Ева Мустонен Фантомный синдром

– Ау-у-у! Есть тут кто-нибудь?! – однажды закричала я что есть мочи, отчаянно желая услышать хотя бы шорох в ответ.

– Ау-у-у! Есть тут кто-нибудь?! – многократно повторило эхо моим же голосом и моими же словами. И в воздухе вновь повисла звенящая тишина.

– Черт побери! – с досадой заорала я. Как и стоило ожидать, фраза тут же прилетела обратно, будто хлесткая оплеуха, и, повторившись несколько раз, утонула в безмолвии тумана.

Впоследствии я еще не раз пыталась докричаться сама не знаю до кого, но туман возвращал мне лишь мои собственные возгласы, и я прекратила эти напрасные звуковые эксперименты.

Бесполезной ношей мне стала казаться и лопата, громоздкая, с грубо отесанным длинным черенком, доходящим мне, тринадцатилетней девчонке, почти до макушки. По этой причине опираться на лопату как на посох я не могла, втыкать же ее в мерзлую землю было все труднее, а тащить за собой – неудобно, да и незачем, ведь после многих неудачных попыток выкопать в этой туманной полупустыне хоть неглубокую ямку я поняла, что это бессмысленное занятие. Поэтому со временем я стала попросту оставлять лопату там, где оказывалась в самом начале сна, и брела по сумрачному полю, учась двигаться по его скользкой поверхности безо всякой подстраховки. Впрочем, и это занятие не приводило меня ровным счетом ни к чему, кроме боли в сбитых лодыжках.

Обычно по утрам после очередного такого сна я просыпалась в ужасном состоянии, как будто накануне в сотни раз перевыполнила нормативы по физкультуре, ну или участвовала в какой-то эпической битве, отчего дико болела голова и невыносимо ныли мышцы. Я долго лежала в кровати со страдальчески-задумчивым лицом, пытаясь справиться с неприятными ощущениями и мрачными мыслями.

– Лер, ты чего? Опять блуждала всю ночь в тумане? – сочувственно спрашивала Ника, наблюдая мои муки. – Может, пора уже не обращать внимания на эти видения? Глядишь, они и прекратятся.

– Мне кажется, что это поле и деревья снятся мне не случайно, – с грустью пыталась я объяснить сестре то, чего и сама не понимала. – Ну не могут же просто так повторяться одни и те же сны, с одним и тем же сюжетом.

– Согласна, это странно, – прикусывала губу Ника, но тут же находила аргументы, которые, конечно же, были связаны с психологией: – Я думаю, что это все – отражение твоей депрессии, ощущения одиночества, боли и пустоты в душе. В этих снах ты ищешь то, чего отыскать нельзя, увы… Дедушку не вернуть, но ты, видимо, подсознательно никак не хочешь это принять, вот и мучаешься, скитаешься в поисках невозможного. Кроме того, ты разогнала всех своих подруг, максимально ограничила круг общения, даже меня и маму избегаешь в те редкие минуты, когда мы все дома. А с бабушкой вы и вовсе как сговорились играть в коллективную молчанку, а могли бы хотя бы друг с другом общаться на какие-то отвлеченные темы. Вам обеим кажется, что с уходом деда вы остались совсем одни и мир померк. Но ведь это не так, Лер! И ей, и тебе пора начать наконец жить настоящей жизнью, а не где-то там, в далеком прошлом или ночных фантазиях…

Конечно, умом я понимала, что в словах моей сестры есть логика, и после очередной такой особенно пламенной речи Ники в какой-то момент я решила бороться не только со своим упадническим настроением, но и с бабушкиным. Мы начали гулять по выходным вдвоем, занялись чтением одних и тех же книг, которые потом увлеченно, а иногда даже очень горячо обсуждали. Постепенно мы перешли и на многие другие темы, за исключением моих снов – о них я никогда не рассказывала бабушке, помня просьбу мамы не расстраивать ее. Совместные прогулки и всякие философские беседы сблизили нас с бабушкой и вдохнули частичку умиротворения в наши души. Мы обе стали оживать.

Через какое-то время и к своим туманным снам я научилась относиться спокойнее, тем более что они по-прежнему не отличались оригинальностью: я видела все то же поле в серой мгле, редкие темные деревья и… все, ни единой души. Лишь однажды, заснув прямо в мамином ателье, где я дожидалась ее после долгой рабочей смены, во сне мое сердце екнуло от радости, но только на миг. Когда привычный туман внезапно рассеялся сам собой и впереди средь серых стволов деревьев показалась чья-то расплывчатая фигура, я ринулась к ней сломя голову, но… пролетела сквозь этот мутный силуэт, рухнув наземь и почувствовав вдруг дикий озноб, охвативший меня до самых костей. Я не успела даже толком разглядеть, кто это был, заметив только белую шелковую кофточку на незнакомке и ее вьющиеся темные волосы, прядь которых она отбросила с плеча. И, сколько бы ни искала я затем проскользнувшую фигуру в поле, сколько бы ни кричала, ни звала, найти ее так и не смогла. Проснувшись, я с удивлением обнаружила, что задремала рядом с остатками белой гладкой ткани, и обескураженно уставилась на эти обрезки шелка.

– Ма-ам… – ошеломленно протянула я. – А что это за выкройка была? Ты кому-то шила кофточку?

Мама растерянно посмотрела на меня, похлопав ресницами.

– Ну да, офисную блузку, – удивленно ответила она. И обрадованно добавила: – Ты научилась разбираться в выкройках?

– А кто ее заказывал? – заторможено поинтересовалась я, проигнорировав мамин вопрос.

– Да я уж и не помню, – пожала плечами мама, – это пару недель назад было. Вроде бы симпатичная брюнетка. А что?

Я промолчала, мысленно переваривая увиденное во сне и только что услышанное от мамы. Темноволосая незнакомка в белой кофточке потом еще долго не выходила из моей головы: я чувствовала, что ее постигла ужасная участь – наверняка брюнетка где-то замерзла насмерть. Но она больше не снилась мне, и спустя пару месяцев я забыла об этом случае.

Иногда сны мои вообще прекращались сами собой: резко засыпая вечером и открывая глаза утром, будто только-только сомкнула их, я совершенно не помнила того, что мне снилось, и не чувствовала никакого жуткого «отходняка», как всегда бывало от туманных видений. Честно говоря, разуверившись в их сакральном смысле и устав от диких болевых ощущений, я радовалась тому, что могу избавиться от этих мук хотя бы на время.

***

Спустя два года после смерти деда я уже не так сильно страдала по нему, приучив себя к мысли о том, что пусть его нет со мной рядом физически, но в душе моей он по-прежнему жив. Реабилитировалась и бабушка, но очень своеобразно, как будто сработал некий побочный эффект: в какой-то момент она словно очнулась от эмоциональной спячки, обнаружила в себе огромный сгусток накопившейся любви и решила обрушить всю эту лавину чувств на меня и Нику. Спокойных прогулок со мной по выходным и нашего совместного чтения книг бабушке вдруг стало мало, ну или вся эта литературно-философская болтология порядком надоела ей, и она переключилась на активную воспитательную деятельность.

Бабушка стала буквально одолевать нас с сестрой своей удушающей заботой и тотальным контролем. Вернее, отдуваться приходилось исключительно мне. Ника усердно готовилась к поступлению в институт, пропадая у репетиторов, и под этим предлогом частенько даже сбрасывала бабушкины звонки, впрочем, как и мамины. Мне же следовало отчитываться перед бабушкой по полной программе и рассказывать по телефону практически о каждом своем шаге – поела ли я, прогулялась ли, сделала ли уроки. Я пыталась перестраивать наш диалог, направляя его вектор на бабушку и засыпая ее уже своими вопросами: «Ты мерила давление, ба? И как? Опять высокое? А что кушала? Какой еще балык, тебе нельзя его, бабуль! И прекрати пить кофе в таких количествах!» Но срабатывал мой метод далеко не всегда – бабушку трудно было провести, а уж тем более сбить с железного курса моего воспитания.

– Не морочь мне голову, Лера! – строго пресекала она мои расспросы, принимая их за хитрые уловки. – Я уже в таком возрасте, когда мне можно есть и пить абсолютно все. И вообще позволительно делать то, что заблагорассудится. А вот ты, в свои пятнадцать лет, еще юна, неопытна и довольно рассеяна. А потому нуждаешься в контроле взрослых. И раз уж Ирине постоянно некогда воспитывать собственных дочерей, эту миссию беру на себя я. Так что давай рассказывай, как там у тебя в школе, что с успеваемостью?

И я послушно перечисляла свои отметки, но бабушке и этого было мало: приходилось подробно описывать, какие темы мы сейчас проходим по каждому предмету, когда планируются контрольные работы и так далее и тому подобное. Иногда я с грустью вспоминала те идиллические времена, когда столь пристального бабушкиного внимания к моей учебе не было и в помине и мы почти мирно обсуждали очередную прочитанную книгу, неспешно прогуливаясь по городскому бульвару, словно две аристократки. Когда же бабушка особенно усердствовала в своих нравоучениях, я ностальгировала даже по тем мрачным дням, когда мы обе просто молчали, сидя в полутемной квартире и скорбя по дедушке, думая о гораздо более важных вещах, чем о моих школьных оценках и предстоящих контрольных.

– Ну, зато вы вместе вылезли из жуткой депрессии и теперь крепко связаны друг с другом, – любила заметить Ника, когда я жаловалась ей на чрезмерную бабушкину опеку. – И потом: что тут такого, Лер? Даже и хорошо, что бабуля учит тебя жизни.

– Тебе легко говорить, – возмущалась я, – ни мама, ни бабушка не осаждают тебя вечными допросами…

– Да просто в этом нет совершенно никакой необходимости, – невозмутимо пожимала плечами Ника. – Я и сама знаю, что надо учиться, учиться и учиться. А вот ты у нас не совсем правильный ребенок, периодически сбиваешься с верного курса.

Что ж, спорить с этим было трудно. Я действительно иногда будто выпадала из ритма привычной для всех жизни и не очень-то соответствовала образу прилежной девочки, в отличие от Ники, которая с самого детства была гораздо более ответственной, целеустремленной и организованной, чем я. Бабушка и раньше частенько ставила мне старшую сестру в пример, а теперь и вовсе возвела ее в ранг образцовой внучки и ученицы, равняться на которую должен каждый, кто хочет чего-то добиться в жизни. Более того, из-за невероятного рвения к знаниям и умения грамотно выражать свои мысли Ника стала для бабушки непререкаемым авторитетом: к ней она всегда прислушивалась и никогда не спорила. А вот со мной – постоянно.

– Ничего, доченька, ты не сердись на нее, – утешала меня мама, с которой бабушка тоже частенько устраивала словесные перепалки, – она ворчунья та еще, но ведь «пилит» тебя без злобы, а лишь для проформы. Ты же знаешь, бабушка и с дедом так своеобразно общалась, любила пожурить его за какую-нибудь мелочь, такой уж у нее характер, что поделать. А намерения у нее благие, поверь. Просто она хочет, чтобы ты выбрала в жизни правильный путь, с отличием окончила школу, получила высшее образование и затем хорошо зарабатывала, а не горбатилась за швейной машинкой, как я…

Мама говорила этой с легкой грустью, и я понимала, почему. У нее была тяжелая работа: чтобы обеспечивать нас с Никой на достойном уровне, маме приходилось шить чужим людям костюмы и платья чуть ли не круглыми сутками, ведь наш отец после развода платил алименты только поначалу, а потом и думать забыл о какой-либо помощи собственным дочерям, да и вообще давно не появлялся в нашей жизни.

Тянуть финансово нашу семью выпало целиком и полностью маме, и она по-прежнему поздно возвращалась из швейного ателье, но теперь приходила домой довольная, улыбчивая, сияющая, с охапками цветов, которых с каждым днем в нашей квартире становилось все больше и больше. Вот и сегодня вечером эта коллекция пополнилась очередным благоухающим букетом, который мама застенчиво показала нам с Никой, заглянув перед сном в нашу комнату, и, ничего не объясняя, отправилась к себе в зал спать.

– Ник, у мамы кто-то появился? – тихо спросила я сестру, примерно догадываясь, почему наш дом постепенно превращается в ботанический сад.

– Все признаки налицо, – заговорщически улыбнулась Ника, понизив голос, чтобы за стеной мама не услышала наш разговор.

– А ты его видела? Ну, этого мужчину, который маму цветами осыпает? – шепотом произнесла я.

– Нет, я вообще понятия не имею, что это за тип, – слегка задумавшись, хмыкнула сестра и пожала плечами. – Но тип явно вполне воспитанный, романтичный и наверняка не бедный, раз так щедро одаривает маму дорогущими букетами. И нас с тобой заодно, – хихикнула Ника, метнув взгляд на наши прикроватные тумбочки, где стояли две вазы: рядом с кроватью Ники – с нежно-розовыми пышными гортензиями, а около моей постели – с шикарными тюльпанами с разноцветными лепестками.

Цветы эти, конечно, были подарены тоже маме, а не нам с сестрой, но в зале уже не хватало места для ваз и трехлитровых банок с разнообразными букетами, поэтому Ника утащила парочку особенно красивых в нашу комнату. Разглядывая причудливые тюльпаны, я все пыталась представить маминого кавалера. Мне казалось, что он должен быть непременно таким же приятным, необычным и радужным, что ли, как эти яркие переливчатые лепестки. А еще – добрым, веселым и очень легким в общении. Душа наполнялась каким-то светлым чувством: я была уверена, что с таким человеком мы с Никой обязательно поладим, ну а мама наконец будет счастлива. Мне очень хотелось в это верить.