Евгений Горленко НЕ УЧИ МЕНЯ УМИРАТЬ

Глава 5. Строительство нового дома

Первым делом после свадьбы Войцех задумал построить новый дом. Старая мазанка, где он родился и вырос, была слишком мала для троих — его, Ядвиги и матери Катажины. Стены её давно прогнили, крыша протекала в четырёх местах, а печь дымила так, что зимой глаза слезились. Ядвига не жаловалась, но Войцех видел, как она кутается в платок по вечерам, как зябнет у остывшей печи. Мать же, Катажина, кашляла по ночам, и сын понимал: жить в такой тесноте и сырости дальше нельзя. И тогда он твёрдо решил: к следующей зиме они переедут в новый дом — все вместе.

Место для нового дома Войцех выбрал на пригорке, в полусотне шагов от старой мазанки. Отсюда открывался вид на поле — бесконечное, золотое, уходящее до самого леса. Здесь было сухо, ветер не задувал бы в окна, а по весне солнце прогревало землю раньше, чем в низине.

По воскресеньям, после обеда, Войцех ходил туда, втыкал колышки, мерил шагами. Ядвига иногда приходила с ним, молча смотрела, как муж ворошит землю, и улыбалась. Катажина тоже хотела посмотреть, но силы уже были не те — сидела на завалинке, крестилась и шептала: «Хорошее место, сынок. Благословляю».

Войцех объяснял жене, где будет горница, где сени, где кладовка. Ядвига слушала, кивала, а потом тихо спросила:

— А где будет спальня?

— За печью, отгородим досками, — ответил Войцех. — Чтобы детям было тепло.

Ядвига краснела при слове «дети» и отворачивалась. Но в глазах её светилась радость.

Строить начали весной, как только сошёл снег и подсохла земля. Лес для сруба Войцех выменял у пана Сенявского за месяц работы в поле. Пан был скуп, но справедлив: разрешил нарубить сто сосен в своём лесу за сорок дней косьбы. Войцех согласился, не торгуясь.

Брёвна возили на себе — он и его друг Мацей, здоровенный детина, который мог поднять телегу на одной руке. Мацей был весёлым, бесшабашным мужиком, который не боялся ни работы, ни выпивки. Они вдвоём ходили в лес, выбирали прямые, смолистые стволы, валили их двуручной пилой. Брёвна были сырыми, скользкими, тяжёлыми. Пот ручьём катился с лиц, но Войцех не жаловался. Каждое бревно казалось ему кирпичиком будущего счастья.

Ядвига приносила им обед в поле — картошку с салом, хлеб, квас. Катажина, несмотря на слабость, помогала по дому: пекла хлеб, ухаживала за курами, следила, чтобы в старой мазанке был порядок. Мацей шутил, что Войцеху повезло с женой и матерью, а Войцех молча улыбался. Он знал, что повезло.

Фундамент сложили из дикого камня, который собирали в овраге за лесом. Каждый камень весил пудов по десять, не меньше. Войцех надрывался, но таскал. Ядвига помогала носить раствор в вёдрах — извёстку, песок, воду. К вечеру она падала без сил, но наутро вставала и снова шла помогать. Катажина, пересиливая боль в спине, выходила на порог, смотрела на работу и тихо молилась.

Стены поднимали медленно. Войцех сам тесал каждое бревно, подгонял паз к пазу, прокладывал мхом. Мацей подавал, поддерживал, иногда подсказывал — он был опытным плотником. К середине лета сруб стоял, крепкий, смолистый, пахнущий лесом.

— Добрый дом будет — сказал Мацей, вытирая пот. — На века.

— Дай Бог — ответил Войцех. — И мать в нём согреется, и дети когда-нибудь побегают.

Печь сложили из кирпича, который Войцех сам обжёг в выкопанной яме. Глина была местная, жирная, но он управился. Кирпичи получились неровными, но крепкими. Ядвига помогала месить раствор, стояла рядом, подавала кирпич за кирпичом. Печь вышла ладная, с широким устьем и лежанкой. Войцех сразу подумал: на лежанке мать будет греть свои старые кости.

Крышу крыли дранкой. Это заняло две недели — каждую дранку надо было расколоть, подогнать, прибить. Войцех работал от зари до зари, но уставал меньше, чем в поле. Потому что знал — это для себя, для своих.

К ноябрю, когда пошли первые заморозки, дом был готов. Небольшой, в три окна, с сенями и маленькой кладовкой. Внутри ещё пахло деревом, известью, мхом. Пол был земляной — его прикатали глиной и застелили толстыми холстами из грубой льняной пряжи. Стены законопатили мхом, чтобы не дуло. Окна затянули бычьим пузырём — стекла были дороги.

Перед праздником — Михайловым днём, они переехали. Войцех перенёс в новый дом мать — укутал её в тулуп как маленькую. Катажина крестилась, плакала и шептала: «Дождалась, сынок. Дождалась». Ядвига принесла из старой мазанки икону Божьей Матери, поставила в угол, зажгла лампаду. Войцех внёс топор, косу и мешок муки — чтобы в новом доме водилось добро. Сестра матери, тётка Ванда, прошла по комнатам с хлебом и солью, бормоча молитвы.

— Дай Бог счастья, дети — сказала Катажина. — И пусть в этом доме всегда будет у нас лад.

Войцех обнял мать, потом жену. Ядвига прижалась к нему, и он почувствовал, как у неё колотится сердце.

— Ну вот — сказал Войцех, оглядывая чистые стены. — Теперь это наш новый дом.

В доме было по-прежнему пусто — только стол, лавки, печь да икона в углу. Но для Войцеха это было богатство. Он верил, что со временем всё появится. Главное — они вместе, все трое, под одной крышей. Главное — есть дом, который он построил своими руками.

В первую ночь на новом месте они долго не спали. Сидели у печи, слушали треск дров. Катажина скоро задремала на лавке, укрытая тулупом. Ядвига положила голову Войцеху на плечо, и он подумал: «Вот оно — счастье. Тихое, без крика, без звона монет. Просто быть рядом со своими родными».

Он поцеловал жену в макушку и прошептал:

— Теперь у нас всё будет.

Ядвига ничего не ответила, только крепче прижалась к нему. А Катажина во сне улыбнулась — будто уже видела внуков, которые когда-нибудь побегают по этому новому полу.

Глава 6. Первый ребёнок

Янек родился через год после свадьбы, в августе, в разгар жатвы. Солнце стояло так высоко, что даже тень не спасала. Рожь поспела рано. Войцех в один из этих дней, как обычно, встал затемно — ещё звезды виднелись. Он перекрестился у иконы, глотнул кислого молока и вышел во двор. Ядвига осталась дома с Катажиной.

Она почувствовала схватки рано утром, когда только-только рассвело. Сначала подумала — показалось. Боль пришла и ушла, как волна. Она не стала будить свекровь, решила, что пройдёт. Но к полудню схватки стали чаще, сильнее, и Ядвига поняла: пора.

Она упала на колени, потом на пол, и закричала — громко, надрывно, так, что даже куры во дворе заметались.

Катажина, услышала крик, приковыляла из сеней — сгорбленная, с трясущимися руками, но с удивительно спокойным лицом. Она много лет назад сама рожала и помнила, что такое боль.

— Лежи, дочка, лежи — сказала она наклоняясь. — Не вставай. Я сейчас соседку позову.

Она вышла во двор, прошла к плетню и закричала — звонко, по-деревенски:

— Агата! Агата, иди сюда! У нас роды!

Агата была старой бабой, потрёпанной жизнью, с кривыми пальцами. Она приняла не один десяток детей и не боялась ни крови, ни криков. Прибежала быстро.

— Воды грейте — распорядилась она, переступая порог. — Чистой воды, много. И тряпки. И ножницы, если есть.

Катажина заметалась по избе — поставила чугунок с водой на печь, достала из сундука тряпьё, нашла ножницы, протёрла их самогоном. Ядвига лежала на лавке и тяжело дышала. Лицо её стало белым, как мел, волосы прилипли ко лбу.

— Тужься, дочка — сказала Агата, опускаясь на колени перед ней. — Тужься, милая. Первый раз всегда трудно.

Ядвига закричала снова — долгий, низкий крик, похожий на стон раненого зверя. Катажина стояла в углу, крестилась и шептала молитвы.

Войцех был в поле, далеко от дома. Он косил рожь, размахивая косой широко и ровно. Уже к полудню спина заныла, но он не останавливался — нужно было убрать хлеб до дождей.

Он не знал, что дома началось самое важное.

Он узнал об этом, когда солнце клонилось к закату. Ярек, соседский мальчишка, прибежал к меже и закричал издалека:

— Дядька Войцех! Дядька Войцех! А у вас дома бабы кричат! Тётка Ядвига рожает!

Войцех выронил косу. Она упала в рожь, и лезвие глухо стукнулось о землю. Он не помнил, как бежал. Ноги сами несли его через поле, через межу. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.

Когда он влетел во двор, из дома доносился крик Ядвиги — хриплый, надорванный, такой, что у Войцеха волосы встали дыбом. Он бросился к крыльцу, но на пороге столкнулся с матерью.

— Не входи! — закричала Катажина. — Жди! Твоё дело — ждать и молиться!

— Но я хочу помочь! — крикнул Войцех.

— Не можешь ты помочь, сынок — сказала мать спокойно, но твёрдо. — Это бабье дело. Иди лучше помолись.

Войцех отошёл, сел на завалинку, сжал голову руками. В ушах стоял крик жены. Он закрыл глаза и начал шептать:

— Отче наш, иже еси на небесех…

Слова путались, сбивались. Он не был особенно верующим, но сейчас молился так, как не молился никогда.

В избе тем временем Ядвига кричала, кусала подушку, царапала лавку ногтями. Агата командовала:

— Тужься, говорю! Ещё раз! Ещё!

— Не могу — отвечала Ядвига. — Сил нет.

— Есть силы у тебя — сказала Агата. — У каждой матери есть.

Катажина поднесла кружку воды, Ядвига отпила, закашлялась. Потом закричала снова — и в этом крике было уже не только страдание, но и злость, и упрямство, и любовь.

И вдруг, когда солнце уже ушло, раздался новый звук. Тонкий, пронзительный — будто котёнок запищал, только громче.

Это кричал ребёнок.

— Сын! — крикнула Агата. — Сын у тебя, Ядвига! Парень!

Ядвига откинулась на лавку, закрыла глаза и заплакала. Плакала от облегчения, от боли, от радости — всего вместе. Катажина подбежала, перекрестила младенца, потом невестку, потом упала на колени и зашептала:

— Спасибо, Господи. Спасибо, что услышал.

Агата быстро обмыла ребёнка, завернула в чистую тряпицу и положила на грудь матери.

— Держи — сказала она. — Грей своим теплом.

Войцех услышал детский крик и замер. Потом встал, шагнул к крыльцу. Катажина уже стояла в дверях, утирала слёзы.

— Можешь войти, сынок — сказала она. — У тебя сын.

Войцех перешагнул порог. В избе пахло кровью, травами, потом и чем-то новым — сладковатым, незнакомым. Ядвига лежала на лавке, бледная, с распущенными волосами, но улыбалась. Рядом с ней, на подушке, лежал маленький свёрток.

— Иди сюда — прошептала Ядвига.

Войцех подошёл, опустился на колени. Увидел красное сморщенное личико, крошечные ручки, сжатые в кулачки, мокрые волосики.

— На тебя похож — сказала Ядвига.

— Похож — кивнула Катажина. — Вылитый Войцех.

Войцех осторожно взял сына на руки. Малыш был лёгким, как пух, но на плечи отца словно опустилась тяжесть — ответственность за новую жизнь. Он смотрел на маленькое личико и не мог вымолвить ни слова. Губы дрожали, в горле стоял ком.

— Янек — сказал он наконец. — Назовём Янеком.

Катажина перекрестилась и заплакала. Ядвига улыбнулась и закрыла глаза. Она была измучена, но счастлива.

В первую ночь Войцех не спал. Он сидел у печи, смотрел на жену и сына. Ядвига спала, положив руку на свёрток. Янек иногда всхлипывал во сне — тоненько, жалобно. Войцех подходил, поправлял ткань, гладил по головке.

«Теперь я отец — думал он. — Я должен их беречь. Работать. Не жаловаться. Чтобы у них было всё».

Он вспомнил своего отца. Как тот вставал рано утром, как пахал, как заботился о них. Казимеж не говорил о любви, но Войцех знал, что отец его любил. И теперь он сам стал таким же — немногословным, суровым, но готовым на всё ради семьи.

Войцех вышел на крыльцо, посмотрел на звёзды. Августовское небо было высоким и чистым, месяц узкий, как серп. Где-то далеко за полем кричала сова.

— Спасибо, Господи — прошептал он. — Спасибо за всё.

Он вернулся в избу, лёг на лавку рядом с Ядвигой и сыном, и уснул.

Через неделю Янека крестили. Ксёндз Лонгин пришёл в дом сам — уважил, потому что любил семью Ворачей. Он был уже совсем старым, с белыми, как молоко, волосами, с добрыми усталыми глазами. Янек кричал всё время, пока его мазали маслами и окунали в воду. Войцех держал сына на руках, чувствовал, как тот дрожит от холода и обиды.

— Терпи, сынок — шепнул он. — Это всего раз.

Ксёндз улыбнулся, вытер малыша, завернул в чистую пелёнку и передал крёстным. Крёстной стала Ядвигина подруга Марылька, а крёстным — Мацей.

— Дай Бог ему здоровья — сказал Мацей. — И силы. Чтобы вырос настоящим мужиком.

Ядвига в этот день надела чистое платье, повязала новый платок, зажгла лампаду перед иконой. В избе пахло ладаном и свежим хлебом — Катажина испекла каравай к крестинам.

За столом посидели недолго. Катажина, Ядвига с младенцем, Войцех, Мацей, Марылька и ксёндз Лонгин. Пили чай с мёдом, ели каравай, вспоминали покойного Казимежа.

— Он бы порадовался — сказала Катажина. — Увидел бы внука.

Войцех промолчал, но в душе согласился.

Потом гости разошлись. Ядвига уложила Янека в плетёную корзину, подвешенную к потолку. Войцех взялся за ремень и стал раскачивать корзину. Янек всхлипнул, потом затих.

— Он будет хорошим человеком — сказала Ядвига.

— Будет — ответил Войцех. — Он Ворач.

И в этих словах было всё — и гордость, и надежда, и вера в то, что жизнь продолжается.

Глава 7. Будни с детьми

Янек рос крепким мальчиком. К году он уже ходил, держась за лавку, а к двум — бегал по двору, дразнил кур и притаскивал в избу всё, что находил на земле: камешки, перья, сухие палки. Волосы у него были светлые, как лён, глаза — отцовские, серьёзные, с прищуром. Ядвига часто смеялась, глядя на сына: «Весь в тебя, Войцех — такой же молчаливый и упрямый». Войцех отмалчивался, но в душе гордился.

Катажина, бабка, души не чаяла во внуке. Она, несмотря на свою немощь, подолгу сидела с ним, рассказывала сказки про леших и водяных, учила молитвам. Янек слушал, открыв рот, а потом бежал к отцу и пересказывал услышанное, путая слова и выдумывая свои подробности. Войцех слушал, кивал, а иногда и сам добавлял что-нибудь.

Через два года Ядвига родила второго ребенка. Все ждали мальчика, но родилась девочка — слабенькая, маленькая. Назвали Малгожатой. Она была такой миниатюрной, что Войцех боялся брать её на руки — казалось, что хрупкие косточки могут сломаться. Ядвига месяц почти не спала, держала дочь у груди, прикладывала каждые два часа, молилась, чтобы выжила. Катажина поила её отварами трав, шептала заговоры. Войцех каждое утро заходил в избу и первым делом смотрел на свёрток в корзине — дышит ли?

Малгожата выкарабкалась. К году она уже уверенно сидела, а к двум — хохотала, хлопала в ладоши и тянула ручонки к отцу, когда он возвращался с работы. Янек очень любил свою сестру. Он был старше и относился к ней с какой-то взрослой нежностью. Строил для неё шалаши из веток, таскал с леса ягоды, защищал от деревенских мальчишек, которые дразнили Малгожату «плаксой». Войцех иногда заставал их играющими во дворе: Янек вёл себя как маленький хозяин, объяснял сестре, что можно, а что нельзя, а она слушалась.

Жили не богато, но счастливо. Войцех каждый день, кроме воскресенья, батрачил у пана Сенявского. Тот платил зерном и иногда деньгами. Весной — пахота, сев; летом — сенокос, жатва; осенью — молотьба, вывоз навоза на поля. Работа была тяжёлой, привычной, из года в год одной и той же. Войцех не жаловался. Он знал, что надо кормить семью.

Ядвига тем временем пряла шерсть, вязала носки и варежки на продажу. По вечерам, когда дети засыпали, она садилась за прялку, и монотонный звук веретена сливался с треском дров в печи. Иногда Войцех садился рядом и молчал. Они не нуждались в словах. Ядвига изредка поднимала голову, улыбалась ему, и он чувствовал, что это тихое «вместе» дороже любых богатств.

Катажина, несмотря на свои годы, помогала по дому, а также приглядывала за детьми, когда Войцех и Ядвига были в поле. Она уже плохо видела, часто путала посуду, но ни за что не хотела сидеть без дела. «Пока ноги носят — поработаю» — говорила она.

Подруга Марылька (та самая, что была крёстной у Янека), иногда подкидывала молока. Взамен Ядвига помогала ей шить или вязала что-нибудь. Так и жили — кто чем мог, тем и помогал.

Зимой жизнь замирала. Поля укрывались снегом, дороги заметало, и Войцех реже выбирался в усадьбу пана. Дни становились короткими — темнело рано, а светало поздно. Зато вечерами вся семья собиралась у печи. Войцех делал мелкую работу по дому, плёл верёвки, а иногда доставал старый псалтырь, подаренный ещё его отцом, и учил Янека читать.

Мальчик быстро схватывал, хотя буквы путал и читал по слогам, с трудом. «Бо-га бо-я-ти-ся, ко-ро-ля по-чи-та-ти» — выводил он, уткнувшись пальцем в страницу. Ядвига слушала, пряла, а Малгожата вертелась рядом, дёргала брата за рукав и требовала, чтобы он ей показал «картинки». Картинок в псалтыре не было, но Янек выдумывал их сам — рассказывал сестре про ангелов с крыльями и про страшного змея, которого побеждает добрый рыцарь.

Иногда Войцех рассказывал сказки — те, что когда-то сам слышал от отца. Про лесного духа, который помогает бедным, про золотую пшеницу, про то, как добро всегда побеждает зло. Дети затихали, слушали, прижавшись друг к другу. Катажина дремала на лежанке, и казалось, что так будет всегда. Тихо. Тепло. Надёжно.

У Войцеха, когда он смотрел на детей, в душе разливалось тепло.

«Вырастут — думал он. — Янек будет отцу помощником. Малгожата — матери».

Он не знал тогда, что этим мечтам не суждено сбыться.

Глава 8. Роковой вечер

Октябрь в тот год выдался сухим, но холодным. По утрам трава белела от инея, лужи затягивало тонким слоем льда, а изо рта шёл пар. Дни становились короче, солнце уже не грело, и люди торопились закончить все дела до наступления холодов.

Войцех в тот день работал у соседа, старого Станислава. Тот был мастером на все руки, но последнее время его глаза совсем сдали — он плохо видел в сумерках, часто жмурился и тёр веки. Телега, которую они чинили, развалилась ещё неделю назад, и Станислав никак не мог насадить колесо на ось.

— Держи крепче — сказал Войцех, подпирая телегу.

— Держу — кряхтел старик. — Да не вижу я, куда стучать. Чёрт бы побрал эту старость.

Войцех терпеливо подал ему молоток, потом зубило, потом ещё что-то. Станислав кряхтел, матерился, ронял инструменты. Но к вечеру они всё-таки справились.

В небе уже зажглись звёзды — яркие, холодные, словно льдинки. Войцех выпрямился, потянул затекшую спину, посмотрел на небо.

— Красиво — сказал он.

— Ага — буркнул Станислав. — Только холодно. Иди домой, Войцех. Твоя Ядвига, небось, заждалась.

Станислав налил ему на прощание чарку самогона — мутного, пахнущего сивухой. Войцех выпил, закусил коркой хлеба, поблагодарил и пошёл домой.

Дорога была пустынной. Деревня уже спала — в окнах кое-где мерцал свет, слышался лай собак. Войцех шагал быстро, чувствуя, как от самогона разливается тепло по жилам. Думал о своём: о сыне Янеке, о дочке Малгожате.

Дома его ждала похлёбка с куском чёрствого хлеба. Ядвига уже уложила детей и сидела у окна, поджидая мужа. Она улыбнулась, поцеловала его в щёку.

— Ешь — сказала она. — Я добавила туда грибов, что насобирала в воскресенье.

Войцех поел, перекрестился и лёг. Ядвига притушила лучину, легла рядом. В избе стало тихо.

Войцех не успел ничего подумать — он провалился в сон мгновенно. Ему приснилось поле. Рожь по пояс, золотая, колышущаяся на ветру. А сверху такое солнце, что глазам больно. Ядвига стояла у межи, махала ему рукой, улыбалась. Он хотел подойти к ней, но не мог — ноги увязали в пашне.

А потом был грохот.

Такой, что стены дрогнули, и с полки упала глиняная миска, и разбилась вдребезги. Войцех ещё не открыл глаза, а уже знал: случилось что-то страшное.

— Открывай! Именем закона!

Сон разлетелся вдребезги, как та миска. Войцех сел на лавке, сжимая кулаки. Ядвига вскрикнула и прижала к груди Малгожату, которая заплакала. А в дверь уже ломились.

Это был не просто визит — это была беда. И она стояла на пороге.

Глава 9. Арест

Удар в дверь — не просто удар, а такой, что стены дрогнули, и с полки упала глиняная миска, и разбилась вдребезги. Войцех ещё не открыл глаза, а уже знал: случилось что-то страшное. Так в дом врываются только воры, чтобы убивать, или полиция, чтобы забирать.

— Открывай! Это приказ!

Дверь вылетела с петель с третьего удара. В сенях толпились люди в мундирах, с фонарями, с оружием. Войцех привстал на локтях, прищурился от света, который бил прямо в глаза.

— Лежать! Лицом в пол! Лежать, кому сказано!

Голос был злой, хриплый. Это была государственная полиция. Или жандармерия — Войцех плохо разбирался в этих чинах. Он только знал, что если они пришли ночью, то это не к добру.

— Войцех Ворач?

— Да, я.

— Ты арестован по обвинению в убийстве Яна Ковальского, мельника из Воля-Грушевской.

Войцех молчал. Он не знал никакого Ковальского. Может, и слышал фамилию, но никогда не видел в глаза. Тем более убивать? Зачем? Для чего? У него не было даже повода.

— Ошибка — сказал он наконец. — Я никого не убивал. Я вообще не знаю того, кого вы назвали.

— Разберутся — ответили ему.

Ему не дали даже одеться как следует. Он накинул на тело рубаху, на ноги — вязаные носки, поверх — грубые ботинки. Ядвига закричала. Её оттолкнули в сторону, когда она попыталась броситься к мужу.

— Куда вы его берёте? За что? Он честный человек! Соседи подтвердят!

— Молчать! — рявкнул усатый мужчина. — Не мешать правосудию.

Правосудие. Войцех услышал это слово и едва не рассмеялся. Какое правосудие ночью, с выломанной дверью, с криками?

Проснувшиеся дети и мать плакали. Янек вылез из-за занавески и закричал: «Батя! Батя!» А Малгожата просто села на колени к бабушке, и они вдвоем тихо выли, как зверьки, попавшие в капкан.

Войцех не обернулся. Он боялся, что, если обернётся — не выдержит, начнёт биться, и его пристрелят прямо на глазах у семьи. А так он хотя бы останется жив, чтобы потом попытаться вернуться.

Они вывели его на улицу, поставили на колени на мёрзлую землю и обыскали. Нашли медный грош в кармане. Забрали. Документов у Войцеха не было — какие документы у крестьянина? Только справка о крещении, которая хранилась дома, но она никому была нужна.

Соседи уже стояли у своих плетней, крестились, шептались. Кто-то сочувствовал, кто-то уже радовался: «А мы всегда знали, что этот Ворач — тёмная личность. Всегда». Войцех слышал этот шёпот и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

В уездном городе, который назывался Новогрудок, была старая тюрьма. Серое здание с облупившейся штукатуркой, с решётками на окнах, с запахом кислой капусты и мочи, который чувствовался ещё на улице. Его завели через чёрный ход, спустили по каменным ступеням в подвал. Ступени были скользкими от сырости, и Войцех едва не упал.