Ева Стелла Ловушка

Глава первая

Сентябрьский дождь барабанил по огромным панорамным окнам переговорной комнаты в башне «Меркурий», и каждая капля, сползая по закаленному стеклу, оставляла за собой мутный след, похожий на дорожку улитки, - серый, дрожащий, нерешительный.

Полдень уже миновал, но небо над Москвой казалось выцветшей фотографией, где все цвета смешались в однородную массу, и даже золотые буквы на фасаде напротив не могли пробиться сквозь эту пелену. Часы на стене, массивный антикварный хронометр с боем, который достался этой компании еще от деда нынешнего владельца, показывали ровно четырнадцать ноль семь, и каждая секунда его механического хода отдавалась в висках Максима Громова тупой, пульсирующей болью.

Он сидел на предпоследнем стуле длинного овального стола из полированного дуба, того самого, что пахнет пылью и дорогим воском, и смотрел, как его собственные пальцы - длинные, с аккуратными ногтями, привыкшие к клавишам рояля и кнопкам телефона - бессознательно теребят край папки с золотым тиснением. Кожа на кончиках пальцев была сухой, чуть шершавой - верный признак начинающегося стресса, который он всегда узнавал по этому безобидному, но навязчивому ощущению, будто он касается наждачной бумаги.

- Мы собрались здесь, - произнес адвокат Вячеслав Борисович, и его голос, низкий, с легкой хрипотцой, разнесся по комнате тяжелыми, вязкими волнами, - чтобы зачитать последнюю волю Василия Петровича Громова.

Максим поднял глаза. Адвокат сидел во главе стола - грузный мужчина лет шестидесяти с одышкой, которую выдавал едва заметный свист в конце каждой фразы. Он носил очки в тонкой золотой оправе, сидевшие на его мясистом носу с такой уютной основательностью, будто врастали в кожу годами. Жакет его - дорогой, из мягкой шерсти, цвета воронова крыла - был расстегнут, и Максим заметил, как Вячеслав Борисович нервно поправляет галстук всякий раз, когда его взгляд падает на дверь. Он ждал кого-то. Или боялся, что кто-то войдет.

Максим перевел взгляд на других присутствующих. По правую руку от адвоката сидела его мать, Елизавета Петровна, женщина пятидесяти двух лет, сохранившая ту строгую, аристократичную красоту, которая досталась ей от бабки-немки и которую она поддерживала ежедневными процедурами и еженедельными визитами к косметологу. Ее губы были сжаты в тонкую линию - привычка, появившаяся у нее после смерти мужа, - и она смотрела в пространство перед собой с выражением ледяного спокойствия. Волнение выдавало лишь то, как ее правая рука сжимала перламутровую ручку стилуса до побеления костяшек. Она не плакала. Елизавета Петровна не позволяла себе слез в общественных местах - это было ниже ее достоинства.

Слева от матери, чуть поодаль, застыл Кирилл, его старший брат. Тридцать семь лет, лощеный, с вечным прищуром человека, привыкшего оценивать все вокруг на предмет выгоды. Он сидел откинувшись на спинку кресла, нога на ногу, и кончик его дорогого туфля марки «Джон Лобб» покачивался в такт каким-то внутренним ритмам, которые слышал только он. Кирилл теребил золотой перстень на безымянном пальце - подарок отца, полученный в двадцатипятилетие, - и в этом жесте Максим читал знакомое с детства нетерпение. Брат всегда хотел получить все и сразу, и любое ожидание было для него пыткой, даже если речь шла о чтении завещания, которое, как они оба подозревали, не принесет никому из них ничего нового.

Но был еще один человек в комнате. Женщина.

Максим заметил ее только сейчас, когда она чуть подалась вперед, чтобы поправить упавшую на лицо прядь длинных, цвета воронова крыла, волос. Она сидела в углу, почти у самой двери, на стуле, который явно был принесен сюда из приемной - низком, неудобном, с ободранной ножкой. И этот диссонанс - она, сидящая на дешевом стуле среди дуба и кожи, - заставил Максима замереть.

Она была красива. Не той холодной, музейной красотой его матери и не той агрессивной, глянцевой красотой, которую он привык видеть на обложках мужских журналов. Нет. Она была красива той опасной, хищной красотой, которая заставляет сердце пропускать удар, когда ты видишь ее в толпе, а потом, уже через минуту, ловишь себя на том, что не можешь вспомнить цвет ее глаз, потому что смотрел совсем не в них.

Ее глаза - и Максим все-таки заставил себя посмотреть именно туда - были ярко-зелеными, с золотыми крапинками у зрачков, и они смотрели на него с такой откровенной, неприкрытой насмешкой, что ему стало не по себе. Она улыбнулась - чуть заметно, одними уголками губ, - и этот жест был настолько быстрым, что если бы он моргнул, то пропустил бы его.

- Кто это? - прошептал Максим, наклоняясь к матери, но Елизавета Петровна даже не повернула головы.

- Это Алиса, - ответил вместо нее Кирилл, и голос его прозвучал с той сладкой, ядовитой интонацией, которую Максим ненавидел с детства, - наша... как бы это сказать... проблема. Или решение. Смотря как посмотреть.

- Заткнись, Кирилл, - рявкнул Максим, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он ненавидел, когда брат говорил загадками, ненавидел его вечную манеру наслаждаться чужой растерянностью.

- Джентельмены, - адвокат Вячеслав Борисович кашлянул в кулак, и этот звук прозвучал неестественно громко в тишине комнаты, - и леди. Прошу вас сосредоточиться на процедуре.

Максим снова перевел взгляд на ту, которую назвали Алисой. Она сидела очень прямо, но не так, как сидела его мать - с вызовом, с намеренной расслабленностью, которая была лишь маской. Максим заметил, как ее пальцы - длинные, с коротко остриженными ногтями без всякого покрытия - сжимают край ее собственной папки, которую она держала на коленях. Папка была дешевой, картонной, с выцветшей надписью «Дело № 174», и этот контраст с его кожаным, золотым переплетом заставил его нахмуриться.

В комнате стало тихо. Слышно было только, как дождь барабанит по стеклу, как где-то в коридоре звенит телефон, трубку которого никто не берет, и как тяжело, прерывисто дышит адвокат, собираясь с духом для важного объявления. За окном промелькнула чайка - серая, мокрая, призрачная, - и Максим на мгновение задумался, что она здесь делает, в центре Москвы, среди стекла и бетона. Может быть, сбилась с пути, как и он сейчас.

- Я, Василий Петрович Громов, - начал читать адвокат, и голос его преобразился, став официальным, казенным, - находясь в твердом уме и ясной памяти, излагаю мою последнюю волю...

Максим закрыл глаза на секунду и позволил себе провалиться в воспоминание.

Отец стоял на кухне их старого загородного дома, того самого, который был продан еще пять лет назад, и шумно наливал себе чай из заварочного чайника, толстостенного, гжельского, с синими цветами, которые его мать ненавидела, потому что они «не вписывались в интерьер». Василий Петрович был огромным мужчиной - не толстым, а именно огромным, кряжистым, с медвежьей статью и медвежьей же добродушной улыбкой, которая появлялась на его лице только тогда, когда он смотрел на младшего сына.

- Макс, - говорил отец, ставя перед ним кружку с чаем, которую он называл «мужской» из-за ее объема, - ты когда-нибудь поймешь, что жизнь - это не рояль. На рояле ты можешь нажать нужную клавишу и получить чистую ноту. В жизни нет клавиш. Есть только люди, которые постоянно наступают тебе на ноги, особенно те, кто должен любить тебя.

Максим тогда не понял - ему было двенадцать, мир казался ему простым и понятным, как гамма до-мажор. Отец вздохнул. Этот вздох - глубокий, из самой утробы - был похож на рычание большого зверя, который знает, что его время уходит.

- Обещай мне, - сказал Василий Петрович, беря сына за плечи и глядя ему прямо в глаза, - обещай, что никогда не позволишь деньгам управлять тобой. Деньги - это инструмент. Как твой рояль. Играй на них, но не давай играть собой.

Максим моргнул, возвращаясь в реальность, и понял, что адвокат уже перешел к главной части завещания, потому что голос его стал громче, настойчивее, и мать подалась вперед всем корпусом, словно собираясь броситься на чтеца.

- ...все движимое и недвижимое имущество, включая акции «Громов-Холдинга», долю в строительной компании «Фундамент» и пакет ценных бумаг, переходит в равных долях... - адвокат сделал паузу, чтобы перевести дух, и в этой паузе повисла такая тяжелая, вязкая тишина, что, казалось, ее можно было резать ножом, - ...моим сыновьям, Кириллу и Максиму.

Кирилл выдохнул - громко, облегченно, даже театрально, и его нога перестала покачиваться. Елизавета Петровна лишь слегка склонила голову, и Максим заметил, как дрогнула ее рука, сжимающая стилус. Он сам почувствовал, как невидимый груз сваливается с его плеч, хотя он и не надеялся на наследство - по крайней мере, не на это, не на такую огромную сумму, которая могла бы изменить все.

- Однако, - адвокат поднял палец, и этот жест был настолько театральным, что Максим чуть не усмехнулся, хотя внутри все сжалось от предчувствия, - в завещании есть одно условие. Особое условие.

Он надел очки - до этого они висели у него на шее на тонкой золотой цепочке, - и Максим увидел, как его глаза, близорукие, водянистые, бегают по строчкам в поисках нужного абзаца.

- Для того чтобы вступить в права наследования, - продолжил адвокат, и голос его дрогнул, - мои сыновья должны... как здесь сказано... заключить брак. С определенным лицом. В течение тридцати дней со дня моего ухода.

В комнате повисла тишина, которую можно было потрогать руками. Дождь за окном вдруг стал казаться оглушительным, и Максим слышал, как каждая капля разбивается о стекло с отчетливым, мокрым звуком. Он не мог дышать, а просто смотрел на адвоката, ожидая, что тот скажет, что это шутка, глупая, безвкусная шутка человека, который всегда любил подшучивать над своими сыновьями.

- Кто? - выдавил он из себя наконец, и голос его прозвучал чужим, хриплым, как будто он не разговаривал несколько дней.

Вячеслав Борисович медленно, торжественно обвел взглядом комнату и остановил его на женщине в углу.

- Алиса Соболева, - произнес он с таким видом, будто называл имя королевы, - внучка старого друга покойного, Сергея Васильевича Соболева. Она должна стать женой одного из сыновей Громовых, чтобы брак был признан действительным и наследство было распределено согласно воле покойного.

Максим перевел взгляд на Алису. Она не смотрела на него. Она смотрела на адвоката, и выражение ее лица было совершенно невозмутимым, словно она знала о содержании завещания уже давно. И только когда она скосила на него глаза - на долю секунды, - он прочитал в них насмешку. Вызов. И что-то еще, что он не мог определить, что-то древнее и опасное, как запах озона перед грозой.

- Это бред, - выдохнул Максим, вставая со стула так резко, что он отъехал на полметра и с глухим стуком ударился о стену, - это абсурд! Отец не мог! Он бы никогда...

- Максим, сядь, - ледяным тоном произнесла мать, но он не слышал ее. Он смотрел на Алису, которая все еще сидела, сложив руки на коленях, и в ее позе была такая спокойная, ленивая уверенность пантеры, что он заскрежетал зубами.

- Мой брат, - начал Кирилл, и Максим услышал в его голосе тот же ядовитый, приторный мед, который он так ненавидел, - я уже помолвлен с Анжеликой, дочерью Кравцова. Это решенный вопрос. Договоренность на уровне совета директоров. Так что, дорогой братец, жребий пал на тебя. - Он хмыкнул, и в этом хмыканье было такое торжествующее злорадство, что Максиму захотелось ударить его. - Поздравляю. Ты, кажется, всегда мечтал о яркой и бурной семейной жизни.

- Заткнись, Кирилл, - повторил Максим, чувствуя, как в висках пульсирует кровь, а пальцы сжимаются в кулаки, но он заставил себя сесть и перевел дыхание, потому что знал: вспышки гнева ни к чему не приведут.

Адвокат откашлялся, и этот звук прозвучал как выстрел в тишине.

- Я должен добавить, что в завещании также указано, что брак должен быть зарегистрирован в течение тридцати дней, и... как здесь сказано... - Вячеслав Борисович снова перечитал строчку и покраснел, - « во время брака сыновья должны проживать совместно с избранницей в доме покойного в Серебряном Бору в течение одного года. В случае развода или раздельного проживания раньше этого срока, все права наследования аннулируются, и все состояние переходит в благотворительный фонд для бездомных животных».

Кирилл засмеялся - громко, нарочито, и Максим увидел, как на губах матери застыла такая же ледяная усмешка. Он чувствовал, что все это - какой-то дурной сон, в который он попал, сам того не желая. И в центре этого сна была она - эта Алиса, с зелеными глазами, в которых горел насмешливый огонь, и с улыбкой, которую он хотел стереть с ее лица собственными руками.

- Ну, - произнесла Алиса, и голос ее, низкий, с легкой хрипотцой, разнесся по комнате, - похоже, нам нужно обсудить детали нашей... помолвки. Или ты собираешься отказываться от миллиардов, господин Громов?

Она встала - плавно, бесшумно, как кошка, - и Максим заметил, что она высокая, почти одного роста с ним, что у нее очень длинная, изящная шея, и гордая, королевская осанка. Он на мгновение забыл, как дышать.

- Я не собираюсь жениться на тебе, - ответил он, но голос его дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь, которую она, конечно же, заметила по тому, как дернулся уголок ее губ, - это бред. Я найду способ обойти это.

- О, ты можешь попытаться, - сказала она, подходя к столу и кладя на него свою дешевую картонную папку, - но твой отец был умным человеком. Он все предусмотрел. Даже пункт о том, что если брак не состоится в течение тридцати дней... - она выдержала паузу и посмотрела на адвоката, - ...ты теряешь право голоса в совете директоров. А голосование по слиянию с «Транс-Газом» назначено на следующую среду. Так что у тебя, дорогой женишок, не так много времени, чтобы строить из себя гордого и неприступного.

Максим перевел взгляд на адвоката, и тот, смущенно покашляв, подтвердил:

- Да... это действительно так. Пункт 17.2, приложение «Г». Он вступает в силу автоматически в случае невыполнения условий завещания.

«Черт, черт, черт», - пронеслось в голове Максима, и он почувствовал, как мир переворачивается с ног на голову. Он всегда думал, что отец просто добрый, смешной медведь, который любит розыгрыши. Но этот розыгрыш был жестоким, беспощадным, рассчитанным на то, чтобы загнать его в угол, лишить выбора, заставить сделать то, что он ненавидел больше всего - быть управляемым, быть частью чужой игры.

Он вышел из переговорной не оглядываясь, и дверь за ним закрылась с мягким, гидравлическим щелчком. Коридор тонул в сером свете, и он прислонился лбом к прохладной мраморной стене, чувствуя, как в груди разрастается жар, а в голове - хаос. Пахло здесь стерильной чистотой, лимонным освежителем и кофе, который варили в автомате на первом этаже. Этот запах был таким обыденным, домашним, что он почти рассмеялся.

Но смех застрял в горле, потому что он услышал шаги за спиной.

Мягкие, почти неслышные шаги, но он знал, кто это, еще до того, как обернулся.

- Уходишь? - спросила Алиса, прислонившись к стене на расстоянии вытянутой руки, и он заметил, что ее лицо изменилось - насмешка куда-то ушла, и в глазах было что-то похожее на усталость. - Или ты действительно надеешься, что это все само рассосется?

- Отойди, - сказал он, чувствуя, как его голос становится низким, почти угрожающим, - я не хочу с тобой разговаривать.

- А со мной разговаривать необязательно, - пожала она плечами, и этот жест был таким естественным, таким свободным, что он снова нахмурился, - но ты должен понять одну вещь. Я тоже не в восторге от этого брака. Я вообще не хочу замуж. И уж точно не за наглого, избалованного мажора, который считает, что ему всё должно доставаться даром. Но у меня есть свои причины, чтобы участвовать в этом спектакле. И если ты думаешь, что я буду играть роль покорной женушки, которая ждет тебя у камина с ужином... - она усмехнулась, и эта усмешка заставила его кровь закипеть, - то ошибаешься.

- Какие, к черту, причины? - выдавил он сквозь зубы, не выдержав, и шагнул к ней на шаг, сокращая расстояние, так что теперь между ними оставалось несколько сантиметров и запах ее духов - сладких, с нотами корицы и апельсина, которые он ненавидел до этого момента, а сейчас они кружили ему голову, - ты продажная девка, которая хочет получить кусок от чужого наследства, верно?

Алиса не отступила. Она подняла на него свои зеленые глаза, и в них больше не было насмешки - только ледяная, злая ярость, которую она сдерживала с огромным усилием.

- Ты ничего не знаешь, Максим Громов, - ответила она тихо, и в голосе ее прозвучало что-то такое, что заставило его замереть, - ты просто избалованный ребенок, которому никогда не отказывали. Но у меня есть долг перед твоим отцом. И я его выполню. Даже если для этого мне придется выйти замуж за такое ничтожество, как ты.

Она развернулась и ушла так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя только запах корицы и апельсинов, который, казалось, пропитал стены и воздух. Дождь за окном все еще барабанил, а он стоял, не в силах пошевелиться, слушая, как где-то далеко внизу сигналит машина и как его собственное сердце бьется о ребра, как загнанный зверь.

Он ненавидел ее. Впервые в жизни он встретил женщину, которая заставляла его чувствовать себя маленьким и беспомощным, и это бесило его до боли в зубах. Но почему-то, когда он закрыл глаза, он увидел ее лицо - не насмешливое, а то, которое мелькнуло на мгновение, уставшее, почти испуганное, и этот образ преследовал его весь путь до дома, пока дождь за окнами такси превращал город в размытую акварель, где не было четких линий и только его собственные мысли были кристально ясными.

«Ты ничего не знаешь», - сказала она. И черт бы ее побрал, он понял, что она была права. Он ничего не знал. Ни о ней, ни об отце, ни о том, во что он ввязался.

Глава вторая

Дом в Серебряном Бору встретил его запахом старого дерева и воска.

Максим стоял в прихожей, стряхивая капли дождя с плаща, который промок насквозь, потому что он не взял зонт, и смотрел на длинный коридор, уходивший в полумрак, где старые лампы с абажурами из цветного стекла отбрасывали на стены узоры, похожие на застывшие тени.

Здесь было все так же, как при жизни отца: тяжелые дубовые двери, резные, с латунными ручками, которые он помнил с детства, когда был еще достаточно маленьким, чтобы не доставать до них макушкой, и когда ему казалось, что эти двери ведут в миры, полные тайн и приключений.

Паркетный пол, уложенный елочкой, слегка поскрипывал под ногами, и этот звук - скрип, который он слышал всю свою жизнь, - был одновременно успокаивающим и тревожным, потому что он напоминал ему о шагах отца, который всегда возвращался поздно вечером и проходил по этому коридору, и Максим часто просыпался от этого скрипа и знал, что отец пришел, что все хорошо.

Он прошел в гостиную, и в нос ударил запах сырости - наверное, протекала крыша где-то в восточном крыле, и дождь, этот проклятый, бесконечный сентябрьский дождь, делал свое дело, проникая в каждую щель и наполняя дом влагой, которая оседала на стенах и мебели, как невидимый саван.

Он сел в глубокое кожаное кресло, которое отец называл «своим троном», и закрыл глаза, позволяя себе провалиться в тишину. Где-то тикали старые напольные часы, те самые, с кукушкой, которую отец чинил каждую весну, снимая механизм и смазывая каждую шестеренку. Их монотонный звук был похож на убаюкивающий колыбельную, под которую он засыпал в детстве, когда отец сидел рядом и читал ему вслух приключенческие романы.

Но уснуть не получалось. Мысли метались, как мотыльки вокруг лампы, и каждая из них обжигала его, оставляя на коже невидимые ожоги. Он вспомнил себя в пятнадцать лет, когда впервые влюбился в свою учительницу музыки, Анастасию Павловну. Высокую блондинку с усталым лицом и такими тонкими, изящными пальцами, что казалось, они были созданы только для того, чтобы касаться клавиш, а не для грубой жизни. Он ходил на ее уроки каждый день, выучил Шопена и Брамса наизусть, слушал ее голос - низкий, чуть надтреснутый, с легкой картавостью, которая делала его особенным. Он думал о том, как было бы хорошо сидеть с ней вечером в этой гостиной и слушать старые пластинки, которые собирал отец, смотреть, как пламя в камине отражается в ее глазах, и молчать, потому что слова были бы лишними.

Но она ушла. Собрала вещи и уехала в Германию с каким-то музыкантом, который играл на гитаре и пел не в ноты, оставила его с разбитым сердцем и чувством, что он недостаточно хорош.

Он помнил ту осень - холодную, тоскливую, - когда он ходил по этому дому и не находил себе места, садился за рояль и играл одни и те же грустные аккорды, пока пальцы не начинали болеть, а мать не кричала из соседней комнаты, чтобы он прекратил этот шум. Отец тогда нашел его на чердаке, в старом кресле с разъезжающимися ножками, которое они собирались выбросить, но так и не выбросили, и сел рядом, ничего не спрашивая, просто положил руку ему на плечо и сидел молча. Они сидели в темноте почти час, и только когда Максим начал засыпать, Василий Петрович заговорил.

- Любовь - это всегда выбор, сын, - сказал он, и голос его был тихим, но твердым, - ты выбираешь страдать или идти дальше. Но если ты решишь страдать, не делай это привычкой. Привычка страдать - это как привычка пить. Сначала помогает, потом убивает тебя изнутри, превращая в тень человека, которым ты был.

Тогда он не понял. Сейчас - начинал понимать, и это понимание было горьким, как хина, которую мать заставляла его пить при простуде, и он ненавидел этот вкус так же сильно, как ненавидел свою беспомощность перед прошлым.

Максим открыл глаза и посмотрел на часы. Девятнадцать тридцать. Дождь за окнами не прекращался, и свет от уличного фонаря просачивался сквозь занавески, отбрасывая на пол длинные, дрожащие тени, похожие на пальцы, которые тянутся к нему, чтобы схватить его и утащить в темноту. Он поежился и встал, решив осмотреть дом, потому что бездействие было невыносимым, и ему нужно было чем-то занять руки, чтобы не думать о ней, о ее глазах, о ее голосе.

Он прошел через столовую, где запах воска смешивался с запахом пыли и старого серебра, которое его мать никогда не использовала, но всегда настаивала, чтобы оно было начищено до блеска. Он остановился у большого зеркала в резной раме, которая была сделана из дуба и покрыта лаком так, что дерево казалось живым, дышащим. В отражении увидел свое лицо: усталое, с темными кругами под глазами, которые он не заметил утром, и с твердой, упрямой складкой между бровей, унаследованной от отца. С этой складкой он выглядел старше своих тридцати пяти лет, как человек, который уже слишком много видел и слишком мало чувствовал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.