Ева Райман Условия ночи

Глава 1. Тени в баре «Обсидиан»

Дождь начался внезапно, превратив вечерний город в размытое акварельное полотно, где огни фонарей растекались золотыми полосами по мокрому асфальту. Алина Вершинина стояла у панорамного окна сорокового этажа отеля «Гранд Меридиан» и наблюдала, как капли воды бегут по стеклу, оставляя за собой извилистые следы, похожие на карты несуществующих стран.

В отражении стекла она видела женщину, которую другие описывали бы словом «успешная». А сама Алина думала о себе иначе – «уставшая». Двадцать восемь лет. Партнер международной консалтинговой фирмы «Вершинина и партнеры». В списке журнала «Форбс» «30 до 30» три года подряд. И сегодня она закрыла сделку, которую конкуренты называли невозможной – слияние с немецким концерном стоимостью в двести миллионов евро. Ей следовало чувствовать триумф. Вместо этого она чувствовала лишь звенящую пустоту, которая поселилась где-то под ребрами и медленно распространялась по всему телу, как холодный яд.

Алина поднесла к губам бокал с вином. Каберне Совиньон урожая две тысячи восемнадцатого года, выдержанное в дубовых бочках. Дорогое. Изысканное. Совершенно безвкусное сейчас, когда вино нагрелось и потеряло свои нюансы. Она поморщилась и поставила бокал на тумбочку рядом с кроватью. Зеркало в прихожей, в которое она старалась не смотреть последние несколько часов, безжалостно констатировало факты: идеальная укладка, над которой стилист трудился сорок минут, слегка растрепалась. Темные волосы, обычно собранные в безупречный пучок, выбивались отдельными прядями, обрамляя лицо. Под глазами залегли тени, которые не смог бы скрыть никакой консилер, даже самый дорогой из тех, что она покупала в бутиках на Елисейских полях. Но во взгляде все еще горел тот самый холодный огонь, который заставлял опытных директоров нервничать на переговорах, а конкурентов – искать компромат в ее прошлом.

Алина подошла к зеркалу и внимательно осмотрела свое отражение. Высокие скулы, унаследованные от матери-француженки. Темно-карие глаза, почти черные, которые отец называл «глазами хищника». Прямой нос с едва заметной горбинкой – единственная «несовершенная» черта, которую она никогда не хотела исправлять. Она не говорила вслух уже несколько дней, если не считать коротких команд на переговорах и сухих ответов ассистенту. В номере было слишком тихо. Слишком стерильно. Слишком… пусто. Она открыла мини-бар, посмотрела на ряды бутылок и закрыла обратно. Алкоголь не поможет. Никогда не помогал. В те редкие моменты, когда она позволяла себе выпить лишнего, на следующее утро приходилось расплачиваться головной болью и чувством вины за потерю контроля. А контроль был единственным, что у нее оставалось.

Алина прошла в ванную комнату, включила воду. Горячая струя ударилась о фарфор, поднимая пар. Она посмотрела на свое отражение в запотевшем зеркале и вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз смеялась. Настоящим смехом. Не вежливой улыбкой на переговорах, не саркастическим смешком над чьей-то глупостью, а искренним, беззаботным смехом. Пять лет? Десять? Она попыталась вспомнить и не смогла.

– Черт возьми, – прошептала Алина, выключая воду. Ей нужно было выбраться отсюда. Из этого номера. Из этого отеля. Из этого города, который она знала до последнего переулка, но который никогда не чувствовала своим домом.

Алина вернулась в спальню и подошла к окну. Дождь усилился, барабаня по стеклу так, словно хотел пробиться внутрь. Город внизу жил своей жизнью – огни машин скользили по мокрым улицам, в ресторанах горели окна, где-то играла музыка, которую она не могла услышать с сорокового этажа. Ей было двадцать восемь лет. Она была богата, успешна, уважаема. И совершенно, абсолютно одинока.

Алина достала из шкафа черный шелковый халат – подарок какой-то клиентки, которую она даже не помнила. Надела его поверх рубашки и юбки, не раздеваясь. Потом набросила длинный тренч цвета верблюжьей шерсти – классика, которая никогда не выходила из моды, как и она сама. Туфли на шпильке – черные лаковые «Лубутен» с характерной красной подошвой. Даже в баре отеля она не могла позволить себе выглядеть расслабленной. Броня должна оставаться на месте. Всегда. Она взяла маленькую сумочку «Эрмес», проверила содержимое: телефон, ключи от номера, кредитная карта, помада. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы выдать ее уязвимость.

Алина вышла из номера, плотно закрыв за собой дверь. Замок щелкнул с характерным звуком, который означал, что теперь она заперта снаружи. Коридор был пуст. Толстый ковер приглушал шаги. Свет бра на стенах создавал уютный полумрак. Алина шла к лифту, чувствуя на спине невидимый взгляд камер наблюдения. В этом отеле не было слепых зон. Она знала – проверяла, когда выбирала место для проживания во время длительных командировок. Лифт бесшумно опустился на первый этаж. Двери разъехались, выпуская ее в полумрак лобби.

В это время суток – половина второго ночи – здесь было почти пусто. Лишь дежурный портье, молодой парень с усталыми глазами, дремал за стойкой, периодически встряхивая головой, чтобы не уснуть окончательно. Где-то в глубине зала играл пианист – тихий джаз, который не мешал, а лишь подчеркивал тишину. Алина направилась в бар «Обсидиан», скрытый за тяжелой бархатной портьерой бордового цвета в глубине холла. Она толкнула массивную дубовую дверь и шагнула внутрь. Внутри пахло дорогим деревом, кожей и едва уловимым ароматом цитрусовых – кто-то заказывал коктейль с лаймом. Джаз играл тихо, словно фоном для чьих-то мыслей, а не для разговоров. Свет был приглушенным – лампы на столах отбрасывали теплые, интимные круги на темный лак столешниц, оставляя остальное пространство в приятном полумраке.

И он был здесь. Алина заметила его сразу, хотя в баре, кроме бармена, полирующего бокалы, больше никого не было. Он сидел в дальнем углу, в глубоком кожаном кресле цвета горького шоколада, спиной к стене, лицом к залу. Поза человека, который не ждет удара, потому что уверен, что контролирует всё вокруг. Или потому, что ему все равно. Перед ним стоял стакан с янтарной жидкостью и льдом. Виски. Судя по цвету – односолодовый, выдержанный. Недешевый.

Алина колебалась секунду. Развернуться и уйти в номер? Заказать еду в номер и притвориться, что эта ночь ничем не отличается от сотен других? Но ноги сами понесли ее к стойке бара. Она села на высокий табурет, обитый черной кожей, стараясь держать спину прямо – привычка, от которой невозможно было избавиться даже сейчас.

– Что будете пить, мисс? – бармен улыбнулся профессионально-безликой улыбкой человека, который за годы работы видел все и удивляться перестал давно.

Алина на секунду задумалась. Ей хотелось чего-то крепкого. Горького. Того, что обожжет горло и заставит почувствовать хоть что-то, кроме этой звенящей пустоты.

– «Негрони», – произнесла она. – Без украшений. Без апельсина. Просто джин, кампари и вермут. Бармен кивнул, не задавая вопросов. Люди, которые заказывают «Негрони» без апельсина в два часа ночи, обычно не хотят разговаривать.

Пока он возился с бутылками, отмеряя идеальные пропорции, Алина почувствовала на себе взгляд. Тяжелый, осязаемый, как прикосновение теплой ладони к коже шеи. Она не обернулась сразу. Выдержала паузу, позволяя напряжению нарасти, как перед грозовым разрядом. В детстве она любила грозы – сидела у окна и считала секунды между вспышкой молнии и ударом грома. Чем больше секунд, тем дальше гроза. Чем безопаснее. Только затем, медленно, словно совершая ритуал, она повернула голову. Их взгляды встретились.

Ему было около тридцати пяти. Может, чуть больше. Темные волосы, чуть длиннее, чем позволял строгий дресс-код корпоративного мира, небрежно зачесаны назад – несколько прядей падало на лоб. Черная рубашка расстегнута на одну пуговицу слишком много – ровно настолько, чтобы было видно ямочку на грудине, но не настолько, чтобы выглядеть вульгарно. Но главное были глаза. Темные, почти черные, в них не было привычного любопытства или оценки, которую она видела в глазах мужчин на бесконечных деловых ужинах. Там было знание. Будто он уже видел, как она снимает туфли, как распускает волосы, как теряет контроль. Будто он знал все ее секреты, даже те, которые она не признавала сама.

Алина почувствовала, как по позвоночнику пробежал ток. Не страх. Предвкушение. Что-то древнее, инстинктивное, что заставило ее сердце забиться чуть быстрее. Он не отвел взгляд. Не смутился. Не попытался извиниться за то, что рассматривает незнакомку. Вместо этого медленно, с ленцой хищника, который никуда не торопится, поднял свой стакан и сделал глоток, не отрываясь от нее. Лед тихо звякнул о стекло. Это было вызовом. Бармен поставил перед Алиной коктейль. Рубиново-красный, густой, с идеальной пенкой на поверхности. Без дольки апельсина, как она и просила.

– Спасибо, – сказала она, но взяла бокал, не глядя на бармена.

– Вы выглядите так, будто только что выиграли войну, – голос незнакомца был низким, с легкой хрипотцой. Он не повысил тона, но в тишине бара каждое слово прозвучало отчетливо, словно упало на стол. – Или проиграли её. Граница иногда слишком тонка, чтобы ее заметить. Алина медленно повернулась к нему всем корпусом. Она не любила, когда к ней обращались без приглашения. Не любила, когда незнакомцы позволяли себе комментарии. Не любила терять контроль над ситуацией. Но сейчас гнев не вспыхнул. Вместо него возникло странное любопытство, смешанное с чем-то еще – признанием, что этот человек увидел то, что другие не замечали.

– А вы выглядите как человек, который любит делать выводы, не зная фактов, – парировала она, обхватывая ладонями прохладное стекло бокала. Конденсат собирался на стенках, оставляя влажные следы на ее коже. Незнакомец усмехнулся. Уголок его рта дрогнул, создавая ямочку на щеке, которая мгновенно сделала его лицо менее суровым и более… опасным. Потому что суровость можно предсказать, а опасность – никогда.

– Факты – это скучно, – он поднялся. Движение было плавным, текучим, словно он тренировался двигаться так годами. Он был высоким – метр девяносто, не меньше. Широким в плечах. Под тонкой тканью рубашки угадывалась сила – не перекачанная, как у тех, кто проводит слишком много времени в спортзале, а естественная, опасная. Он обошел стойку бара и остановился в двух шагах от нее. Не слишком близко, чтобы нарушить личное пространство, но достаточно, чтобы она почувствовала запах его парфюма. Сандал, табак и что-то морозное, как зимний воздух после снегопада. – Интуиция надежнее. Вы напряжены. Ваши плечи приподняты, даже когда вы сидите. Вы держите бокал так, будто это оружие, которое может спасти вам жизнь. И вы здесь одна, в два часа ночи, в городе, где у вас, вероятно, есть десятки деловых контактов, которым можно позвонить. Но вы не позвонили никому. Почему?

Алина сузила глаза. Он был чертовски точен. Каждое слово попадало в цель, как стрела опытного лучника.

– Может, я просто люблю одиночество, – произнесла она, но в ее голосе не было уверенности.

– Одиночество не заставляет женщину надевать туфли на шпильке, чтобы спуститься в пустой бар отеля, – он сделал шаг ближе. Теперь между ними было не больше метра. Воздух между ними словно наэлектризовался, заискрился. – Одиночество – это когда ты дома, в пижаме, с книгой. А это… – он обвел рукой бар, – …это побег. Или поиск. Вы ищете чего-то. Забыли, чего именно?

Алина почувствовала, как пересохло в горле. Ей хотелось сказать ему, чтобы он отошел. Хотелось напомнить, кто она такая. Хотелось поставить его на место одним холодным взглядом, как она делала это с сотрудниками, которые допускали ошибки в отчетах. Но слова застряли. В его глазах не было пошлости, не было дешевого интереса, не было желания произвести впечатление. Только глубокий, исследующий интерес. Он не оценивал её тело, не скользил взглядом по её формам. Он сканировал её суть, словно пытался прочитать невидимый текст.

– А вы? – спросила она, меняя тактику. Если он хочет играть в вопросы и ответы, она покажет ему, что тоже умеет эту игру. – Вы тоже ищете? Или просто прячетесь?

Он наклонился чуть ближе, опираясь локтем о стойку бара. Теперь его лицо было на одном уровне с её. Она видела золотистые крапинки в темной радужке его глаз, едва заметные шрамы над бровью, легкую щетину, которая делала его лицо грубее, мужественнее.

– Я жду, – прошептал он. Его дыхание коснулось её кожи, и Алина почувствовала, как по телу пробежали мурашки.

– Чего?

– Пока не знаю. Может, искры. Может, повода уехать из этого города завтра утром и никогда не возвращаться. А может… – он замолчал, и его взгляд скользнул по её губам, задержавшись на них дольше, чем позволяли приличия. В этом взгляде не было пошлости – было обещание. – …просто интересной истории. Той, которую можно рассказать у костра, когда все остальные истории уже рассказаны.

Алина сделала глоток коктейля. Горький вкус джина и кампари взорвался на языке, отрезвляя и одновременно дурманя. Идеальный баланс горечи и сладости, как и её жизнь.

– Истории стоят дорого, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Особенно те, которые начинаются в два часа ночи в баре отеля.

– У меня есть время, – он выпрямился, но не отошел. Его рука лежала на стойке, пальцы были длинными, с коротко стриженными ногтями. Рядом с её рукой. Кожа к коже их не касалась, но тепло исходило от него волнами, и Алина чувствовала это тепло, как чувствуют приближение грозы по изменению давления. – Меня зовут Марк.

Она могла соврать. Могла назвать вымышленное имя – у неё было несколько таких, для разных ситуаций. Могла встать и уйти, сделать вид, что не расслышала. Это было бы разумно. Безопасно. Предсказуемо. Алина всегда была разумной. Она строила карьеру на расчетах и рисках, просчитанных до процента. Каждый шаг был взвешен, каждое решение обдумано. Импульсивность – это для других. Для тех, кто может позволить себе ошибки. Но сейчас расчеты не работали. Логика молчала. И что-то древнее, иррациональное, то, что она так долго подавляла, требовало выхода.

– Алина, – произнесла она. Свое настоящее имя. Не «Алина Викторовна», как в документах. Не «мисс Вершинина», как обращались клиенты. Просто Алина.

– Алина, – он повторил её имя, будто пробуя его на вкус. Звук её имени в его исполнении прозвучал иначе. Глубже. Интимнее. Словно он произносил не просто имя, а заклинание. – Красивое имя. Твердое. Как и вы.

– Вы всегда так навязчивы с незнакомками в баре? – в её голосе прозвучала сталь, но это была сталь, которая не отталкивала, а приглашала к бою.

– Только с теми, кто смотрит на дождь так, будто хочет, чтобы он смыл весь мир до основания, – Марк протянул руку. Не к ней, а к её бокалу. Он аккуратно, почти не касаясь её пальцев, передвинул салфетку, которая съехала на край. Его мизинец на долю секунды задел её запястье. Контакт был мгновенным. Короткое замыкание. Алина вздрогнула, и он это заметил. В его глазах вспыхнул удовлетворенный огонь охотника, который видит, как добыча реагирует на его присутствие.

– Вы дрожите, Алина. Здесь не холодно.

– Это от джина, – солгала она.

– Нет, – он покачал головой, и прядь темных волос упала ему на лоб. – Это от того, что вы поняли: ночь только начинается. И сценарий, который вы написали для себя сегодня, больше не действителен. Правила изменились.

Он оттолкнулся от стойки и сделал шаг назад, давая ей пространство для дыхания. Для отступления. Для выбора. Но напряжение не спало, оно сгустилось, став вязким, как мед, как воздух перед грозой.

– Я сижу за тем столиком, – кивнул он в угол, где стояло его кресло. – Если вы решите, что война действительно закончена и вам нужно перемирие… присоединяйтесь. Если нет… – он поднял свой стакан в прощальном тосте, и лед тихо звякнул о стекло. – …тогда просто наслаждайтесь дождем. Он действительно красивый сегодня.

Марк развернулся и пошел к своему месту. Алина смотрела ему в спину. Она видела, как напряглись мышцы под рубашкой, как уверенно он ступал по паркету, как его плечи расправлены. Он не оглянулся. Не проверил, смотрит ли она. Он был уверен, что она сделает выбор. Уверен настолько, что это не требовало проверки. И это бесило её больше всего.

Алина допила коктейль. Лед звякнул о стекло, когда она наклонила бокал слишком сильно. В голове пульсировала мысль, четкая и ясная: уйди в номер, ляг спать, завтра самолет в Лондон, важная встреча с новыми инвесторами, репутация, контроль, безопасность. Она посмотрела на окно. Дождь усилился, стекая по стеклу бесконечными потоками. Город плыл в серой дымке, превращаясь в импрессионистскую картину. Она посмотрела на угол, где сидел он.

Марк достал зажигалку – старую, металлическую, с гравировкой, которую она не могла разглядеть с такого расстояния. Он не закурил, просто поиграл ею в пальцах, щелкая крышкой. Щелк. Щелк. Щелк. Ритмично, как метроном. Он ждал. Не давил. Не смотрел в её сторону. Просто был.

Алина медленно слезла с табурета. Каблуки стукнули по полу, эхом разлетевшись по залу. Бармен посмотрел на неё с немым вопросом в глазах, но она лишь мотнула головой, отказываясь от добавки. Она сделала первый шаг. Потом второй. Шелк халата шуршал при движении, напоминая о том, что под ним нет ничего, кроме неё самой и тонкой рубашки. Эта мысль обожгла кожу, заставив соски напрячься.

Когда она подошла к его столику, Марк поднял глаза. В них не было удивления. Не было триумфа. Только то самое знание, которое она видела раньше. И что-то еще – облегчение?

– Перемирие? – спросил он тихо. Его голос был ниже, чем раньше, интимнее.

Алина остановилась рядом с его креслом. Она могла сесть напротив – за столом было два кресла. Могла уйти, сославшись на внезапное изменение планов. Вместо этого она положила ладонь на спинку его кресла, наклонившись к нему. Теперь они были на опасном расстоянии. Она чувствовала его дыхание, запах его кожи, тепло, исходящее от его тела.

– Я не заключаю перемирий, Марк, – прошептала она, и в её голосе впервые за ночь прозвучала настоящая, живая нотка. Не сталь, не лед, а что-то человеческое. – Я диктую условия.

Марк медленно улыбнулся. Это была улыбка волка, который загнал добычу в угол, но решил дать ей иллюзию выбора. Или, может, это была улыбка человека, который наконец нашел то, что искал.

– Я люблю сложные условия, Алина, – он отставил стакан в сторону и положил руки на подлокотники, готовый подняться. Его движения были экономными, точными. – Но предупреждаю: я плохой слушатель. Я предпочитаю действовать.

Воздух между ними стал густым, почти невидимым, как туман. Алина поняла, что сделка, которую она закрыла днем, была детской игрой по сравнению с тем, что начиналось сейчас. Она не знала, кто он. Не знала, зачем он здесь. Не знала, чем это закончится. Знакомством на одну ночь? Опасностью? Или чем-то, что перевернет её упорядоченный мир до основания? Она выпрямилась, и её взгляд скользнул по его губам – полным, чувственным, с едва заметным шрамом в уголке.

– Тогда начните с того, что расскажите мне, почему вы на самом деле здесь, – сказала она. Не «в этом баре», а «здесь». В этом городе. В этой стране. В её жизни.

Марк встал. Он возвышался над ней, заслоняя свет лампы. Тень накрыла её, но внутри стало жарко, словно включили невидимое отопление.

– Я здесь, потому что почувствовал запах грозы, – он протянул руку, и на этот раз не убрал её. Его пальцы коснулись её локтя, легко, почти невесомо, но Алина почувствовала, как мышцы напряглись под шелком. – И я оказался прав. Гроза началась.

Он не отпустил её руку. Он сделал шаг, сокращая дистанцию до нуля. Теперь она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, видела, как расширяются его зрачки.

– Пойдемте, – сказал он не как вопрос, а как утверждение. Как приказ, который она могла выполнить или отвергнуть. – Здесь слишком шумно.

– Куда? – выдохнула она, хотя уже знала ответ. Уже приняла решение, еще не осознав его полностью.

Марк наклонился к её уху. Его губы почти коснулись мочки, и Алина почувствовала, как по телу пробежала дрожь.

– Туда, где дождь не сможет нас разлучить. Где никто не найдет нас, если не захочет быть найденным.

Алина закрыла глаза на секунду. Контроль ускользал, как песок сквозь пальцы. Она чувствовала это физически – словно что-то внутри неё разжимало кулак, отпускало вожжи. И впервые за долгие годы ей не хотелось его удерживать. Не хотелось бороться. Не хотелось быть сильной.

– Ведите, – сказала она. И это было не согласие. Это была капитуляция.

И когда они пошли к лифту, их шаги звучали в унисон, словно начало нового, неизведанного ритма, под который им предстояло танцевать эту ночь. Алина не знала, что этот ритм изменит её жизнь навсегда. Не знала, что после этой ночи уже невозможно будет вернуться к той женщине, которая стояла у окна и считала себя одинокой. Двери лифта закрылись, отрезая их от остального мира, оставляя только отражение двух силуэтов в полированной стали и электрическое напряжение, которое вот-вот должно было превратиться в огонь. Алина смотрела на цифры этажей, которые менялись одна за другой. Пять… шесть… семь… Она не знала, что на двадцать втором этаже в этот самый момент кто-то смотрел на мониторы камер наблюдения и отмечал про себя: «Объект 7 и неизвестный мужчина. Направление – верхние этажи. Зафиксировать».

Но это было уже начало другой истории.

Глава 2. Лифт и тишина

Двери лифта сомкнулись с мягким щелчком, отрезая их от полумрака бара «Обсидиан». В кабине было ярко, почти стерильно светло – холодные светодиодные панели заливали пространство безжалостным белым светом, и это резко контрастировало с интимной тьмой, которую они только что покинули. Алина почувствовала себя обнаженной. Не физически – её тело было скрыто под слоями ткани: шелковый халат, тонкая рубашка, юбка-карандаш, тренч. Но она чувствовала себя так, словно Марк видел её насквозь. Словно его взгляд проникал сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь все те защитные слои, которые она строила годами, и добирался до самой сути.

Она стояла спиной к зеркальной стене кабины, стараясь не смотреть на свое отражение. Не хотела видеть, как её глаза блестят, как губы слегка приоткрыты, как пальцы нервно перебирают складку на рукаве. Не хотела признавать, что этот незнакомец, которого она знала всего полчаса, уже успел выбить её из колеи. Цифры этажей начали меняться на дисплее. Пять… шесть… семь… Лифт двигался плавно, почти бесшумно. Только едва слышный гул механизма напоминал о том, что они не висят в невесомости, а поднимаются вверх по стальному тросу, закрепленному где-то на крыше сорокаэтажного здания.

Марк стоял рядом. Не касаясь её. Не говоря ни слова. Но его присутствие заполняло всё пространство кабины, делая воздух густым, вязким, насыщенным. Алина чувствовала тепло, исходящее от его тела. Слышала его дыхание – ровное, спокойное, в контрасте с её собственным, чуть учащенным. Видела в отражении зеркальной стены его профиль: резкая линия носа, твердый подбородок, чуть приоткрытые губы. Она попыталась взять себя в руки. Включить тот холодный, расчетливый режим, который помогал ей на переговорах. Проанализировать ситуацию. Оценить риски. Принять взвешенное решение. Но мозг отказывался работать. Вместо логических цепочек в голове всплывали обрывки ощущений: запах его парфюма – сандал, табак, морозная свежесть; звук его голоса – низкий, с хрипотцой; прикосновение его мизинца к её запястью – легкое, почти невесомое, но вызвавшее реакцию, словно удар тока.

– Вы нервничаете, – констатировал Марк. Это не было вопросом. Утверждение. Спокойное, уверенное, без тени насмешки или злорадства. Алина подняла глаза и встретилась с его взглядом в отражении. Он смотрел не на неё, а на её двойника в стене напротив. Будто изучал, сравнивал, делал заметки.

– Я всегда контролирую ситуацию, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Но в её словах прозвучала нотка, которую она не планировала – вызов, смешанный с неуверенностью. Марк медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, затем вернулся к глазам.

– Контроль – это иллюзия, Алина, – произнес он тихо. Его голос в замкнутом пространстве лифта звучал еще глубже, еще интимнее. – Особенно здесь. Между землей и небом. В металлической коробке, которая висит на тросе. Мы полностью зависим от механизма. От электричества. От человека, который обслуживает этот лифт. От случая, в конце концов.

Алина фыркнула, пытаясь скрыть нарастающее напряжение.

– Вы философствуете? В лифте?

– Я констатирую факты, – он усмехнулся, и в его глазах мелькнули веселые искорки. – Вы предпочитаете думать, что управляете своей жизнью. Что каждый ваш шаг просчитан. Что вы выбираете, куда идти, с кем говорить, когда остановиться. Но что, если это не вы выбираете? Что, если это жизнь выбирает вас?