Евгений Ким Станция «Европа»

Глава 3

После сарая они идут практически без остановок. Лишь один раз делают небольшой привал, чтобы съесть по кусочку сала, которое уже давно зачерствело и на вкус больше напоминает подошву.

Время от времени Алекс кидает взгляд на Марка, который, кажется, привыкает к санкам и больше уже не цепляется за бортик, потому что боится с них свалиться. Глаза его — грустные и уставшие — немного оживились, и теперь он смотрит по сторонам, словно выискивая что-то интересное.

— Тебе не тяжело? — спрашивает сын.

— Нет. Не тяжело. Санки сами едут. Мне нужно их лишь немножко потянуть.

— Ладно. Если устанешь, я могу и ногами пойти. Мне сегодня уже лучше.

— Хорошо, — кивает Алекс, но решает, что, пока санки едут, будет везти сына на них.

Везти Марка ему и правда нетрудно. Жизнь в мерзлоте закалила его и сделала практически бесчувственным к усталости. Усталость — его вечное состояние, и обращать на нее внимание — значит тратить лишнее время и силы на что-то, чего он не в силах изменить.

— Вот и лес, — говорит Алекс и показывает рукой на темное пятно в нескольких километрах впереди. Равнина в этом месте плавно перетекает в низину, и с высоты им хорошо видно, как далеко на самом деле простираются Черный лес и прогнившими зубами торчащие за ним Черные горы.

— Думаешь, мы найдем его? — спрашивает Лана. — Туннель, я имею в виду. — В руках она до сих пор держит топорик из сарая, словно ей не терпится уже поскорее потренироваться с ним.

Алекс молчит, а потом медленно кивает.

— Думаю, найдем, — отвечает он, придерживая ногой санки, чтобы те не покатились под горку.

А если не найдем, то будем искать дальше… Он переводит взгляд на горный хребет. Другого выхода у них нет. Обойти горы невозможно — по обе стороны от них тянется территория кочевников. По горам же идти опасно. По крайней мере, так говорят все, в том числе и Мин Су.

Старик много чего ему рассказывал: про снежных бродяг, про мертвецов-ледняков и даже про снежных червей, обитающих в этих горах. Алекс слушал его, не перебивая, но верил в эти байки мало, хотя подобные истории приносили и другие люди, побывавшие в тех местах, и люди эти размашисто крестились, поднимая глаза к небу, каждый раз, когда вспоминали про Черные горы.

Впрочем, даже если бы и не страшилки старика, перебраться через горы они все равно не смогут. Марк и на ровной-то местности идет с трудом. Сердце его и так работает из последних сил, и нагружать его лишний раз нельзя. Тем более сейчас, когда они уже так близко от теплостанции с ее чудо-медблоком, который, если верить Мин Су, исцеляет от любой болезни.

Алекс долго не хотел ему верить, но потом все же поверил. Наверное, очень хотел поверить, потому и слушал жадно рассказы полуглухого деда, который и на костылях-то толком не передвигался, а просто тихо сидел в углу трактира в Лурне, потягивая горячую смесь звон-травы и дурманящих специй, поджидая благодарные уши.

Впрочем, это уже неважно. Узнать, правду ли говорил дед, есть только один способ: дойти до станции, которая, по его словам, стоит заброшенная с самого дня катастрофы, но каким-то чудесным образом продолжает работать и может излечить любую болезнь. Любую болезнь, завороженно повторяет про себя Алекс, глядя вдаль на верхушки гор.

Может, все это было и к лучшему, размышляет он, неторопливо переставляя отяжелевшие от снега ноги и прислушиваясь к легкому скрипу саней у себя за спиной. Бог ведь и раньше посылал беды на Землю, и ничего — люди на ней так и не перевелись. Не переведутся и сейчас. Нужно только верить. Так Мин Су говорил, сверля его взглядом из-под поредевших седых бровей: “Вы только верьте, слышите, верьте, что станция его вылечит! Без веры ничего не выйдет…”

Старик этот целыми днями напролет сидел у окна в единственном трактире в Лурне, прямо через дорогу от знахарской избы, куда Алекс водил Марка на процедуры, куря одну за одной самокрутки и делая заметки в толстенном блокноте с кожаной обложкой и пожелтевшими страницами.

Процедуры, как вскоре выяснилось, оказались совершенно бесполезными, а знахарь — проходимцем, который собирал в лесу древесную смолу, мешал ее с пеплом и подтаявшим льдом и выдавал все это за целебные мази, которыми густо намазывал Марка, нашептывая над его головой какие-то заклинания.

— Зря вы к нему ходите, — сказал им как-то старик, когда они зашли в трактир, чтобы подкрепиться. — Не поможет он мальчику. Лучше потратьте деньги на что-нибудь другое.

Голос у него был хриплый — почти что скрипучий, какой бывает от постоянного курения. На вид ему было лет семьдесят, но сказать точно было трудно: холодный воздух и постоянные ветра превращали любую кожу в древесную кору, отчего и средних лет люди походили на стариков. Несмотря на то, что в трактире всегда было тепло, старик сидел, даже не расстегнув куртку, словно собирался в любую минуту встать и уйти и не хотел тогда возиться с медными пуговицами. Только его варежки лежали на столике рядом с глиняной чашкой чая, из которой медленно поднимался густой пар, и перевязанным тесемкой блокнотом. На лице его, с азиатскими чертами и длинными жиденькими усами, бросались в глаза старые глубокие шрамы, оставленные, по-видимому, каким-то зверем.

Тогда он в первый раз заговорил с ними, и тогда Алекс узнал, что зовут его Мин Су, и что вот уже много лет он живет совсем один, весь покалеченный, но “слава богу, с двумя руками и ногами”. Потом Мин Су показал ему свой блокнот и старые рисунки: грубые копии с чертежей станции, случайно найденных им в одной библиотеке.

— Вы поймите, станция “Европа” — она ведь живая. Почти как человек. Только душа у нее не как у нас с вами — в теле, а как бы рассредоточена по всей станции. Кажется, что просто на стену смотришь, как вдруг голос откуда-то: “Что вы увидели? Рассказать вам что-нибудь про эту станцию?” А ты стоишь, как ошарашенный, вокруг себя глядишь и думаешь: “Уж не сошел ли я с ума, что мне голоса повсюду слышатся?” Поэтому вы не пугайтесь, если она с вами вдруг заговорит. Она та еще болтушка.

— Болтушка? — переспрашивал Алекс, раздумывая над тем, чтобы встать и уйти, пока этот старик не заговорил ему зубы и не перерезал глотку, чтобы украсть последние три монетки, болтавшиеся в его кошеле. Но старик не походил на головореза, и голос его, хоть и скрипучий, все же был теплым и немного смущенным, словно ему самому было странно рассказывать какие-то небылицы про живую теплостанцию, которая стоит заброшенная в тридевятом царстве в тридесятом государстве и исцеляет любого, кто к ней приходит.

Но Мин Су ничего не ответил и лишь задумчиво посмотрел в окно, за которым медленно опускались сумерки.

— А если она не работает больше? — спросил его Алекс и тут же прикусил себе язык. Зачем ты это спрашиваешь, подумал он. Неужели и правда веришь в эти байки полумертвого старика? Какая еще станция? Какие голоса? Разве ты не видишь, что он больной одинокий человек, которому просто хочется с кем-то поговорить?

— Работает, работает, — махал рукой старик. — Я был там всего семь лет назад.

А потом старик поднял куртку и показал длинный шрам, протянувшийся по его животу.

— Рак кишечника. Я уже и есть перестал: до того больно. Но станция меня вылечила. Я даже не помню, как все прошло. Знаю лишь, что лег в капсулу какую-то и сказал: “Вылечи меня, богом молю. Что хочешь дам, просто исцели”.

— Что было потом?

— Не помню. Помню лишь, что в глазах у меня потемнело, а когда я снова проснулся, нашел этот шрам. Но рака уже не было.

А потом старик начинал рассказывать про свою жизнь в тех землях, и Алексу хотелось слушать и слушать: про жену Мин Су, которая, как и Сена, умерла совсем молодой; про странное свечение в ночном небе, от которого Мин Су часами не мог уснуть и зверели все волки в округе; про лесные плоды, о которых Алекс и слыхом не слыхивал, но которые, если верить старику, при варке превращались в самое настоящее мясо; наконец, про рак, который ел Мин Су годами, пока не съел его кишечник, и перекинулся бы на его, прости господи, срамное место, если бы Мин Су не нашел эту станцию.

“Вы, главное, верьте. Как дети верьте. На колени падайте и умоляйте, чтобы вылечила она вашего сына. Она не посмеет вам отказать. Не посмеет. Я точно знаю. Чистым сердцем она не откажет в помощи, слышите? Так что отправляйтесь в Белый город. Отдохнете там от дороги и на станцию. Там уж совсем рядом будет.”

Алекс останавливается. Он так задумался, что не заметил, как они почти добрались до леса. Солнце уже висит над самым горизонтом, отчего лес отбрасывает длинные густые тени, расползающиеся по снегу, словно щупальца какого-то морского чудища.

— Пройдем еще немного, — говорит он, ступая на тень от верхушек деревьев. День подходит к концу, и им нужно искать место для стоянки и рубить дрова, пока не стало темно. Он с облегчением думает о том, что сегодня ему не придется снова копать снежную пещеру.

Быть может, этой ночью он сможет выспаться.

Они устраиваются ночевать на широкой лужайке, окруженной соснами.

Пока готовится ужин, Алекс с Марком сидят у костра и наблюдают за тем, как Лана метает топор в ствол сосны. Топор кувыркается в воздухе, как кирпич, глухо ударяется обухом о толстый ствол.

— Ты держишь его как молоток. Попробуй взять его ближе к концу рукояти, — советует Алекс, видя раздражение на лице Ланы.

Лана молчит, но меняет хватку. Прицеливается и метает топор еще раз. На этот раз топор свистит в воздухе и втыкается в дерево.

После ужина Алекс подкидывает в костер еще дров, и они просто сидят вокруг огня, глядя на редкие звезды, проступающие сквозь верхушки деревьев. Лана что-то пишет в дневник, а Марк тихо сидит рядом с Алексом и рисует на снегу березовой палочкой. Вокруг них тьма такая густая, что кажется: кинь в нее топор — и он разрежет ее, как старый кусок ткани.

— Расскажи сказку, — говорит вдруг Марк, прижимаясь к Алексу. Отсветы пламени мерцают у него на лице, скрывают привычную его бледность.

— Я забыл все сказки, — Алекс подкидывает еще одну ветку в огонь. Тепло от похлебки и костра разморило его, и он чувствует, как веки его наливаются тяжестью, с которой он вскоре не сможет бороться.

— Как забыл? — спрашивает Марк, с удивлением глядя на отца. — Ты же мне только позавчера рассказывал.

— Это было позавчера. А сегодня я их все забыл. Такое бывает.

Марк молчит, ковыряя палочкой снег, сосредоточенно о чем-то думая. Потом смотрит на Лану и, убедившись, что она их не слышит, тихо спрашивает:

— Значит, меня ты тоже забудешь, когда я умру?

— Что за глупости?

— Так забудешь? — спрашивает Марк снова, не отводя глаз от отца, словно пытаясь разглядеть даже оттенок неискренности в морщинах его лица.

Алекс качает головой и смотрит сыну в глаза.

— Ты не умрешь, Марк. Не говори так, прошу.

— Но ведь знахарь сказал, что я не доживу до лета.

— Знахарь — идиот. Он сам не знает, что несет.

— Ты ведь говорил, что нельзя обзывать других людей, особенно за спиной.

— Говорил, но я хочу, чтобы ты понял, что знахарь — идиот, и не думал о его словах.

— Хорошо, — Марк кивает. — Знахарь — идиот.

— И теперь ты знаешь, что его словам верить нельзя.

Мысль о знахаре злит Алекса. Столько времени зря потратили, ругает он себя, вспоминая темную, изрытую трещинами и щелями избу, в которой постоянно стоял лютый холод, а по углам прятались крысы. Встретили бы мы старика раньше, возможно, уже сейчас были бы на станции, думает он, но тут же обрывает эти мысли — толку от них мало, и сказать, как бы все сложилось, невозможно. Быть может, они уже были бы мертвы или в рабстве у кочевников. Чем дольше он живет, тем больше убеждается, что все в жизни идет своим чередом и причины происходящего, бывает, можно понять только спустя долгое время.

— Ты все равно не ответил, — не отстает от него сын.

— Не ответил на что?

— Ты меня забудешь? Вот если бы умер ты, например, я бы тебя никогда не забыл.

Алекс вздыхает, прижимает сына к себе, целует его в теплый лоб.

— Если на то пошло, я бы тебя тоже не забыл. Можешь быть в этом уверен.

— А Лану? — спрашивает Марк, глядя на сестру, которая, услышав свое имя, кидает на них взгляд, но тут же возвращается к своему дневнику.

— И Лану бы я тоже не забыл.

— Значит, ты только сказки забываешь?

Алекс смеется, треплет сына по волосам.

— Не только. Человек много чего забывает. Лица, имена, места. Но мы редко забываем тех, кто был нам по-настоящему дорог. Даже если мы не видели их много лет.

— Как маму?

— Да. Как маму, — кивает Алекс. Он немного молчит. — И, кстати, про сказку я соврал. Ничего я не забыл. Просто мне было лень.

— А теперь тебе не лень?

— Нет, не лень. Если хочешь, могу рассказать.

Марк задумывается на секунду, но потом качает головой.

— Нет. Я хочу спать.

— Хорошо, можешь идти в палатку.

— А ты?

— Я еще посижу.

Алекс достает из палатки жестянку с тлевшими головешками – они хоть ненадолго, но согревают воздух внутри. Разгоняет дым. Марк ложится на шкуру.

— Постарайся скорее уснуть, — он целует сына в щеку. — Завтра нам предстоит трудный день.

— Мы будем искать туннель?

— Да.

— Хорошо, — отвечает Марк и поворачивается на другой бок.

Алекс выходит из палатки, и садится у огня рядом с Ланой, которая без устали что-то строчит в своем блокноте.

— У тебя красивый почерк, — говорит Алекс.

Лана захлопывает блокнот.

— Тебе не говорили, что нельзя читать чужой дневник?

— А я и не читал. Просто увидел твой почерк.

— Хорошо. Обещай, что, если я умру, ты сожжешь его.

— Да что на вас обоих сегодня нашло? — Алекс подкладывает еще дров в огонь. Знает, что давно пора тушить костер и идти в палатку, но ему хочется еще немного посмотреть на огонь и, может, подумать о завтрашнем дне.

— Просто обещай, — требует Лана с серьезным лицом и надутыми губами.

— Обещаю. — Он протягивает дочке мизинец. Лана обвивает его своим. Теперь все официально: договор скреплен мизинчиками.

Он уже и не помнит, кто в их семье придумал этот способ скреплять любую договоренность, даже самую мелкую, таким способом. Наверное, Лана и придумала — увидела в одной из старых книжек с картинками, которые она попеременно называет то комиксом, то графическим романом, и собирает с маниакальным азартом, не давая их читать никому, даже Марку — а он постоянно просит ее дать что-нибудь почитать.

— Я спать, — говорит Лана и исчезает в палатке, оставляя Алекса один на один с догорающим костром и наступающей со всех сторон тьмой.

Он уже давно перестал беспокоиться о том, кто или что может таиться в темноте. От этих мыслей только спишь плохо, а сон у него и без того чуткий.

После того как им пришлось уйти от моря несколько лет назад, первое время он почти не спал по ночам, прислушиваясь к каждому шороху или хрусту снега снаружи, хватаясь за ружье, ожидая, что палатку вот-вот разорвет какой-нибудь зверь или бродяга и ему придется нажимать на курок. Но звуки просто растворялись в ночи – а у него от бессонницы всякое утро была тяжелая голова. Вскоре он понял, что так больше продолжаться не может, и стал натягивать вокруг палатки леску с маленькими колокольчиками, которые звенели, если кто-то дотрагивался до нее. Так он делает и теперь каждую ночь.

Алекс закидывает костер снегом и в полной темноте наощупь добирается до своего места в палатке. Понять в темноте, кто лежит с ним рядом, он не может, а зажигать свечу или фонарик не хочет, чтобы не потревожить сон детей. Просто закрывает глаза, расстегивает ворот своей куртки и практически сразу же засыпает.

Глава 4

Позавтракав, они сворачивают лагерь и двигаются в путь в сторону гор. Скоро, думает Алекс, глядя прямо перед собой. Скоро мы найдем туннель. Если не сегодня, то завтра.

Время от времени он сверяется со своей картой, на которой Мин Су сделал пометки черной ручкой, отметив место, где находится вход в туннель. Старик плохо читал карту. Единственное, что он помнил, — что туннель располагался между двумя скалами, соединенными виадуком, а на вершине одной из скал стояла небольшая часовня.

— Было это где-то тут, — Мин Су обводил ручкой на карте участок размером с пятак. — Главное, дойдите досюда, а уж виадук этот пропустить невозможно. Там в скале сразу и туннель.

Ближе к полудню они выходят к небольшому горному ручью. Из-за влаги и пара, поднимающегося от воды, по его откосам наросла пористая ледяная корка, такая тонкая и прозрачная, что, кажется, дотронься до нее — и она тут же треснет. Набрав воды в меха и напившись кристально чистой горной воды, они хотят двинуться дальше, но Марк поскальзывается у кромки ручья и зачерпывает воды в правый ботинок.

— Извини, — говорит он Алексу, который собирает немного дров и разводит костер, чтобы высушить портянки и обувь Марка.

— Ты не виноват. Надо было тебя предупредить, что край скользкий.

Он усаживает Марка на свой рюкзак возле костра, обматывает ему ногу шарфом.

— Из-за него мы потеряем целый час, — Лана кидает тяжелый рюкзак на снег.

— Используем это время с пользой. Я попробую поохотиться, а ты можешь потренироваться.

— Опять ты меня оставляешь нянькой.

— Ты не должна сидеть рядом с ним. Просто не оставляй его одного.

— Это и значит быть нянькой.

— Нет. Это значит думать о других.

— У тебя на все есть ответ, да?

— Нет.

Он перекидывает ружье за плечо и идет к лесу. Спорить с Ланой можно бесконечно, а времени у них мало.

Снег задумчиво хрустит под его снегоступами, словно встревоженный внезапным человеческим присутствием. Люди здесь не ходили уже, наверно, очень давно, думает он, прислушиваясь к звенящей тишине, повисшей между толстыми соснами. Время от времени по деревьям скачут какие-то зверушки, но Алекс не успевает их разглядеть: пока поднимает голову, наверху уже никого нет — только тихо раскачиваются ветки, потревоженные невидимыми жителями этого леса.

С тех пор как им пришлось уйти от моря несколько лет назад, лес стал для них вторым домом. Деревья хорошо защищают от ветра и черного пепла, который иногда приносит ветром откуда-то с юга, где, как поговаривают, до сих пор дымится догорающий вулкан. Да и с пропитанием в лесу дела обстоят неплохо. Но все же о жизни у моря Алекс вспоминает с тяжелой тоской, и чаще всего она одолевает его по ночам, когда он, лежа в быстро остывающей палатке, видит перед собой их деревянный домик на берегу, который они так любили и в котором провели так много лет.

Тот дом они с Сеной нашли почти десять лет назад, после долгих скитаний по Южным землям. Земли, впрочем, только назывались южными, но большую часть года так же были покрыты снегом и льдом, которые толком и не успевали растаять в короткие летние недели. Сена тогда уже носила Марка, и они были почти на грани отчаяния — все уцелевшие дома, на которые они набредали, были уже заняты, и им не раз приходилось убегать от недовольных владельцев, которые считали своим долгом выпустить в их сторону предупредительную стрелу или натравить на них злющую собаку или еще какого зверя похуже. Алекс перерезал глотку не одной собаке и каждый раз порывался открутить голову тому, кто так их встречал, но Сена всегда останавливала его и тянула Алекса дальше, вдоль прибрежной дороги, на поиски другого места.

— Будут еще дома, будут. Спрячь ружье. Патроны еще понадобятся, — говорила она, прикрывая одной рукой проявляющийся животик, а другой крепко сжимая его руку, не давая ему сбиваться с маршрута.

Лане в то время было почти шесть лет, и уже тогда она всегда бодро шагала рядом с Алексом, обхватив его указательный палец своей детской ручкой. Шуба, сшитая для нее Сеной, покрывала ее с головы до ног, отчего она походила на отрастивший ножки комок меха с парой живых, вечно что-то выискивающих глаз.

— Когда у меня будет настоящий лук? — спрашивала она Алекса, который делал для нее игрушечные луки из гибких веток снежной ивы.

— Он у тебя и так настоящий.

— Тогда почему ты не берешь меня на охоту?

— Потому что детям не место на охоте.

— Почему?

— Ну, представь, что мы встретим кабана. Большого такого, с огроменными клыками. Выходит он из-за кустов и видит маленькую девочку с ивовым луком, которая до этого кабана только мертвым видела. Стоит девочка, вставляет стрелу в тетиву, думает: “Сейчас я тебя, кабан, убью”, а кабан не дурак, разбегается и чики-чики-чик, — и Алекс бодал Лану указательными пальцами, приставленными к голове, вызывая у дочери звонкий смех, от которого ему щемило сердце: неужели у его дочери и еще неродившегося ребенка никогда не будет своего дома?

Сена была уже на седьмом месяце, и дорога давалась ей с каждым днем все труднее и труднее. Алекс не раз намекал ей, что, возможно, им стоит подумать о том, чтобы поселиться в одной из деревень, разбросанных вдоль берега, но Сена лишь качала головой: деревня — не место для семьи, тем более с детьми. Приличные люди давно жили сами по себе, оставив деревни головорезам да кочевникам, ворующим девушек для своих гаремов. Алекс и сам знал, что она права, но представить, как будет принимать роды в сугробах, он тоже не мог.

Он уже готов был начать строить дом голыми руками, без пилы, когда им вдруг наконец улыбнулась удача.

Алекс как сейчас помнил этот день. С утра они прошли совсем немного, потому что им в лицо почти все время дул противный северный ветер, хлестал по щекам и резал глаза мелкими снежинками. Был конец осени, и мир, который едва-едва успел отойти от мертвой хватки холода, снова погружался во мрак зимней стужи, пожиравшей остатки какой-либо надежды. Сена ступала по снегу, спрятав голову в глубокий капюшон, и, хотя Алекс не видел ее лица, он мог поклясться, что Сена тихо плакала и ее слезы превращались в маленькие льдинки, еще не долетая до земли. Даже Лана и та притихла и просто шагала рядом с Алексом, не доставая своего лука из-за спины и не пытаясь подстрелить все, что движется.

— Нам надо отдохнуть, — сказал он, скидывая тяжелый рюкзак на землю, и доставая кусок брезента, чтобы укрыться от пронизывающего ветра.

Сена кивнула и с отсутствующим выражением лица опустилась на снег рядом с ним, прижимая к себе Лану. Глаза ее, остекленевшие от холода, смотрели куда-то в пустоту, в которой она, казалось, хоронила все их мечты о собственном доме у моря. Быть может, она хоронила и их самих: как они выживут в этом холоде с малышом? Как она согреет его своей грудью, если грудь ее иссохла от лютого мороза? Как кто-то вообще может выжить в этом безжалостном и бессмысленном мире, который был создан только для страдания?

— Собаки нет, — сказала вдруг Лана.

Ее слова вырвали Алекса и Сену из мертвого оцепенения, в котором они пребывали последние несколько минут.

— Собаки? — вяло переспросила Сена, поворачивая худое лицо к дочери.

— В доме нет собаки, — повторила Лана и показала куда-то пальцем.

Алекс повернул голову. По левую сторону от них, почти у самой кромки заледеневшей воды, стоял дом, который с дороги было не заметить из-за густых сосновых веток, низко провисавших над землей под весом снега. Сейчас же, когда они сидели на рюкзаках, дом можно было разглядеть в просвет под деревьями, но они были слишком уставшими, чтобы обращать внимание на что-либо, кроме своих мыслей.

— И правда дом, — задумчиво сказал Алекс, поднимаясь на ноги, и добавил без особой надежды в голосе: — Мы должны его проверить.

Дом оказался деревянным с местами покосившейся крышей, наглухо заколоченными окнами — и совершенно пустым. Судя по высоким нетронутым сугробам вокруг крыльца, он простоял так уже много лет — быть может, даже с самой катастрофы, и, наверное, простоял бы еще столько же, если бы не внимательная Лана. На заднем дворике они обнаружили сгоревший каркас старого автомобиля, несколько пустых проржавевших бочек, в них когда-то хранили какую-то химию, и обрушившийся сарай, под завалами которого Алекс нашел старые, но вполне исправные инструменты.