Евгений Борисович Глушаков Повод к любви. Романтика любви (Стихи). Легенда об Императоре-отшельнике (Либретто). С улыбкой и всерьёз (Афористический словарь). Человек – радость другого человека (Афоризмы шестилетнего мудреца Саши Селезнёва)
Полная версия:
Евгений Борисович Глушаков Повод к любви. Романтика любви (Стихи). Легенда об Императоре-отшельнике (Либретто). С улыбкой и всерьёз (Афористический словарь). Человек – радость другого человека (Афоризмы шестилетнего мудреца Саши Селезнёва)
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Повод к любви
Романтика любви (Стихи). Легенда об Императоре-отшельнике (Либретто). С улыбкой и всерьёз (Афористический словарь). Человек — радость другого человека (Афоризмы шестилетнего мудреца Саши Селезнёва)
Евгений Борисович Глушаков
Благодарности:
Александр Владимирович Селезнёв
© Евгений Борисович Глушаков, 2026
ISBN 978-5-0069-4152-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Любовная романтика
Эти стихотворения написаны в возрасте от 20 до 25 лет, т.е. когда поэзия, казалось, навсегда меня покинувшая, понемногу возвращалась и начинала теснить мои привычные в ту пору занятия — физику и математику.
Замечу, что и тогдашняя любовь моя в основном пребывала в платонической фазе. Возможно, поэтому тогла за моими стихами только и было реального, что мучительная потребность в ней, а прочее — игра воображения, вольный вымысел, безудержная фантазия!
Плохо ли это? Решайте сами!
Но для меня эти стихи — чудом сохранившийся след юности, не в событийном, дневниковом изложении, но по её чувственному и духовному наполнению.
«По зелёному парку…»
По зелёному парку Листву из прохлады связали. С офицером на пару Прошла, повернула к реке… Или впал я в опалу? А может быть, Вы не узнали, И смутил Вас колпак И кленовая трость в кулаке? Апельсиновый вечер В смешном, артистическом фраке Пробежал, раздавая в бреду звездопад. Сунул в бочку пивную закат, Как наскучивший факел. Пробежал по газонам Зажёгшимся фарам навстречу. Вечер! И скороходом метнулся В таинственный парк. Я ещё раз взглянул на часы. Было десять. Бросил в урну колпак И отклеил усы. — А теперь узнаёте? — Спросил, на фонарь понадеясь. Тут горячая ночь Тёмным ветром прошла по Руси. Я пришёл поутру И спросил Вас опять: — Узнаёте? — Вы молчали, Приплюснувшись носом к окну… — Врёте! — Крикнул в отчаянье, — Врёте! — Ощущенье такое, Что впору на мост и — ко дну. С этих пор я хожу Без усов и без трости старинной. Медсестре по ладони Пахучей травинкой вожу. — Длинной, Улицей тёмной и длинной — До рассвета хотите? Хотите, к себе провожу…«Выдумщик, Вы запросто приносите…»
Выдумщик, Вы запросто приносите Апельсины, анекдоты остроумные И сидите, и ничего не просите Так, как будто Вы с улыбкой умерли. Так, как будто, что-то говоря, Заодно вдали к скале прикованы. Там, когда рождается заря, Прилетают к Вам орёл и вороны. Выдумщик, сейчас же уходите! Вы со мной, но вы не мой, не мой. Я кричу, а Вы у ног сидите Безразлично, как глухонемой. Где скитаетесь? Ушли в какие земли? Или Вы — в трактире за углом? Или Вы в глубоком подземелье Спрятаны властолюбивым злом? И запрет наложен на уста, И приказ над Вами тяготеет, Между тем как белизной листа, Светом от печали Вашей веет?Маяк любви
В любовь отправлюсь, как в изгнанье На остров. Натяну гамак. На чаше из морского камня Там в бурю бедствует маяк. Волной рискуя захлебнуться, Давиться ветром обречён. Так мальчик в ярко-красных бутсах Играет огненным мячом. На лёгкой, воровской шаланде Ты мчишься на волнах тугих. Огонь, загадочней шарады Почти не видим для других. Ты пристаёшь к нему. Хлопочешь. Свернула парус. На песок Девчонкой роковой соскочишь, Чтоб от любви к тебе иссох. Сова бухтит. Злосчастным оком Луна раскрылась на ветвях, А где-то в ельнике далёком Блуждает потаённый страх. Смешались чехардою тучи. Холодным отблеском грозы, Швырнувшей молнии паучьи, Сверкнули на руке часы. И шести-вёсельная лодка Спешит ко мне наискосок, И, вёслами всплеснув негромко, Врезается в сырой песок. И, унося меня, спасает, Как прежде только королей, И тень летучую бросает На город мёртвых кораблей.«Я в снег упал лицом горячим…»
Я в снег упал лицом горячим, А будто всё ещё бежал, В серебряные очи клячам Морозным облаком дышал. По масленице богомольной Ты пролетела с бубенцом, С улыбкой на устах крамольных В санях с заезжим молодцом. Но сквозь весёлое лукавство, Которым забавлялась Русь, Кривлялся демон святотатства И на губах темнела грусть.И только губы наизусть
На нашей встрече крикнет: — Горько! — Сухой военный при ремнях. Курортный аромат кагора Немного подтолкнёт меня. Но автор, подойдя, отменит Луну, любовь и тишину И, лимонад отпив, заметит, Что я обнял его жену. — Как можно, милый, ахинею? Пожалуйста! Не прикоснусь… Я с ней знакомства не имею, И только губы — наизусть… Я вас не знаю и не помню. Заставьте заново играть — Сумею лишь бродить по полю, Купаться в речке, но не лгать. И больше, больше не поверю, Что это с вашею женой Я чистую любовь имею, Наполненную тишиной.«Девчонок портит популярность…»
Девчонок портит популярность, На камеру улыбка, смех… Мне, верно, суждена бездарность, Затерянная среди всех. Сморкается себе негромко И, времени не торопя, Подёргает за фалды бойко, Напоминая: вот, мол, я… Не огорчаясь за измены И преданности не тая, Из мыльной выберется пены На первый зов мой: вот, мол, я… Всегда завидуя красивым, Украсит вишенкой коктейль, Отмоется душистым мылом И юркнет, голая, в постель. Посмотрит из-под одеяла Ничтожно, жалко так моля, И всю бы жизнь вот так отдала, И вся сожмётся: вот, мол, я…«На перламутре первых раковин…»
На перламутре первых раковин Подчас сияли жемчуга, И солнце ананасом лакомым Спускалось к нам на берега. А я не то, чтобы оценивал Достоинства своих камней, Но жемчугами целил в дерево И в белых скачущих коней. Иные, самые красивые, Я закопал в морской песок, Другие кинул в волны синие И после отыскать не смог. Позднее, счастьем позабытый, До островов чужих доплыл И там, где рифы в море вбиты, Немного раковин добыл. Я раскрывал ножом их створки, Как будто разжимал уста… Смеялась ты. И выли волки. Внутри зияла пустота!Слабая звезда
Была звезда такою слабой, Что только ночью чёрной-чёрной Она распарывала саблей Кусочек неба возле чёлна. И никогда её не видел Я близорукими глазами, А про серебряные нити Её лучей — мне рассказали. Но различить её не мог я, Нахальным блеском ошарашен, Коней огромных в небе моя Там, за мостом, у древних башен. Я звёздами плескал на гривы, Скрёб воронёные бока, И звёзды, растекаясь, плыли На тёмный силуэт быка. Но не почувствовал ни разу Я в феерическом бреду Почти невидимую глазу, Едва заметную звезду.Дочь пианиста
Дочь пианиста, дура дурой, Любила в обществе дождя Загромоздить клавиатурой Восход. И, вдребезги пройдя Аккорды бравурного марша, Запенивала день за днём Мазутную волну Ла Манша, Пересечённого огнём. Она любила, разыгравшись, Превысить крутизну октав, На клавиши слоновой башни Лицом пылающим упав. А то, над Генделем склонившись, Играла что-нибудь с листа, Привычно освежая вишней Разгорячённые уста. Левкои пахли незнакомо, И оплетал террасу хмель В мансарде — от родного дома, Считай, за тридевять земель. Под сарафаном тёмно-синим Нательный крестик затая, Она болтала о России, Откуда мыслилась заря. Но вот, уже совсем больная, Как недоносок-кенгуру, Она дрожала, замирая, И очи прятала в игру. Так до весны, полу-забывшись, Рояль пассажами мела. Но вскоре отступила выше И, не сфальшивив, умерла. Отмучилась. Под крышей носит Клеёнку. Горе велико. Рояль не слышен в эту осень… Должно быть, продали его?«Великой Павловой соперница…»
Великой Павловой соперница В зеркальном склепе тренажа, Как тихий страусёнок, теплится, Всем позвоночником дрожа. Она припоминает странные Прыжки за облако и па, Придуманные в небе кранами Сверх методичек Петипа. Но, ощущая переносицу Сопящую в шестом ряду, Впадает сразу в околёсицу И растворяется в бреду. И вот оплакана домашними В гостиной, вскрытой нараспах, Покуда омывают банщики Её по-детски пухлый пах. Она лежит под хризантемами В метафорическом саду, Где пианист, враждуя с темами, С клавиатурой не в ладу, Где стекленеют гладиолусы, Навек признательные ей, И паутиною на волосы Ложатся шорохи слепней. Ей на плечо небрежно брошены Два платья блекло-голубых, Что будут ею же доношены В дождях прощания рябых.Аутодафе
На Голгофе дыбом пламя Разъярённого костра. Дым в полнеба. Между нами — Хруст горящего креста. Между нами в страшной давке Обезумевшей толпы — Воры, нищий сброд, зеваки, Стражей бронзовые лбы. Скрежет брёвен, треск и грохот. Над костром — круженье искр… Сквозь визгливый, дикий хохот Пляска разогретых икр. Ведьма-треф с чертями в свите, Ведьма-козырь, ведьма-треф; В чёрном пламени — смотрите — Разыгралась ведьма-треф! Запрокинутое горло Хлещет смехом без стыда; Тело девственницы голо, Фантастична нагота! Оскудевшие монахи, Оскоплённые шуты, Ну и грудь у этой махи! Как черна! — поди же ты… Под железным опахалом Кипарисовых ветвей Хохотала, хохотала!.. Не смеяться больше ей. Вряд ли это повторимо? Бренность форм преодолев, Ведьма стала тенью дыма — Завитками масти-треф…Зимний этюд
Как помнил мех твоё тепло, Так в холоде истосковались Мои ладони. Твой ли адрес Положен мною под стекло? Звоню. Сквозь редкие гудки И завывание метели Прядутся снежные кудели, Снуют позёмок ветерки. Ты шьёшь! — не колется игла? Ты вяжешь! — не свяжу два слова… Над полыньёй всю ночь игра Склонённой ивы в рыболова. Так провода гудят во льду, Как стужей тронутая арфа. А может, ключник телеграфа С ночной гармонией в ладу? Хабаровск, Нальчик, Воркута… Жила предчувствием отъезда. Из-под домашнего ареста Теперь уехала куда? А впрочем, я напрасно злюсь: Всему виною непогода, Что вот уже почти полгода Я до тебя не дозвонюсь.«Открыл глаза. И на окошке…»
Открыл глаза. И на окошке Вскипела стая голубей. А солнышко домашней кошкой Пригрелось возле батарей. Моя любимая, проснувшись, Ко мне придвинулась, боясь, Что у дверей — глаза и уши, Что на дворе — темно и грязь. Она, как некогда зимою Ввиду гостившей тут пурги, До самых звёзд была со мною И около моей руки. Она весь день кормилась дымом Дипломатических сигар С ногами в кресле лебедином На перекрёстке трёх зеркал. Смеялась и негромко пела. Рукав пальто стеклом прожгла. В любви призналась неумело. Не попрощалась. Не ушла.Баллада о ней
Эй, малец! Не рыдать! Откачусь, Как орудье на выстреле. Наплевать. Отшучусь Перед скептиком — В морду бы! — выстрадал… Будто бы эпилептики, Лысые, Надоумили затхлыми, Мёртвыми мыслями, И поверил им будто бы я В том, что сразу за чёрными крысами: — За ноги! — В том, что сразу за чёрными крысами: — За руки — Сбросим напрочь её с корабля. Были в косах Две северных свадебных радуги, Были в косах Рассветы, А мнилось, что радуги. И нашли мы её у скалы. Неужели несчастье она наше? — За ноги! — Неужели несчастье она наше? — За руки — Или мы — трусоваты и злы? Раскололась обшивка. Волна или молнией? Три аршина Воды Над последней агонией. А спаслась на скале ты одна, Предъявляя залог Стать цветком или оргией, Толстозадой кухаркой, Святой аллегорией, Может быть, нам на счастье дана.«Буря пролетит над миром…»
Буря пролетит над миром, Наломает, начадит, В садике натопчет милом, Дверь сорвёт — и в ночь иди. Просветлеет. Вслед за бурей Вдруг объявится луна, Но валятся долго будут Корабли у валуна. Буре вслед — светло и чисто, Вслед кошмарам — свежий сон. Ангел, сверстник мой плечистый, Солнце вынес на балкон. Где следы душевной бури? Пусто в сердце и светло. Чередой настали будни, Щерясь, отступило зло.Сага о любви
К апельсиновой роще кораблик пристал. Закачался в волнах. Кинул якорь. Какое сходство солнца с пасхальной улыбкой Христа. Храм величья на небе стыда и покоя. Чёрный флаг приспустили и шлюпку — за борт… Чёрным раем бродяги сей край окрестили, эту родину золота — символом мёртвых забот. В голубом ожерелье спрессованных молний возлежала на ложе жена короля. Грудь прекрасной мулатки просилась в ладони, и за это убили туземцы меня. Но горели друзья мои мрачной отвагой и ударили в спину туземным божкам, гарнизон подпоили дремучею брагой, а потом до рассвета — работа ножам. И мою королеву, звезду и невесту разложили в каюте под рёв матросни. Я придал своей волей стремительность ветру. Хилый дождик прогнал, что хотел моросить. Бросил тучу им в лица, как чёрную шапку. Вместо птицы поющей пустил ураган. Захлебнулся корабль, мачтой лопнувшей ахнул. И тогда над волною взлетел я: — Ура! На песок в удивлённо раскрывшемся лоне, как ларец, Опустилась жена короля. Руки чёрной красавицы плыли в ладони. И за это простили матросы меня.«Блик тишины. Твой шёпот и молчанье…»
Блик тишины. Твой шёпот и молчанье. Шуршащий всхлип прибрежного песка. Размытый след. Переполох у чаек. Отсвет луны чуть-чуть правей соска. Мерцанье гальки в глубине аллеи. Косноязычье ледяной волны. Сползти и целовать твои колени Отточенные холодом луны. Сковать ладонью нежно и бесчинно Упругое дрожание груди. Сквозь миллион светящихся песчинок Свои зрачки в твоих зрачках найти. И пальцем повторив рисунок шеи, Откинуть прядь движеньем палача, И до рассвета — в головокруженье, В трагическом беспамятстве волчка.Лесное семейство
Три долгих зимних месяца, Уже который год, Живёт со мной медведица В сторожке у болот. И медвежата малые, Весёлые на вид, Зовут зверюгу мамою, Как папа им велит. Глаза у них зелёные, И вовсе нет хвостов, Носы — как над озёрами Румянится восток. Охотники у мельницы За пасекой кружат: Меня убьют, медведицу И малых медвежат.Часы
Черепичный рассвет. Распахните лимоновый сумрак. Звук упавшего яблока после грозы. Прошлой ночью учитель ботаники умер, заведя до отказа фамильную гордость — часы. Дети чинно подстрижены все и умыты. Анна Марковна в чёрном — худа и строга. Рот, пришитый к платку уголками молитвы, и соборы, соборы гудят и гудят свысока. В школе — свод коридоров, пустующих гулко. В комнатушке под лестницей тикали так: заиграли тонюсенько, звяк — улыбнулись — прогулка, завтрак — вновь улыбнулись — и встали «тик-так»…Пожар
Дворцовый карнавал — Толпы приветы, Вдруг тополь — наповал, Грозы приметы. Петух кричит: — Рассвет! — А это пламя Шагает по Москве, По крышам прямо. Из окон, из дверей Цари, царицы… Пожар метнулся к ней, В её светлицы. Царевну кто спасёт? Войдёт в пучину? В колокола с высот Звонить кончину? Гудит толпа зевак, Волнуясь морем: — Кто здесь Иван-дурак? Эй, за героем! — Молчит толпа зевак. Оцепенели… И вдруг Иван-дурак В простой шинели. Нахмурился, спросил: — Она осталась? — И взгляд нам отразил Его усталость. Он кинулся в огонь, Как был на марше. Там узкая ладонь — Царевна машет. Мелькнувшая спина. И — нет. И — скрылся. И пламени стена. Пожар искрился. Вот вышел из огня. В руках — Царевна? Нет, вовсе не она — Кума Андревна! Кума глядела сон — Что пламя Маше? Он перед ней — поклон, И вновь на марше. А в золотом огне, В дыму нетленно Руками машет мне Моя Царевна.Моё сотворение мира
Я возьму немного колдовства, В основном же, положась на смелость, Дам вещам взаимосвязь родства, Гаммой сочленив пурпур и серость. Закую метущийся порок В скалы, стерегущие безбрежность, И, немного осветив восток, Нанесу на небо кистью — нежность. Й опять весь мир перечеркну, Заново до звезд перерисую, Белою ромашкой намекну На тебя, высокую босую. И задумавшись — а что еще создать? — Выведу каракулями: «Осень…», — Чтобы ливням на звезде не спать, Разбиваться ласточками оземь. Чтобы было доброты сполна, Я создам толпу зевак и хохот, Проведя по площади слона, Гордо выгибающего хобот. Дам слону три грации: одну — Танцевать, другую — петь, на чёрном Прикреплю обычную звезду, Будет слон придворным звездочётом. Выкую три сотни певчих птиц: Серых соловьёв и красногрудок; И сошью из меха сто куниц, Сто бобров, живущих на запрудах. Женщину создам чуть погодя Из прохладных заповедных амфор, В гулкой глубине соединя Светлое вино и нежный мрамор, Дам сосуду девственность — печать, Не запрет — с другой совсем причиной, Чтобы за вино не отвечать Перед новорожденным мужчиной. И уйду на берег, где волна О гранит разбилась в отреченье — Там людская спрятана вина, Там порок всесильный в заточенье. Из гранитных мрачных грубых скал, Выбрав глыбу нужную по чину, Я создам высокий крепкий стан — Сильного и нежного мужчину. И, смеясь, она к нему придёт В полночь, что созвездьями ряба, И на брачном ложе украдёт Полумесяц жёлтого ребра. Подсадив светило на забор, Так ночным скитальцам угодит И заполнит близкая собой Пустоту на мужниной груди, А над ними трескотня цикад, Душный запах полевого цвета… Вот теперь из собственных цитат Сколочу придворного поэта. И заставлю петь себе хвалу, Восторгаться пурпурным и серым. А за это — памятник в углу У ограды над тенистым сквером. Дам ему бумагу и талант, Кудри лёгкие с небрежностью, в придачу. Намекну, что: дескать, месяц, лань… На этюды выселю на дачу. Там в глазах, измученных вином, В сумерках над озером согретым Канет в час‚ граничащий со сном, Девушка, овеянная светом. Расплескает серебро луны, Свой уход кругами обозначив… Над водой наклонитесь: увы! А поэт, задумавшись, заплачет. Кинет сердце в озеро со зла И, круги перечеркнув кругами, Как обломок чёрного весла, Рыбу чёрную швырнёт в траву руками. Выйдет утро. Волос расплетён, Запахнет халатик на балконе, В воду полетят над бытиём Свежестью отравленные кони. Создан мир. Глядите — как хорош! Отвлекитесь‚ чтобы позавидовать! Хорошо вам? — Мною сделан дождь. Хорошо вам? — Я хотел вас видеть, Я — творец. Я — голос этих труб. Из полосок, выкрашенных ало, Мой рассвет натянут нынче тут, Чтобы лебедь чёрная увяла. Мы с поэтом выпьем‚ и ему Протяну начало новой нити: Мол‚ в тоске по миру моему. Вы же — остальное сотворите.