегда уродовала людей, нивелировала личность, но отблески индивидуальности все-таки я мог разглядеть.

Когда работа заканчивалась, мы шли в бараки и ели. Пищей служили лишайники. Потом наступал тяжелый сон без сновидений, но он не давал отдыха. И всегда я видел это застывшее серое небо.

Я пытался разглядеть во время работы существ, бродивших по краю котлована, однажды мне это удалось. Случилось волнение на горизонте — существа зашевелились. На этот раз они собрались в группу и спустились к нам. Я не сказал, что в котловане есть одно место — перешеек, по которому можно, не преодолевая высот, выйти из замкнутого пространства. В этом понижении зияло нечто черное и неподвижное, похожее на застывшую смолу. Тот, кто находился здесь давно, сказал, что это море. Я не поверил. Море не бывает таким: черным, без волнений на поверхности, совершенно мертвым. Существа охраняли этот единственный выход из котлована. Но мне пришлось поверить старожилам сих мест.

Существа зашевелились. Они стали спускаться к нам, а по морю, не делая волн, плыл черный ящик. Это было судно с торчащей мачтой, тоже аспидного цвета и без парусов.

Существа приближались к нам. Они быстрой приседающей походкой, делая широкие шаги, сокращали расстояние. Все ближе и ближе. Я смог разглядеть их очень подробно. В это время ящик причалил к котловану. Эти существа огромны. Они оказались собаками в пять человеческих ростов. Псы шли на задних лапах. Передние — руки с трехпалыми конечностями. Я понял, что этих монстров видел раньше. И тут с мучительной болью родилось одно слово, которое подходило для описания существ – Анубисы. Целая свора жутких псов, передвигающаяся на задних лапах, остановилась и стала разглядывать нас. Их свирепые и умные глаза вылавливали людей поодиночке из толпы, и никто не мог сопротивляться их воле. Дошла очередь и до меня. Велением взгляда Анубиса я вышел и поплелся на корабль. Всего было где-то двадцать человек, попавших в черный ящик. Внутри него нет освещения. Мы чувствовали, как судно отчаливает и разворачивается на сто восемьдесят градусов, как, не спеша, скользит по черной глади вод. Ящик плыл очень медленно, слишком медленно. От вечной усталости, что преследовала меня всегда, я чуть не провалился в сон. Затем мы почувствовали, как судно стало делать спиралеобразные движения, уходя вглубь. Последнее, что помню — меня затягивало вниз и я, не в силах бороться с усталостью, провалился в сон.

Когда проснулся, небытие окружало меня, и кроме…»

5

Рукопись продолжалась, но я расхотел читать. Глаза мои резало, словно от едкого дыма. Представил себе костер, рвущийся в небеса. Тогда пошел на кухню, отыскал большую кастрюлю и принес ее в комнату. Изорвав рукопись, скомкал клочки и бросил их в нее. Найдя зажигалку, подпалил листы. Заполыхал огонь. Я не думал о том, что случится пожар в квартире. Смотрел на пламя, но оно быстро потухло, остался лишь пепел от рукописи. Мне было неинтересно, что будет дальше с главным героем. Я видел там, на страницах, рассказывается история путешествия от первого лица по мрачным, но сказочным мирам, и, может, на последнем листе узнал бы имя героя. Может, этот герой я? Этого не случилось. Сейчас персонаж канул в лету, стал безвестным.

Когда развернулся спиной к комнате, то она словно рассыпалась. Почувствовал всем телом, как мир исчезает. Самое интересное, это ощущение приходило не однажды, и я привык к нему как к родному. Секунду назад думал о рукописи. Секунду спустя уже и не вспоминал о ней. Историю с Генри не забыть, просто она ушла в глубокое подполье. Вещь оставлена пылиться в бездне разума, ее положили в долгий ящик.

Вышел из квартиры, и только пальцы были грязны от пепла. Каким образом испачкал их? Пытался вспомнить, но не смог. Похоже, не прикасался к сожженным бумагам, но тогда откуда грязь? Этот пепел напомнил о Генри. У него нет родственников, и тело кремируют. В этом городе уже не хоронят, не должен мертвый человек оставлять по себе память. Кремация – и пепел по ветру.

Я пошел в свою квартиру. Я просто желал забыться навсегда. Мне удалось. Тяжелый сон всосал в себя мою душу. Видел в смутных грезах события, которые произошли несколько часов назад. Во сне встречался с врачом. Он укорял за сожженную рукопись, и у меня как обычно двоилось в глазах.