Евгений Анпилогов Песнь мёртвого моря.

Глава 5: Кладбище Исполинов

Фиолетовый кисель соляного тумана накатывал со стороны открытого дна рваными, маслянистыми волнами. В этом мареве ржавые остовы брошенных кораблей казались силуэтами допотопных чудовищ, застигнутых внезапным ледниковым периодом. Мы вошли в сектор, который сталкеры Кантубека называли «Кладбищем Исполинов». Здесь в ноябре 1989 года, во время Первого Спурта, намертво увязла целая рыболовецкая флотилия и пара военных патрульных катеров. Вода ушла из-под их килей за считанные часы, оставив многотонные железные коробки ржаветь посреди соляной пустыни.

Катран двигался медленнее, чем обычно. Его длинный металлический щуп теперь не просто простукивал наст, а бережно прощупывал каждый сантиметр серого, покрытого мазутной коркой наста. По краям облупившихся бортов сухогруза «Правда», мимо которого мы пробирались, свисали гигантские, граненые соляные сосульки длиной с человеческий рост. Когда налетала степная низовая метель, эти ледяные иглы бились друг о друга с сухим, хрустальным перезвоном.

Я шел след в след за стариком, чувствуя, как под тяжелой брезентовой тканью ОЗК спина покрывается липким потом. Встроенный в разгрузку дозиметр начал оживать. Его монотонный, ленивый шаг сменился частым, сухим треском: тик-тик-тик-тик...

— Семен, стой, — Катран резко поднял руку в тяжелой рукавице. — Впереди «лучевая яма». Ветер надул сюда пыль со складов Аральска-7. До донышка пробивает.

Я прильнул к наглазнику прицела своего старого АК-74. Зеленоватая прицельная сетка тускло фонила от статического электричества. В пятидесяти метрах впереди, прямо между разрезанным пополам корпусом буксира и соляным барханом, воздух едва заметно марился и дрожал, словно над раскаленным асфальтом в летний зной. Это была не просто радиация — в низине затаилась термическая микро-аномалия «Уголек», которая грела воздух вокруг себя, заставляя урановую пыль непрерывно циркулировать в замкнутом контуре.

— Обходим по правому борту траулера, — тихо скомандовал я сквозь резиновый клапан противогаза ГП-5. Мой голос прозвучал глухо, с характерным металлическим эхом. — Лёнька, не отставай.

Челкаш, шедший третьим, шумно дышал через свой кустарный фильтр. В его брезентовой разгрузке глухо побрякивали патроны. Пацан упрямо прижимал к груди ржавую банку шпротного паштета, словно это была величайшая ценность в Черте.

— Вереск, глянь на капитанский мостик «Правды», — прошептал Лёнька, дергая меня за лямку плаща.

Я плавно перевел ствол автомата вверх, ловя в прорезь прицела полуразрушенную надстройку корабля. Двери ходовой рубки были сорваны с петель. И там, прямо у разбитого иллюминатора, неподвижно стояла фигура в грязном советском морском бушлате.

Это был один из «оседлых». Его тело было полностью покрыто тонкой, полупрозрачной коркой соли, из-за чего в фиолетовом тумане он казался хрустальной статуей. Из его открытого рта, забитого соляными кристаллами, не доносилось ни звука, но его янтарные, лишенные зрачков глаза тупо и безмятежно смотрели в серую свинцовую даль Высохшего моря. Его разум давно выгорел на частоте 415 Герц.

— Не трогай его, Лёнька, — хмуро бросил я, опуская автомат. — Он нас не видит. Пока «Мертвый Буран» не начнется, они с места не двинутся. Они как деревья в этой соли.

Мы начали медленно огибать ржавый киль траулера, как вдруг Катран резко замер, и его стальной щуп с глухим стуком выпал из пальцев на соляной наст. Из темноты под пробитым днищем сухогруза донесся низкий, утробный, вибрирующий хрип, от которого у меня внутри мгновенно зажглась холодная сталкерская тревога.

Соляные слепцы вышли на охоту.

Глава 6: Слепцы из трюма

Низкий, утробный хрип повторился. Звук шел из-за пробоины в левом борту траулера, где ржавая обшивка разошлась широкой, зазубренной пастью. Пахнуло застарелым мазутом, тухлым йодом и сырой, гнилой солью Аральского дна.

— Соляные слепцы... — едва слышно выдохнул Катран.

Старик мгновенно опустился на одно колено, бесшумно убирая щуп и перехватывая свой тяжелый 23-миллиметровый карабин КС-23. Его слепые бельма судорожно дернулись. В замкнутом пространстве под килем корабля старик ориентировался по звукам лучше любого зрячего бродяги.

Из темноты пробоины медленно, словно нехотя, выползло первое существо. Оно переродилось из одичавшего каспийского тюленя, застрявшего на мелководье в восемьдесят девятом, но Черта полностью переписала его анатомию. Тварь была размером с хорошего кабана. Лоснящееся серое тело, лишенное шерсти, было сплошь покрыто толстыми, складчатыми наростами из известняка и слежавшейся соли. Эта кустарная броня тускло фосфоресцировала в фиолетовом тумане.

Вместо ластов у слепца развились короткие, чудовищно мощные когтистые лапы, которыми он с сухим хрустом скреб по насту. Самым жутким была морда — полностью лишенная глаз, затянутая бледной, шрамированной кожей. Тварь вела носом из стороны в сторону, шумно втягивая воздух своими огромными, сочащимися слизью ноздрями. Слепцы не видели свет, но они идеально чуяли тепло человеческого тела и вибрацию шагов на расстоянии в сотню метров.

За первой тварью из трюма показалась вторая — чуть меньше, но более подвижная. Она издала тонкий, ультразвуковой писк, от которого стекла моего противогаза ГП-5 жалобно звякнули, а в висках взорвалась острая, колющая боль.

— Вереск, они нас прижали! — панически прошептал сзади Лёнька Челкаш, лихорадочно вытягивая из-за пояса свой старый пистолет ТТ. Его пальцы в грязных рукавицах крупно дрожали. — Валить надо!

— Тихо, не дергайся, — процедил я сквозь резиновый клапан маски.

Я плавно поднял старый АК-74 к плечу, ловя на мушку широкую грудь вожака. Деревянный приклад, обмотанный синей изолентой, привычно уперся в плечо комбинезона ОЗК. Палец замер на холодном металле спускового крючка. В магазине оставались только старые патроны 5.45 со ржавыми гильзами из запасов Михалыча. Обычный свинец вряд ли пробил бы толстую соляную броню твари с первого выстрела — нужно было бить точно в открытые ноздри или под складки шеи.

Вожак слепцов резко поднял морду, его ноздри судорожно расширились. Он почуял запах подтаивающего пушечного сала от моей перловки и тепло нашего дыхания. Тварь издала яростный, булькающий рев и, тяжело переваливаясь на своих мощных лапах, с неожиданной для такой туши скоростью ринулась прямо на нас, сминая соляные сугробы.

— В сторону! — гаркнул я, отталкивая Челкаша к ржавому борту сухогруза.

В ту же секунду прямо над моим ухом оглушительно, раскатисто бахнул КС-23 Катрана. В замкнутом пространстве между кораблями выстрел прозвучал как взрыв ручной гранаты. Из огромного ствола вырвалось длинное облако серого порохового дыма. Тяжелый самокрутный заряд из рубленой свинцовой проволоки ударил вожака слепцов точно в складку шеи.

Тварь дико, пронзительно взвыла. Осколки соляной брони вместе с черной, пахнущей йодом кровью брызнули на белый наст. Вожака отбросило назад на пару метров, он завертелся на месте, калеча лапами соль, но не сдох — его мутировавшая плоть была невероятно живучей. Второй слепец, привлеченный запахом крови и грохотом, прыгнул на Катрана со стороны кормы, широко разинув пасть, усаженную тремя рядами мелких, острых как иглы зубов.

Я поймал его бледную морду в прорезь прицела и нажал на спуск.

Автомат привычно затрясся в руках, выплевывая короткую очередь из трех выстрелов: та-та-та! Три пули ушли точно в открытую пасть мутанта. Слепец споткнулся на полной скорости, ткнулся носом в соль и по инерции докатился до самых сапог Катрана, судорожно дергая когтистыми лапами в предсмертных судорогах.

Вожак, тяжело хрипя и истекая черной жижей, понял, что легкой добычи не будет. Он издал короткий, предостерегающий свист, развернулся и, оставляя за собой широкий кровавый след, стремительно скрылся в темноте пробоины сухогруза.

Я тяжело дышал, внутри резиновой маски противогаза стало жарко. Дозиметр на разгрузке продолжал сухо и часто трещать: тик-тик-тик... Выстрелы и возня подняли с солончака тучи радиоактивной мелкой пыли.

— Живой, старик? — я подошел к Катрану, помогая ему подняться.

Старик уже лихорадочно переламывал свой карабин, выковыривая пальцами дымящуюся толстую гильзу и загоняя в ствол новый патрон. Его бледное лицо было спокойным.

— Живой, Семен, — прохрипел проводник, натягивая намордник респиратора. — Но патронов у меня осталось всего три штуки. Если в трюмах «Правды» сидит целая стая, мы до «Сухого дока» не дойдем. Лёнька, кончай дрожать, подбирай мой щуп и шевели поршнями. Туман падает, скоро «Черный прилив» начнется.

Мы быстро двинулись дальше, обходя ржавые корпуса кораблей по широкой дуге. Черта вокруг нас становилась все более обитаемой и опасной.

Глава 7: Горький чай на «Ржавой Эскадре»

Фиолетовое марево тумана к полудню окончательно съело горизонт. Свинцовое небо над Высохшей Чертой опустилось так низко, что казалось, будто его можно задеть стволом автомата. Ветер стих до звенящей, пугающей тишины, в которой каждый шаг по соляному насту отзывался хрустальным, хрупким эхом.

Мы шли уже шесть часов без передышки. Мой комбинезон ОЗК насквозь пропитался потом, резина противогаза ГП-5 въелась в кожу лица, а в горле стоял стойкий, неистребимый привкус сухой щелочи. Дозиметр на разгрузке 6Б5-15 мерно и лениво пощелкивал, удерживая безопасные двадцать микрорентген. «Лучевую яму» у Кладбища Исполинов мы благополучно миновали, оставив соляных слепцов зализывать раны в трюмах гнилой «Правды».

— Пришли, бродяги, — Катран остановился и поднял свой стальной щуп, указывая вперед, в серую пелену тумана. — «Ржавая Эскадра». Наш промежуточный фарватер.

Сквозь фиолетовую дымку солончака проступили циклопические контуры трех намертво зажатых солью военных кораблей. Это был конгломерат из двух советских сторожевиков и огромного портового буксира, которые в восемьдесят девятом году выбросило друг на друга мощным тектоническим всплеском. Металл их бортов покрылся толстым слоем белой соли и рыжих каверн ржавчины. Между наклонившимися бортами кораблей на высоте нескольких метров были натянуты канатные мосты и навесные деревянные мостки, раскачивающиеся от малейшего дуновения ветра.

Это место сталкеры Черты называли «Сухим доком» — единственная относительно безопасная нейтральная база на тридцать километров вокруг, где хозяйничали вольные бродяги и не действовали законы бандитов Марата.

Мы медленно поднялись по шаткому, обледенелому штормтрапу на борт головного сторожевика «Комсомолец». Прямо в бывшей матросской кают-компании, задраенной изнутри толстыми брезентовыми шторами, располагался местный бар. Воздух здесь был теплым, густым и с ходу бил в нос тяжелым запахом мазута от дизельного генератора, дешевого табака и жареного мяса.

Я сорвал с лица резиновый намордник противогаза, жадно глотая тяжелый подвальный воздух. Во рту сразу загорчило.

За стойкой бара, сооруженной из перевернутого спасательного плота, стоял Батор — старый, приземистый монгол с лицом, похожим на печеное урановое яблоко. На нем был засаленный фартук поверх выцветшего армейского бушлата без погон. Заметив нас, он оскалился, блеснув золотыми коронками.

— Опа! Вереск, старый лис, и слепой Катран! — Батор хрипло хохотнул, бросив грязное полотенце на стойку. — А мне люди Марата вчера трепались, что вас у «Ржавой Эстакады» соляные слепцы в наст закатали. Живые, значит. Что пить будете? Есть свежий «Мертвый якорь», только из трюма буксира подняли. Кислый квас с мазутом, зато хмель вышибает соляную тоску из башки на раз.

— Нам бы чего погорячее, Батор, — я устало опустился на металлический приваренный стул у стойки. Все мышцы гудели от долгого марша. — Завари степного чаю «Горчанка». И плесни туда «Черного сока» из саксаула, а то зубы ломить начинает от местной воды.

Торговец понимающе кивнул и выставил перед нами две закопченные железные кружки с дымящимся, черным как деготь отваром полыни и диких степных трав. Запах горечи и хвои мгновенно ударил в нос.

Рядом со мной Лёнька Челкаш с облегченным стоном грохнулся на соседний ящик. Он бережно достал из кармана свою помятую банку шпротного паштета и положил её на стойку перед Батором.

— Слышь, Батор, выменяй на пару кусков «Бородинского» сухаря и щепотку сахара-рафинада, — шмыгнул носом пацан, косясь на кружку с чаем. — Сил моих больше нет эту серую жижу Дока всухомятку грызть.

— Ладно, щегол, держи, — Батор сгреб банку паштета и выкатил Лёньке три черных, жестких как гранит ломтя хлеба, пахнущих тмином и сыростью.

Торговец оперся локтями о спасательный плот стойки и понизил голос, переводя свои желтоватые глаза на меня:

— Слышал, ты к югу целишь, Семен? К «Корпусу Б»? Не ходи туда. Там сейчас люди Марата совсем страх потеряли, «соляные крысы» все тропы перекрыли. Вчера караван Ильяса Скупщика на укрепленном «Урале» едва от них ушел у «Гнилого Маяка». Три колеса в хлам, двоих парней Марат лично в соль закопал. Они ищут проход к подземным лабораториям. Говорят, Марату какой-то теневой чинуша с большой земли чемодан советских золотых червонцев пообещал за документы из тамошних спецхранов.

Я замер с кружкой в руке, чувствуя, как горький чай обжигает язык. Значит, бандиты Марата тоже ищут архивы депортации и спецхраны НИИ. И у них есть люди, оружие и колеса, чтобы перекрыть нам весь фарватер.

В этот момент тяжелая железная дверь кают-компании с грохотом распахнулась. На пороге, покачиваясь от усталости и соляного психоза, стоял человек в глухом, старом костюме водолаза с обрезанными резиновыми шлангами и тяжелым шлемом-трехболтовкой под мышкой. Это был Профессор — бывший школьный учитель истории Вадим Андреевич, сошедший ума после гибели семьи в восемьдесят девятом. На его ржавом скафандре ровным рядом были приколоты советские значки: «Ударник пятилетки», «ГТО», «Отличник просвещения». Его глаза горели безумным, лихорадочным блеском.

— Товарищи! — закричал он, взмахнув свободной рукой в грязной рукавице. — Сводка Совинформбюро! План тринадцатой пятилетки выполнен! На «Корпусе Б» зажглись огни! Красный флаг реет над лабораторией! Скоро прибудет спецпоезд из Москвы! Вставай, страна огромная!

Сталкеры в углу бара угрюмо, недобро заржали. Кто-то бросил в сумасшедшего сухую корку от полынного хлеба, но Профессор даже не шелохнулся. Он бережно подобрал корку, засунул её в карман скафандра и тихо, едва слышно зашептал под нос: «Союз нерушимый республик свободных...»

Я посмотрел на Катрана. Слепой старик сидел замерев, его костлявые пальцы судорожно сжимали железную кружку с горьким чаем.

— Он не врет, Вереск, — тихо, одними губами прошептал старик, склонив голову к моему плечу. — Сумасшедшие и «оседлые» в Черте первыми чувствуют, когда Зона начинает ворочаться в своем соляном гробу. «Корпус Б» действительно просыпается. Аномальные поля вокруг него приходят в движение. Если мы не поторопимся, Марат или фанатики Пустынников перекроют нам все безопасные тропы старого фарватера. Допивай чай, сержант. Пора двигаться к «Гнилому Маяку», пока «Черный прилив» не отрезал нам дорогу.

Глава 8: Мертвый свет и Клондайк

Мы покинули тепло «Ржавой Эскадры» через два часа, когда фиолетовый туман на поверхности окончательно превратился в удушливое, плотное варево. Ступени штормтрапа эсминца «Комсомолец» покрылись свежей, скользкой коркой щелочи, которая с тихим шуршанием осыпалась под нашими тяжелыми берцами.

Катран вел нас строго на юг. Его стальной щуп мерно отстукивал рваный, ржавый ритм по соляному насту. На палубах брошенных траулеров, мимо которых мы пробирались, замерли еще несколько «оседлых». В фиолетовой мгле их покрытые белым налетом фигуры казались соляными пилонами, подпирающими свинцовое небо. Они не шевелились, но в звенящей тишине Черты мне казалось, что из их сухих, забитых солью глоток доносится едва уловимый, вибрирующий гул — та самая частота 415 Герц, выжигающая остатки человеческого разума.

К исходу третьих суток марша туман впереди внезапно разорвался, и перед нами из ослепительно белого соляного поля вырос гигантский, уродливый каменный зуб. Это был «Гнилой Маяк» — огромная скала, которая до катастрофы 1989 года была уединенным скалистым островом посреди Аральского моря, а теперь торчала посреди соли мертвым остовом.

На самой вершине скалы, цепляясь за выветренный известняк, высилась полуразрушенная кирпичная башня старого советского маяка. Его циклопическая стеклянная линза, деформированная и перерожденная адской термической энергией Первого Спурта, непрерывно, в такт биению сердца Зоны, пульсировала зловещим, резким фиолетовым светом.

— Глаза прикройте, бродяги! Фильтры зажмите! — гаркнул Катран, резко падая на колени прямо в соляной сугроб под защитой огромного придонного валуна.

Я рухнул следом, увлекая за собой Лёньку Челкаша. В ту же секунду гигантский фиолетовый луч «Мертвого света» скользнул по верхушкам соляных барханов всего в десяти метрах от нашей засады. Воздух в том месте мгновенно затрещал, наполнившись едким запахом озона и жженой шерсти. Старый ржавый лист обшивки от какого-то катера, торчавший из соли, под воздействием этого луча прямо на наших глазах покрылся густым слоем пушистого, светящегося фиолетового мха, который за секунды растворил сталь, превратив ее в оранжевую труху.

Этот свет выжигал сетчатку глаза за доли секунды и превращал плоть в известняк. Но у него было одно свойство, ради которого сталкеры были готовы рисковать шкурой. Маяк работал как гигантский сепаратор Зоны. Его аномальная энергия выжигала слабые фракции, но сбрасывала всё самое ценное вниз, к подножию скалы, в узкое и глубокое тектоническое ущелье, которое Катран называл «слепой зоной». Там, скрытый от фиолетового ока башни, лежал настоящий Клондайк Высохшей Черты.

— Двигаем, пока линза на второй оборот пошла, — прохрипел Катран, срываясь с места.

Мы кубарем скатились по крутому соляному склону прямо на дно ущелья. Здесь, вдали от ветра, царил густой, сырой полумрак, а гранитные стены скал были густо покрыты фосфоресцирующим мхом. Мой встроенный дозиметр на разгрузке 6Б5-15 зачастил чуть быстрее: сорок микрорентген, пятьдесят... Радиация здесь въелась в камень на десятилетия вперед, но то, что я увидел на дне ущелья, заставило меня забыть о цифрах.

Артефакты лежали в черной, маслянистой химической грязи, словно выброшенные прибоем драгоценные камни докатастрофной эпохи.

Прямо у моих ног, преодолевая земное притяжение, медленно приподнималась над землей на несколько сантиметров пористая, невесомая субстанция, похожая на застывшую морскую пену — «Пена Дьявола». Она тускло отливала перламутром. Если положить такой кристалл в карман рюкзака, тело сталкера становилось легче: можно было прыгать на огромные расстояния и не проваливаться даже в самую зыбкую соляную грязь солончаков.

Чуть дальше, в узкой расщелине скалы, светилось нежным, глубоким внутренним светом «Сердце Наутилуса» — идеальная перламутровая раковина, внутри которой непрерывно, по замкнутому контуру, циркулировала чистейшая светящаяся жидкость. Этот артефакт полностью нейтрализовал любые ядовитые испарения Черты и фильтровал болотную или соленую воду, превращая её в питьевую.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.